Глава 17. Между тем, что было, и тем, что осталось

Коноха ночью дышала ровно. Спокойно. Слишком спокойно, как это бывает перед тем, как что-то трескается. Луна висела над деревней бледным кругом и заливала тренировочную площадку холодным светом. Камни под ногами всё ещё хранили тепло. День ушёл, но не до конца. Акари сидела на перилах, покачивая ногой. Ночной ветер трепал кончики волос и немного отвлекал, но внутри всё равно было неспокойно. Что-то тянуло, царапало изнутри, не давало просто сидеть и молчать. Внизу Какаши опирался спиной о дерево и листал свою книжку. Расслабленно. Как будто ничего не происходит. Как будто мир не балансирует на тонкой грани. Он всегда так делает, подумала она. Прячется за страницами, когда уже всё понял. — Мне не нравится эта жеребьёвка, — сказала она. Голос вышел резче, чем хотелось. Слишком прямо. Какаши перевернул страницу, даже не подняв головы. — Какая именно? — протянул он. Акари сжала пальцы. — Та, где Саске достался Гаара. Какаши замер. Книга закрылась с тихим хлопком. Он поднял взгляд и посмотрел на неё внимательно. Не как наставник. Как человек, который видел слишком много и потому не торопится с выводами. — Ты считаешь, что он не справится? — Я считаю, что Гаара — не просто противник, — сказала она тише. — В нём пустота. И злость. Такие сражаются не ради победы. Она не добавила ничего больше. Не сказала, что это беспокойство застряло в ней глубже, чем должно. Что имя Саске отзывалось в груди слишком резко, почти болезненно. Какаши усмехнулся. — Забавно. Раньше ты не лезла в дела моих учеников. — Потому что раньше всё было… проще, — отрезала она. Он чуть склонил голову. — Или потому что вы с ним стали ближе? Акари резко выдохнула. — Не начинай, — бросила она. — У меня есть дела поважнее, чем любовные истории. Её взгляд скользнул по оранжевой обложке в его руках. — В отличие от тебя. — Ай, — хмыкнул Какаши. — Это было жестоко. Он помолчал. Потом сказал уже без улыбки: — Я присмотрю за Саске. Эти слова легли на неё тяжело и ровно. Не как утешение. Как обещание, за которое можно зацепиться. — Тогда я могу уходить. Какаши ничего не ответил. Просто снова открыл книгу. Акари спрыгнула с перил и растворилась в ночи. Ночь приняла её молча. Без вопросов. Она покидала Коноху тогда, когда даже тени ещё не проснулись. Где-то далеко, за крышами, небо только начинало сереть — робко, неохотно, будто тоже не хотело просыпаться. Фонари уже погасли, но солнце ещё не решилось подняться. Самый глухой час. Тот промежуток между ночью и утром, когда мир замирает, набирая воздух перед новым днём. Акари шла одна. Улицы были пустыми. Слишком тихими для деревни, которая никогда не спит по-настоящему. Каждый шаг отдавался от стен, но никто не выглянул из окон, никто не окликнул. Город ещё дышал сном — глубоким, тяжёлым, тем, из которого не хочется возвращаться. Она миновала пустую площадь. Прошла мимо закрытых ставней «Ичираку». Там, за прилавком, спал Теучи, не зная, что через несколько часов Наруто придёт и удивится, почему рамен не пахнет так аппетитно, как обычно. Обогнула тренировочную площадку номер семь. Мимо скамейки, где они иногда собирались по утрам. Мимо столба, к которому Какаши всегда привязывал свои сомнительные «я опоздал потому что…» объяснения. Никого. Только ветер. Только её шаги. Только дорога впереди — тёмная полоса, уходящая за ворота, в лес, в неизвестность. Дорога была знакомой до мелочей. Каждый поворот. Каждый камень. Каждая коряга у обочины, поросшая мхом. Она столько раз ходила здесь на миссии, что могла бы пройти с закрытыми глазами. Но сейчас всё чувствовалось иначе. Будто она шла не прочь, а куда-то глубже. Внутрь себя. Ворота остались за спиной через полчаса. Акари не обернулась. Не потому, что не хотела — потому что знала: если обернёшься, станет тяжелее. Коноха останется там, за плечом, тёплым пятном на карте памяти. А впереди — только лес, только граница, только работа. Она шла ровно. Дышала ровно. Считала шаги, чтобы не думать. Раз. Два. Три. Четыре. На пятом она поймала себя на том, что прислушивается — не раздастся ли сзади шаги? Не окликнет ли кто? Тишина.

***

Первые дни слились в одно длинное состояние. Боль. Усталость. Повтор. Она разбила лагерь в трёх переходах от границы, в старой заброшенной сторожке, которую нашла ещё года три назад. Место было гиблое — сырое, тёмное, с проваленной крышей и мышами в углах. Но крыша держалась над одним углом, а мыши быстро поняли, что с ней лучше не делить пространство. Акари не нуждалась в комфорте. Она нуждалась в тишине. В возможности слышать лес. В возможности чувствовать чакру за километры — свою, чужую, ту, что принадлежит змее. Каждое утро начиналось одинаково. Она вставала затемно. Умывалась ледяной водой из ручья. Жевала сухой паёк, не чувствуя вкуса. И выходила на поляну — ту самую, где трава была вытоптана её же ногами за эти дни. Снова и снова. Отрабатывала удары. До сбитых костяшек. До жжения в мышцах. До хриплого дыхания, которое приходилось буквально вытаскивать из груди, потому что лёгкие отказывались работать. Она била воздух. Бросала кунаи в стволы. Уклонялась от невидимых противников. Падала. Вставала. Снова била. Тело постепенно переставало быть хрупким. Сначала ушли лишние мысли. Потом — лишние движения. Потом — лишние сомнения. Оно становилось инструментом. Оружием. Чем-то, что подчинялось приказу, не тратя время на рефлексию. Тайдзюцу было честным. Оно не требовало слов. Не требовало объяснений. В нём не было места сомнениям — только скорость, только точность, только момент между «надо» и «сделано». Акари любила это чувство. Когда тело работает само. Когда не надо думать. Когда ты просто — движение. Но мысли всё равно приходили. Они приходили ночью, когда она сидела у костра и смотрела на огонь. Они приходили на рассвете, когда лес просыпался, а она — нет. Они приходили в минуты затишья, когда не надо было ни бить, ни уклоняться, ни слушать лес. Иногда — Какаши. Его полуулыбка. Его взгляд, который всегда видел больше, чем хотелось. Даже когда он делал вид, что ему всё равно. Даже когда лениво тянул: "Ну, это долгая история…" — и никто не верил, что история действительно длинная, а не просто неудобная. Она вспоминала, как он ждал её у двери кабинета Хокаге. Как не спросил ничего лишнего. Как кивнул, когда она сказала «скажи, что скоро». Он не стал говорить «береги себя». И за это она была ему благодарна. Иногда — Саске. Его молчание. Его спина, когда он уходил первым. Его взгляд — тёмный, глубокий, в котором всегда было что-то недосказанное. Что-то, к чему не стоило тянуться, но почему-то тянуло. Она вспоминала их разговор перед отборочными боями. "Дай мне бой. Без вмешательства" Она дала. И смотрела, как он дерётся. Как уворачивается. Как падает. Как встаёт. Как заканчивает бой тем самым комбо — тем, которое подсмотрел у Ли, но сделал своим. А потом печать поползла по шее чёрными нитями, и Акари сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не вмешалась. Он справился. Но вопрос остался: надолго ли? А иногда — Шисуи. Воспоминания о нём возникали внезапно. Без предупреждения. Как запах дождя посреди сухого дня. Как луч света, пробившийся сквозь тучи, когда не ждёшь. И вдруг ей снова восемь. Под ногами пыль тренировочной площадки. Солнце слепит глаза — жёлтое, тяжёлое, почти осязаемое. А он стоит напротив и смеётся. Легко. Живо. Так, как умел только он. — Для девочки ты дерёшься неплохо, — сказал он тогда. Она вспыхнула. Возмутилась. Начала что-то доказывать — быстро, горячо, сбивчиво, как умеют только дети, когда им кажется, что их недооценили. А он только рассмеялся. — Ты милашка, Акари. А когда вырастешь — станешь настоящей красавицей. Шисуи тогда растрепал ей волосы. Без задней мысли. Просто так — потому что был старшим, потому что мог, потому что ему нравилось видеть, как она смущается. Тогда это было просто смущение. Неловкое. Детское. То, что проходит через час, когда находишь новую игрушку. Сейчас — тепло. Тёплое, тягучее, от которого хотелось отвернуться, но почему-то не получалось. Она сбилась на середине удара. Резко остановилась. Рука застыла в воздухе, кулак так и не долетел до воображаемой цели. Дыхание сбилось — не от усталости, от другого. Щёки предательски загорелись. — Идиотка, — пробормотала она себе под нос. Громко. Чётко. Чтобы никто не услышал — потому что некому было слышать. Но следом за Шисуи пришёл Саске. И сердце, будто назло, забилось быстрее. Она опустила руки. Стояла посреди поляны, тяжело дыша, и смотрела на свои ладони. На правой, чуть выше запястья, проступали руны. Они всегда были здесь. С детства. Старые символы, врезанные в кожу глубоко, почти до кости. Кто-то сделал это давно — так давно, что она не помнила лица. Только боль. Только запах озона и страха. Только голос, который шептал что-то на языке, которого она не понимала. В подвале, после боя Саске, они горели так, что Акари пришлось сжать руку в кулак и спрятать в карман, чтобы никто не заметил. Акари сжала кулак. Руны отозвались глухой болью — не ожогом, скорее напоминанием: ты не просто шиноби. Ты — носитель. Ты — загадка. Ты — то, что он хочет. Она не знала, что это значит. Но должна узнать. Каждый вечер она садилась у костра и пыталась сосредоточиться. Закрывала глаза. Дышала глубоко. Пыталась направить чакру в руны — не для активации, для понимания. Просто почувствовать их структуру. Их природу. Их язык. Руны молчали. Или не хотели говорить. Или ждали чего-то. Или просто были старше, чем любая техника, которую она знала. Акари открывала глаза. Смотрела на огонь. Думала. Она передёрнула плечами. От воспоминания по спине пробежал холодок. — Я не имею права на это, — сказала она вслух. Голос в ночи прозвучал глухо, неестественно. Не имею права на что? На воспоминания? На тепло? На то, чтобы сердце билось быстрее при мысли о ком-то? Каждая связь — это ответственность. А ответственности у неё и так было достаточно. Она не спешила. Училась каждый день своей жизни. Разбирала ошибки. Тренировалась до изнеможения. Иногда до злости. Иногда до пустоты — той самой, когда внутри ничего нет, только тишина и усталость, и это почти счастье. Она ставила перед собой задачи и выполняла их. Утром — пробежка до границы и обратно. Днём — отработка ката. Вечером — медитация и попытки понять руны. Ночью — сон без снов, глубокий, как чёрная вода. Дни проходили. Потом недели. Однажды, возвращаясь с очередного обхода, она остановилась на краю обрыва. Внизу расстилалась граница. Тонкая полоса, где лес Конохи встречался с ничейной землёй. А за ней — Суна. Пустыня. Чужая территория. Что-то ей подсказывало, по возвращению все пойдет на перекосяк. Где-то под желудком, скрипело неприятное чувство.  В ту ночь ей приснился Шисуи. Он стоял на том же обрыве, где она была днём. Ветер трепал его волосы. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то перехватывало дыхание. — Ты выросла, — сказал он. Акари хотела ответить. Хотела спросить, обнять… Но проснулась. Луна светила прямо в лицо. Где-то ухала сова. Руны на руке пульсировали ровно, спокойно — будто знали что-то, чего не знала она. Акари села. Обхватила колени руками. Посмотрела на свою ладонь. — Я справлюсь, — сказала она тихо. — Обещаю. Непонятно кому. Шисуи? Саске? Себе? Наутро она снова вышла на поляну. Снова била. Снова падала. Снова вставала. Тело работало как часы. Мысли молчали. Руны грели запястье ровным, спокойным теплом. Где-то в Конохе ждали те, кто не должен ждать. А здесь, на границе, была только она. И её работа. Акари сделала выдох. И ударила снова.

***

Она шла к Конохе три дня. Не потому, что дорога была длинной — она знала короткие тропы, скрытые ветки, старые пути, по которым гонцы добирались за сутки. Но что-то внутри не позволяло торопиться. Что-то тянуло назад, заставляло проверять каждую тень, каждый шорох. Лес молчал. Не той спокойной тишиной, к которой она привыкла за месяц на границе. Лес молчал настороженно. Будто затаился. Будто тоже ждал. Акари чувствовала это кожей — там, где под тканью пульсировали руны. Они не горели, нет. Они… замерли. Как звери перед землетрясением. Ворота она увидела издалека. Они были открыты. Настежь. Акари остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она смотрела на распахнутые створки и не могла заставить себя сделать шаг. Ворота Конохи никогда не были открыты настежь. Даже днём, даже в мирное время — хотя бы один створ всегда прикрыт. На ночь запирались оба. А тут — распахнуты. Будто приглашали войти. Будто уже некому было их закрывать. Она шагнула внутрь. Коноха встретила её тишиной. Не спокойной. Мёртвой. От такой тишины хотелось кричать. Просто чтобы услышать хоть что-то, кроме собственного дыхания. Чтобы разорвать эту ватную пустоту, которая давила на уши, на виски, на грудную клетку. Акари шла по главной улице. Разрушенные дома. Выбитые стёкла. Трещины в земле — глубокие, ветвистые, будто здесь прошёлся великан и ударил со всей силы. Крыша пекарни провалилась внутрь. У лавки зелёнщика не было двери — только щепки, разбросанные по мостовой. Запах. Он ударил в нос, когда она свернула к площади. Гарь. Горелое дерево. Горелая ткань. И ещё что-то. Горькое. Тяжёлое. Такое, что не спутаешь ни с чем. Человеческое. Акари остановилась посреди улицы. Смотрела на дым, который всё ещё поднимался где-то в центре. На чёрные следы на стенах. На красные пятна, которые не успели смыть. — Какого хрена… — прошептала она. Губы не слушались. Язык присох к нёбу. В голове было пусто и звонко одновременно — как после удара. А потом она закричала. — КАКАШИ?! Голос сорвался. Рванул горло, разнёсся по пустым улицам, ударился о стены и — пропал. Никто не ответил. Госпиталь она нашла по запаху. Лекарства. Спирт. Йод. И поверх всего — что-то стёртое, безликое, чем пахнут больничные коридоры во всех мирах. Она влетела в двери, не постучав. Внутри было светло. Слишком светло для такого дня. Лампы горели ровно, без мигания — значит, электростанция уцелела. Значит, не всё потеряно. Но коридоры были пусты. Только носилки у стены. Только пятна на полу — тёмные, въевшиеся. Только тишина, которая здесь, в госпитале, казалась ещё тяжелее. — Где все?! — крикнула Акари. Никто не ответил. Она рванула по коридору. Мимо палат с занавешенными окнами. Мимо сестринского поста, где на столе остывала чашка чая. Мимо двери с табличкой «Операционная» — оттуда пахло кровью, свежей, ещё не успевшей засохнуть. — Есть кто?! — снова крикнула она. Шаги. Где-то в конце коридора. Медленные. Тяжёлые. Акари рванула туда. Из-за угла вышел мужчина. Лет сорока. В халате, заляпанном красным. Глаза пустые, смотрят сквозь. — Вы… — выдохнула Акари. — Что случилось? Где Хатаке Какаши? Где Хокаге? Где все? Мужчина посмотрел на неё. Долго. Слишком долго. — Девочка, ты что только с миссии? — спросил он. Голос сел, хрипел. — Да! — Акари схватила его за плечи. — Что произошло?! Он моргнул. Раз. Два. Будто включался заново. — Орочимару, — сказал он. — Он напал... Во время экзамена. Вместе с деревней Песка. Однохвостый почти разрушил Коноху… Акари показалось, что земля ушла из-под ног. — Что? — Он проник на арену. Начался бой с Третьим. — Мужчина сглотнул. Кадык дёрнулся. — Хокаге… он… Пауза затянулась. Стала плотной, как стена. — Что с Хокаге? — Акари почти не узнала свой голос. Мужчина посмотрел на неё. В глазах — то, что не высказать словами. — Он погиб, — сказал он. — Третий Хокаге погиб в бою. Акари отпустила его плечи. Сделала шаг назад. Ещё один. Спина упёрлась в стену — холодную, кафельную, слишком реальную. И дальше уже не слова, а коридоры, койки, бинты, люди с усталыми лицами. Кто-то говорил тихо, кто-то слишком громко. Она кивала, отвечала, но все это шло мимо. Внутри было пусто и глухо, как будто мир переключили на режим без звука. Саске она увидела не сразу. Сначала заметила капельницу. Потом руку, спокойно лежащую поверх простыни. И только потом лицо. Он выглядел живым. Просто живым. Не бледным, не отсутствующим. Дышал ровно, смотрел прямо. И этого оказалось достаточно. У нее задрожали руки. Она сжала их, чтобы не было видно. — Ты пропустила кое-что интересное, — сказал он. Голос обычный. Почти спокойный. Как будто не было ничего из того, что она только что узнала. — Как всегда, — отозвалась она. — Но я рада, что ты дышишь. Она шагнула ближе и обняла его прежде, чем успела подумать. Просто сделала это. Слишком резко, неловко. Он чуть напрягся, но сразу расслабился. Слезы подступили внезапно. Не тогда, в коридоре. Не когда называли имена. А сейчас. Она стиснула зубы, не позволяя им выйти. Не здесь. Не при нем. Но он почувствовал. Рука легла ей на спину. Неуверенно сначала, потом крепче. Он прижал ее в ответ. Так, будто отпускать было страшнее, чем держать. Она подумала, что это странно. И не правильно. И вообще не время. Но не отстранилась. Дверь распахнулась резко, со звуком, от которого Акари вздрогнула. — САСКЕ! — влетел Наруто. — Ты не поверишь, кто… — Наруто, ты идиот! — следом влетела Сакура. Оба застыли. Тишина повисла плотная и неловкая. — …Э-э? — выдал Наруто. Первым очнулся он же. — АКАРИ! — заорал он. — ТЫ ВЕРНУЛАСЬ!!! — Тише, — смутилась она, отступая на шаг. — Я тоже рада вас видеть! Слова вышли быстро, сбивчиво. Она вдруг остро почувствовала, где находится. Палата. Капельница. Саске. И, выскользнув из объятий, поспешно добавила: — Мне… мне надо к Какаши! Она не стала объяснять. Просто развернулась и вышла, почти сбежала, пока кто-нибудь не успел задать лишний вопрос. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и выдохнула. Медленно. Руки все еще дрожали. В палате остались трое. Сакура нахмурилась, проводив Акари взглядом. Потом повернулась к Саске. — Я… — она запнулась и протянула небольшой букет. — Я принесла тебе цветы. Саске кивнул. — Спасибо. Он смотрел на цветы, но видел не их. Перед глазами стояла та самая улыбка. Из воспоминания. Из другого времени. Которое, как оказалось, никуда не делось. И почему-то теперь стало ясно, что это не просто воспоминание. Акари стояла чуть в стороне, опершись плечом о деревянный столб. Русые волосы выбились из хвоста и щекотали шею. Она слушала Наруто. Точнее, слушала и не пыталась делать вид, что верит каждому слову. — …и вот тогда я ему и говорю, — Наруто размахнул руками, — если ты такой умный, попробуй сам! — Кому «ему»? — лениво уточнил Какаши, не отрываясь от своей книжки. — Ну… ему, — Наруто запнулся, потом махнул рукой. — Неважно! Суть в том, что я был крут. Акари не выдержала. Сначала просто дернулся уголок губ, потом она прикрыла рот пальцами, но было поздно. Улыбка вышла настоящая, широкая, без попыток спрятать. Саске стоял чуть ниже, на пару шагов впереди. Он смотрел не на Наруто и даже не на Какаши. Он смотрел на нее. Раньше он замечал ее ухмылку. Эту быструю, почти колкую. Как будто она всегда была на шаг впереди и знала что-то, чего остальные не знали. Ухмылка его не цепляла. Просто факт. Как и все остальное. Но сейчас это была не ухмылка. Саске поймал себя на том, что не сразу понял, почему внутри что-то дернулось. Небольшой сбой, короткий. Сердце как будто споткнулось и тут же сделало вид, что ничего не было. «Глупость», — подумал он автоматически. Он отвел взгляд, но почти сразу вернул обратно. Проверил. Улыбка никуда не делась. Акари слушала Наруто, чуть наклонив голову, будто действительно старалась не пропустить ни одной детали. Глаза прищурены, щеки порозовели. Она тихо фыркнула, когда Наруто сам запутался в собственной истории. — Эй, ты смеешься? — возмутился Наруто. — Я вообще-то серьезно! — Конечно, — сказала Акари. — Очень серьезно. Особенно момент с «ему». Какаши хмыкнул. Книга чуть опустилась. — Видишь, Наруто, — спокойно сказал он. — Если рассказать историю три раза подряд, детали все равно не появятся. — Да вы просто ничего не понимаете! — Наруто насупился, потом заметил Акари. — Но ты же понимаешь, да? Она пожала плечами. — Я понимаю, что ты старался. Наруто просиял. Саске смотрел и чувствовал, как раздражение почему-то не приходит. Обычно такие сцены его цепляли. Шумно, глупо, слишком много эмоций. Сейчас — нет. «Когда это началось?» — мелькнула мысль. Он вдруг вспомнил, что раньше видел ее почти каждый день в компании Шисуи. На тренировках, на заданиях, просто мимо. И все это время она была… нейтральной. Не мешающей. Но интересной ему. А сейчас он видел, как она улыбается. Не ему. И от этого было странно. Какаши перевел взгляд на Саске. Задержался на секунду дольше обычного. — Что-то не так? — спросил он. — Нет, — ответил Саске слишком быстро. Какаши ничего не сказал. Только снова поднял книгу. Но уголок его глаза чуть сузился, как будто он все понял, но решил не лезть. Акари поймала взгляд Саске. Всего на миг. Ее улыбка стала тише, спокойнее. Не для него, но и не от него закрытая. — Что? — спросила она. — Ничего, — повторил он. И сам понял, что врет. Хотя бы себе. Он отвернулся, сжав пальцы в кулак. Сердце снова дернулось. Чуть заметно. Но он это запомнил. Улыбка. Просто улыбка. Почему-то именно она все изменила. Какаши сидел у окна, всё с той же книгой. — Ты жив, — выдохнула Акари. — Как видишь, — усмехнулся он. — Почти. Разговор был долгим. Об Орочимару. О битве. О Сарутоби. — Он почти разрушил всё, — тихо сказал Какаши. — Если бы не Хокаге… Акари сжала кулаки. — Я опоздала. — Нет, — покачал он головой. — Ты вернулась. А это главное. Она закрыла глаза. В эту ночь Коноха всё ещё стояла. Но трещины были глубже, чем в стенах.

***

Дождь начался на рассвете. Мелкий, противный, холодный — тот, что пробирается под одежду, под кожу, под череп. Он моросил уже третий час, и, кажется, никто не собирался его останавливать. Акари стояла в толпе и смотрела на гроб. Он был открытым. Так положено — прощание должно быть последним. Каждый мог подойти, посмотреть в лицо, запомнить навсегда. Ритуал. Традиция. Ещё одна пытка, придуманная теми, кто считает, что смотреть на мёртвых легче, чем помнить их живыми. Хирузен Сарутоби лежал в парадном одеяне. Руки сложены на груди. Лицо спокойное — такое, каким она запомнила его в последний раз, когда он сказал «возвращайся». Будто просто уснул. Будто сейчас откроет глаза, закашляется, попросит принести ему трубку. Но глаза были закрыты. В толпе кто-то всхлипнул. Громко, навзрыд — по-бабьи, не стесняясь. Акари обернулась. Пожилая женщина в чёрном платке уткнулась в плечо соседки. Рядом стояли дети — маленькие, испуганные, не понимающие, почему взрослые плачут. Дождь моросил. Гроб подняли. Процессия медленно двинулась к кладбищу. Тысячи людей. Молчаливые. Мокрые. С пустыми глазами. — Ты знаешь, сколько ему было лет? Голос Какаши раздался сбоку неожиданно. Она даже не заметила, когда он подошёл — думала о своём, смотрела под ноги, считала шаги. Он шёл рядом. Перевязанный, бледный, но на ногах. В траурном одеянии, которое явно надевали очень давно — ткань пахла нафталином и шкафом. — Шестьдесят девять, — ответила Акари. — Шестьдесят девять, — повторил Какаши. — Он мог бы уйти на покой десять лет назад. Но не ушёл. Пауза. — Знал, что без него все развалится. Акари промолчала. Они шли дальше. Ноги вязли в размокшей земле. Дождь стекал по лицу, но никто не вытирался. — Ты видела его в последний раз? — спросил Какаши. — Он беспокоился за тебя. Акари резко повернула голову. — Откуда ты знаешь? — Он всегда беспокоился о своих людях. — Какаши смотрел прямо перед собой. — Я тоже был таким. После… после того как команда погибла. Он вызывал меня каждую неделю. Спрашивал, как дела. Предлагал помощь. Я думал — проверяет. А потом понял: просто не хочет, чтобы я сдох в одиночестве где-нибудь в канаве. Акари сглотнула. В горле стоял комок. Твёрдый, колючий, который не проглатывался. — Он и тебя так же вёл, — сказал Какаши. — Я видел. По отчётам. По тому, как он о тебе говорил. — Как он обо мне говорил? Какаши остановился. Посмотрел на неё. Сквозь дождь, сквозь пелену, сквозь годы. — «Она справится», — сказал он. — «Она справится, Какаши. Такие, как она, всегда справляются. Главное — чтобы было ради чего». Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Идиот, — сказала она тихо. — Старый идиот. Какаши не ответил. Она осталась одна, когда все ушли. Стояла под дождём и смотрела на могилу. Вспоминала, как он впервые назвал её по имени. Не «генин такой-то», не «девочка», а — Акари. Просто. Тепло. Вспоминала, как ругался, когда она влезала в передряги. Как хмурился, когда читал отчёты. Как вздыхал, когда она снова доказывала, что права. Вспоминала последние слова. "Возвращайся" — Я вернулась, — сказала она могиле. — Видишь? Вернулась. Дождь лил. — А ты… старый идиот.