Глава 18. Следы змея

Деревни можно отстроить из камня, но сердце приходится собирать из памяти, боли и выбора — и лишь тот, кто осмелится нести всё это вместе, узнает, что сила рождается не из ненависти, а из способности идти вперёд, даже дрожа от страха

Коноха медленно заживала, как рана под грубой повязкой. Воздух по-прежнему нёс запах пожарищ и сухой штукатурки, смешанный со сладковатым душком гниющих в развалинах балок. Прошло уже несколько недель с момента нападения Орочимару и деревни Песка, но разрушенные кварталы стояли в лесах, как скелеты огромных зверей. Восстановление шло медленно, урывками — не хватало рук, материалов, а главное — того прежнего чувства нерушимости. Деревня научилась бояться. Акари двигалась по окраинам разрушенного сектора, ступая бесшумно, почти не оставляя следов. Она не боялась спугнуть кого-то живого — она боялась спугнуть само воспоминание об угрозе, тот тонкий, незримый след, что вился в воздухе, цеплялся за камни, пропитывал землю. И она его чувствовала. Не запах, не звук, не видимое изменение. Ощущение. То самое, что заставляет кожу покрываться мурашками в пустой комнате, когда кажется, будто за спиной кто-то есть. Тонкое, скользкое, чуждое — будто змея проползла не по земле, а прямо по краю восприятия, оставив после себя лишь холодный осадок на душе. "Здесь..." — её голос прозвучал шёпотом, который поглотила тишина. Она остановилась у полуразрушенной стены когда-то жилого дома. Теперь это была просто груда кирпичей и штукатурки, но в её памяти этот уголок отмечен был иначе. Здесь, во время хаотичных уличных боёв, она на миг ощутила всплеск чужеродной, маслянистой чакры, которая не принадлежала ни одному из шиноби Звука. Её ладонь, бледная в предвечерних сумерках, легла на шершавую поверхность камня. Она не просто касалась его — она впускала наружу тонкую струйку собственной энергии, позволяя ей просочиться в поры материала, прочитать его память. Земля и камень помнят недолго, но достаточно. И там, в слоях недавней пыли, страха и боли, она нашла его. Холодный, скользкий след. Свежий. Ему не было и двух недель. Орочимару. Или его приспешники. Она отдернула руку, словно обожглась о невидимое пламя. Значит, он возвращался. После поражения, после того как Санджиме дорогой ценой запечатал его руки, змей не уполз в свою нору навсегда. Он высматривал. Выжидал. Или уже что-то предпринимал. Акари закрыла глаза, делая медленный, глубокий вдох. Она позволяла своей чакре расшириться ещё чуть-чуть, становясь чувствительнее, подобно паутине, улавливающей малейшее движение воздуха. След был не один. От этой точки расходились тонкие, почти распавшиеся нити. Одна — к пролому в главной стене, где шли самые ожесточённые бои. Другая — в сторону заброшенных складов в старом промышленном квартале, тех самых, что давно облюбовали бездомные кошки и крысы. Третья — самая слабая, почти призрачная — тянулась к опушке леса, туда, где деревья стояли чаще и тени были гуще. Тени шевелятся, подумала она беззвучно. И не только его. В тот же день, ближе к вечеру, Акари заметила других. Людей. На первый взгляд — обычные шиноби, занятые патрулированием или оценкой ущерба. Но что-то было не так. Слишком тихие. Слишком правильные в своих движениях, лишённых малейшей индивидуальности, будто их вырезали одним трафаретом. Они появлялись в точности в тех местах, где след Орочимару был наиболее отчётлив, задерживались ровно настолько, чтобы сделать свою работу, и исчезали, не оставляя после себя даже намёка на присутствие. Они не разговаривали между собой, не перекидывались взглядами. Они просто были, а потом их не было. Корень. Акари наблюдала за одной из них с крыши полуобвалившегося чайного дома. Женщина в простой, немаркированной одежде, с лицом, лишённым какого бы то ни было выражения. Пустые глаза скользили по окружающему пространству, не задерживаясь ни на чём. Она методично, с хирургической точностью, собирала образцы грунта и обгоревших щепок у подножия той самой стены. Место, где земля была не просто выжжена — она была испорчена, пропитана едким, чуждым составом, который заставлял чахнуть редкую траву, пробивавшуюся сквозь трещины. Позже, когда женщина растворилась в сумерках, появился другой. Мужчина, такой же невыразительный. Он не стал ничего осматривать. Он точно знал, куда идти. Несколько точных движений заступом — и из неглубокой ямы он извлёк небольшой металлический контейнер, тускло поблёскивавший в последних лучах солнца. Контейнер был испещрён мелкими, сложными печатями, которые слабо светились фиолетовым, нездоровым светом. Мужчина осмотрел его, кивнул сам себе, коротким, экономным движением, и скрылся в опускающейся темноте так же бесшумно, как и появился. Акари не стала следовать за ним. Она осталась в своей нише под разбитой черепицей, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь ткань одежды. Контейнер. Со змеиным ядом? С образцами тканей? С чем-то ещё более странным? Агенты, которые знали точно, где и что искать. И свежие, настойчивые следы самого Орочимару. В голове складывалась картина, которая не сулила ничего хорошего. Она сидела в темноте ещё долго после того, как последние звуки дня смолкли, и думала. Мысли были тяжёлыми, как эти самые камни. Саске она нашла поздно вечером на дальней тренировочной площадке у самого леса. Это место было немым свидетелем их прошлых встреч и разговоров. Сейчас оно было пустынным и немного зловещим в лунном свете. Он не тренировался в привычном смысле слова. Он избивал деревянный тренировочный столб. Удар следовал за ударом, монотонный, неистовый, лишённый всякой техники. Это было чистое, сырое проявление ярости. Костяшки на его кулаках были стёрты в кровь, алая жидкость мазалась по потёртому дереву, но он не останавливался. Дыхание его было хриплым, прерывистым. — Хватит, — сказала Акари, выходя из тени сосен. Её голос прозвучал тихо, но в тишине поляны он отозвался чётко. Он замер на миг, плечи напряглись, словно у зверя, застигнутого врасплох. Потом медленно обернулся. В лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора, но глаза... глаза горели тёмным, неистовым огнём. — Ты не понимаешь, — прорычал он, и голос его сорвался на хрипоту. — Понимаю. Проиграть всегда тяжело. — Не «проиграть»! — он отшвырнул слово, как что-то грязное. — Меня не просто победили. Меня раздавили. Растоптали. Я лежал и смотрел, как он подходит. Гаара. Он мог меня убить. И я знал это. И я... я ничего не мог сделать. Ни-че-го. Но этот болван — Наруто… Он ударил по столбу снова, на этот раз со звуком, похожим на глухой стон дерева. Но в этом движении уже не было ярости — лишь сокрушительное, всепоглощающее отчаяние. Он прислонился лбом к шершавой поверхности столба, затихая. Потом, не меняя позы, спросил: — Ты часто о нём думаешь? Вопрос повис в холодном воздухе. Акари не ответила сразу. Она знала, о ком он. Они никогда не говорили о нём прямо, но он всегда был здесь, между ними — незримое присутствие, тихий призрак прошлого. — О ком, Саске? — спросила она на всякий случай, хотя уже поняла. — О Шисуи, — он выдохнул имя, и оно прозвучало не как вызов, а почти как признание. Она молчала несколько секунд, подбирая слова, которые не ранили бы, но и не лгали. — Да, — сказала она наконец просто. — Часто думаю. — Каким он был? — голос Саске был низким, на удивление ровным, но где-то в самой его глубине что-то дрогнуло, как струна, к которой прикоснулись. Вопрос застал её врасплох. Она ожидала чего угодно — ревности, упрёков, холодного любопытства. Но не этого. Не этой тихой, почти неуверенной жажды понять что-то ускользающее. Она задумалась, отыскивая в памяти не громкие слова, а суть. — Добрым, — начала она медленно. — Но не в том смысле, в каком обычно говорят. Не мягким. Его доброта была... сильной. Как ствол старого дерева, который гнётся на ветру, но не ломается. Терпеливым. Он мог ждать, пока человек сам найдёт ответ, даже если знал его с самого начала. Он... смотрел на людей и видел не маску, не роль, не силу или слабость. Он видел суть. Даже если эта суть была уродливой или испуганной. И он всё равно верил, что в каждом можно найти свет. — Как и ты, — тихо сказал Саске. Она удивлённо посмотрела на него, но в темноте не могла разглядеть его лица. — Нет, — покачала она головой. — Он был лучше. Мудрее. Я только учусь. — Но ты тоже видишь, — он наконец оторвался от столба и повернулся к ней. Его взгляд в лунном свете был пристальным, почти физически ощутимым. — Больше, чем другие. Он научил тебя этому? Видеть то, что скрыто? — Отчасти, — призналась она. — Он показал, что можно смотреть иначе. А потом... потом это стало просто частью меня. Как дыхание. Саске снова отвернулся, уставившись в чёрную гущу леса, будто надеясь найти там ответы на вопросы, которые даже не мог сформулировать. Тишина между ними стала плотной, наполненной невысказанным. — Я всё помню, — прозвучало вдруг, так тихо, что Акари едва расслышала. — Каждую деталь. Каждый звук в ту ночь. Скрип половицы. Его шаги... и запах. Запах крови и дыма. Итачи... он моя цель. Единственная. Всё остальное не имеет значения. Акари молчала. Любые слова казались сейчас кощунственными — слишком мелкими, слишком жалкими перед лицом такой всепоглощающей боли. Это был его крест, его путь, выжженный в самой душе огнём сярингана. Ей нечего было предложить, кроме тихого присутствия. — Но иногда... — он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, будто он боролся с самим собой, вытаскивая наружу мысль, которую обычно держал под замком. — Иногда я думаю... если бы на моём месте был он... Шисуи... он нашёл бы другой путь. Не этот. Не путь ненависти. — Возможно, — осторожно согласилась Акари, чувствуя, как сжимается её сердце. — Но у Шисуи был свой путь. А это — твой. И только ты выбираешь его каждый день. Саске резко кивнул, коротким, отрывистым движением, будто отгоняя прочь слабость, малодушие. — Да. И чтобы пройти его до конца, мне нужна сила. Настоящая сила. Той, что у меня есть сейчас, недостаточно. Её не хватит. Он посмотрел на неё. В его тёмных глазах, обычно таких закрытых, сейчас плескалась целая буря — вызов, боль, упрямая решимость и что-то ещё, что она не могла назвать. Немая просьба о понимании. Может быть, даже о прощении за тот путь, который он избрал. Ему, наверное, хотелось сказать ещё что-то. Что-то важное. Но слова, как всегда, застряли где-то внутри, обожжённые пламенем его личной геенны. Он лишь сжал окровавленные кулаки, развернулся на пятках и ушёл, быстро растворяясь в тени деревьев, не оглядываясь. Акари осталась стоять посреди пустой поляны. Лёгкий ветерок донёс до неё запах хвои и свежей крови. Она смотрела на разбитый, исчерченный кровавыми полосами столб, на тёмные капли, упавшие на поблёкшую траву.  И ей было тяжело. Не так, как ему, — её боль была другого рода. Тише, глубже. Боль от осознания, что ты не можешь помочь, не можешь изменить, не можешь уберечь. Можно только быть рядом и смотреть, как человек, который тебе не безразличен, сознательно идёт в ад, приняв его за единственное возможное чистилище. Сакура перехватила её на следующее утро у входа в госпиталь. Лицо девочки было бледным, под глазами лежали тёмные, недетские тени. Видно было, что она не спала. — Нам нужно поговорить, — сказала Сакура без предисловий, и её голос, обычно такой звонкий, дрожал от сдерживаемого напряжения. Акари кивнула, предчувствуя, о чём пойдёт речь. Они отошли в маленький внутренний дворик, предназначенный для выздоравливающих. Сейчас он был пуст — слишком ранний час, да и раненых после битвы оставалось уже не так много. Едва они оказались в относительном уединении, Сакура не выдержала. — Я видела вас, — слова вырвались у неё сдавленно, будто она долго их носила в себе. — Тогда, в палате Саске, после всего... Вы обнимались. Акари вздохнула, не в силах скрыть лёгкую усталость. Она знала, что этот разговор неизбежен. Просто надеялась, что он случится позже. — Ему было очень плохо, Сакура, — сказала она как можно мягче. — Он был в шоке. Он не чувствовал ни тела, ни боли. Ему нужно было... за что-то ухватиться. Ощутить, что он ещё жив, что рядом есть кто-то живой. Это была не более чем человеческая потребность в тепле. В контакте. — Но он позволил это тебе! — в голосе Сакуры прорвалась настоящая, острая боль, от которой сжалось сердце. — Мне он никогда... он всегда отстраняется, отодвигается, смотрит сквозь меня. А с тобой... с тобой он другой. Он говорит. Слушает. Позволяет себе быть... Она не договорила, сжав губы в тонкую белую полоску. — Мы просто... в чём-то очень похожи, — осторожно подбирала слова Акари. — У нас есть общие тени. Общая... тяжесть. Это создаёт связь, понимание. Но это не та связь, о которой ты, возможно, думаешь. — А какая тогда? — Сакура смотрела на неё прямо, не отводя взгляда, и её зелёные глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Ты... ты будто знаешь его как-то изнутри. Говоришь с ним о чём-то таком, о чём я даже не догадываюсь. Я вижу, как он смотрит на тебя. Это не тот взгляд, который он бросает на меня или на Наруто. Это... иначе. А ведь мы с ним в одной команде! Акари почувствовала острый, колющий укол жалости. Она не хотела причинять боль Сакуре. Никогда. Она сделала шаг вперёд и положила руку девочке на плечо. Плечо дрожало под тонкой тканью одежды. — Знать чужую боль, Сакура — это не привилегия, — сказала она тихо, но чётко. — Это не преимущество. Это тяжёлый груз. Ты же... ты предлагаешь ему что-то совсем другое. Что-то светлое. Чистое. Тёплое. Возможно, он просто ещё не готов это принять. Возможно, ему кажется, что он недостоин такого света, или что свет этот его обожжёт. Но это не значит, что то, что ты чувствуешь, менее ценно. Совсем наоборот. — Но я хочу быть ему нужной! — вырвалось у Сакуры с детской, отчаянной прямотой. — Так, как нужна ты! — Тогда стань сильнее, — сказала Акари, и её голос прозвучал твёрже, чем она планировала. — Стань сильнее, умнее, увереннее. Но сделай это для себя. Ради себя самой. Не для него. Если ты будешь менять себя только ради того, чтобы он на тебя посмотрел, ты однажды проснёшься и не узнаешь в зеркале собственное лицо. И тогда... тогда он и правда никогда тебя не увидит. Потому что тебя уже не будет. Сакура слушала, не мигая. Слёзы наконец переполнили её глаза и медленно, по одной, покатились по щекам. Она не всхлипывала, не рыдала — просто плакала тихо, почти беззвучно, вытирая лицо тыльной стороной ладони с таким видом, будто злилась на себя за эту слабость. Потом кивнула. Коротко, резко. И, не сказав больше ни слова, развернулась и почти побежала прочь, оставляя Акари одну во дворике, где пахло лекарственными травами и осенней сыростью. Акари осталась стоять, глядя ей вслед. "Для себя, а не для него" Легко сказать. Легко давать советы, когда твои собственные чувства представляют собой такой же клубок противоречий. Сакура любила Саске всем своим простым, прямым, беззаветным сердцем. Её любовь была как яркий весенний ручей — шумная, ясная, видная всем. А её собственные чувства... Что это было? Привязанность? Да. Желание защитить? Безусловно. Но было там и что-то ещё, более сложное и тревожное. Что-то, что не укладывалось в простые определения. И эта путаница пугала её куда больше, чем любые следы Орочимару. Поздно вечером того же дня она поднялась на плоскую крышу одного из немногих уцелевших административных зданий, где, как она знала, Какаши часто проводил время, вглядываясь в ночную деревню или погружаясь в чтение. Он был там, прислонившись к парапету, его силуэт чётко вырисовывался на фоне звёздного неба. — Следы змея свежие, — сказала она, подходя. Её слова прозвучали в тишине без всяких предисловий, словно продолжение давно начатого разговора. Какаши медленно закрыл свою книгу — она даже не успела разглядеть название — и повернул к ней голову. Свет луны падал на его маску и повязку, делая его лицо похожим на каменную маску. — Свежие? Насколько? — Не больше двух недель. Возможно, меньше. И... — она сделала едва заметную паузу, — в тех же местах появляются другие. Слишком тихие, слишком правильные. Выглядят как обычные шиноби на патрулировании, но ведут себя иначе. Собирают образцы. Выкапывают что-то из земли. Она подробно описала локации, особенности поведения, даже внешность женщины и мужчины, хотя знала, что это вряд ли поможет их опознать. Но она намеренно опустила главное — своё твёрдое убеждение, что это агенты «Корня». Некоторые вещи, даже доверенному наставнику, говорить было пока рано. Слишком опасно. Слишком много серых зон, где одно неосторожное слово могло обрушить всё. Какаши выслушал молча, не перебивая. Когда она закончила, он спросил: — Контейнеры? С печатями? — Да. Металлические. Печати светились. Фиолетовым. На ощупь, через чакру, чувствовался... яд. Что-то очень неприятное. — Он что-то готовит, — заключил Какаши, и его голос приобрёл ту усталую, обречённую интонацию, которая появлялась у него, когда речь заходила о чём-то по-настоящему опасном. — Орочимару. Он не ушёл, чтобы лизать раны. Он зализывает их, чтобы вернуться. И после того как Санджиме забрал у него руки, он станет только изощрённее. Отчаяннее. И его интерес к определённым... ученикам, — он сделал едва заметное ударение на слове, — никуда не делся. — Он придёт за Саске, — констатировала Акари. Это было не предсказание, а констатация неизбежного факта. — С высокой долей вероятности — да. И скоро. Будь настороже. И передай ему... осторожно, в подходящий момент. Пусть готовится. Но пусть готовится с умом, а не лезет на рожон, рьяно доказывая что-то самому себе. Это лишь сыграет на руку змею. Акари кивнула, принимая указание к сведению. — И ещё, Акари, — Какаши повернулся к ней полностью, и его единственный видимый глаз прищурен, изучая её. — Ты берёшь на себя очень много. Наблюдение, анализ, самостоятельные выводы... и не только это. Чувства — территория ещё более опасная и минная, чем любая дипломатическая интрига. Особенно когда в игре такие... интенсивные и раненые личности, как Учиха. Она почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий, предательский румянец. К счастью, в темноте его не было видно. — Я просто стараюсь быть другом, сенсей, — сказала она, и её собственный голос прозвучал чуть более официально, чем она хотела. — Другом, — повторил он, и в его голосе прозвучала знакомая, лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Конечно. Просто помни старую истину: пытаться стать якорем или гаванью для того, кто сознательно решил превратиться в ураган, — занятие неблагодарное. И чаще всего ведущее к тому, что якорь вырывает с корнем, а гавань смывает штормом. — Я понимаю риски, — сказала она. — В том-то и дело, что понимаешь, — тихо ответил Какаши, и в его тоне впервые за весь разговор проскользнула откровенная, ничем не прикрытая тревога. — Именно это меня и беспокоит больше всего. Больше он ничего не добавил. Акари молча кивнула, развернулась и спустилась с крыши по наружной стене, ощущая на себе его тяжёлый, задумчивый взгляд. Ночь выдалась совершенно бессонной. Она сидела на широком подоконнике своей временной комнаты, подобранной на уцелевшем втором этаже полужилого дома, и смотрела в тёмное окно. За стеклом лежала спящая, всё ещё раненая Коноха. Где-то там бродили патрули, светились окна дежурных госпиталей и штабов, а в разрушенных кварталах царила мёртвая, зловещая тишина. И мысли, не дававшие покоя, кружились в голове бесконечной, изматывающей каруселью. Шисуи. Его образ возникал перед внутренним взором с почти болезненной чёткостью. Не просто лицо, а целое ощущение от него. Спокойствие, которое он излучал, было не пассивным, а активным — как глубокие воды тихой заводи, таящие в себе силу целого океана. Его уверенность в том, что мир, при всём своём уродстве и жестокости, можно исправить, изменить к лучшему, даже если для этого придётся заплатить самую высокую цену. Он видел её. Не просто девчонку с необычными способностями и тяжёлым прошлым, а личность. Человека. Со всеми её страхами, сомнениями, злостью и той крошечной, едва теплящейся искрой надежды, которую она тогда сама в себе почти не признавала. С ним она чувствовала себя... в безопасности. Понятой. Принятой. Почти... цельной. Он был для неё тихой гаванью после долгого плавания по бурному морю одиночества. А потом Саске. Он был его полной, разительной противоположностью. Где Шисуи был спокойствием глубоких вод — Саске был неистовым, всесокрушающим штормом. Где Шисуи излучал безусловное принятие — Саске требовал постоянных доказательств: себе, миру, ей. Его вера была не в доброту людской природы, а в силу, в месть, в огонь, который сжигает всё на своём пути. Он был этим огнём — согревающим, если подойти с правильной стороны, и обжигающим дотла, если ошибиться. Непредсказуемым. Яростным. Отчаянно, болезненно живым. И её чувства к ним... они были разными. Совершенно разными. К Шисуи — это была благодарность. Глубокая, тихая привязанность, окрашенная светлой, но от этого не менее острой печалью по тому, что было безвозвратно утрачено. Это чувство было тёплым, как воспоминание о летнем солнце в самый холодный зимний день. Оно горело ровно, как лампада перед алтарём памяти. К Саске... здесь всё было сложнее, острее, тревожнее. Это было желание защитить, оградить от беды, даже зная, что он ненавидит саму идею чьей-либо защиты. Стремление понять его бурю, проникнуть в самую её сердцевину, даже рискуя быть разорванной в клочья. Это была не тяга к тихой гавани. Это было сознательное решение выйти в открытое, незнакомое море, зная, что там бушует шторм, и надеясь как-то с ним совладать. Любовь ли это? Возможно. Но любовь особого рода — тревожная, требовательная, полная страха и предчувствия боли. Разве это не есть самый настоящий, неприукрашенный признак взросления? — размышляла она, прижав лоб к холодному стеклу. — Когда ты начинаешь понимать, что сердце — не монолит, не сосуд для одного-единственного, чистого чувства. Оно способно вмещать в себя множество противоречивых, подчас взаимоисключающих эмоций, направленных на разных людей. Что любовь (да, будем называть вещи своими именами) не всегда бывает простой и ясной, как утреннее небо. Иногда она раздваивается, расщепляется: одна её часть навсегда остаётся в прошлом, привязанная к тому, кто изменил твою жизнь и ушёл, оставив после себя лишь память и пустоту. А другая часть живёт в настоящем, тянется к тому, кто здесь, рядом, и с каждым днём всё дальше уходит по своей тёмной, опасной тропе, и ты не знаешь, догонишь ли ты его и сможешь ли вернуть. Это было невероятно сложно. И страшно до дрожи в коленях. И... совершенно неизбежно. Такова была цена за то, чтобы чувствовать, за то, чтобы позволить людям войти в твою жизнь. Она вспомнила холодные, скользкие следы змея, опутавшие деревню невидимой паутиной. Вспомнила контейнер с фиолетовым свечением, выкопанный из земли руками с пустыми, мёртвыми глазами. Мир вокруг был полон реальных, осязаемых угроз. Тени сгущались, заговоры плелись, и опасность подбиралась всё ближе не только к деревне, но и к конкретным людям. А она тут сидела и размышляла о чувствах, как какая-то обычная, не связанная клятвой шиноби девочка. Но, возможно, именно в этом и заключался главный, самый трудный переход — не в том, чтобы отказаться от чувств как от слабости, а в том, чтобы научиться нести их в себе вместе со всем остальным грузом долга, ответственности и смертельных рисков. В умении сражаться не только за абстрактную «деревню», но и за конкретного, живого, сложного человека, стоящего рядом. За того, чьё внутреннее пламя могло как осветить путь во тьме, так и спалить до тла всё вокруг, включая его самого. Акари глубоко, с усилием вздохнула, оторвалась от стекла и спрыгнула на пол. Комната показалась ей внезапно тесной и душной. Тени в Конохе действительно шевелились. Они ползли из всех щелей, поднимались из-под земли, струились с небес вместе с ночным ветром. А она... она стояла на самом перепутье. Между прошлым, которое было светло и безвозвратно потеряно, и настоящим, которое было больно, сложно и опасно. Между памятью, которая согревала, и живым, колючим чувством, которое одновременно и тянуло к себе, и отталкивало. Её собственный путь, путь взросления, понимания себя и своего места в этом мире, только-только начинался. И он обещал быть тернистым. Где-то между этими двумя полюсами — светлой памятью и тёмной, живой страстью — находилась она сама. Уже не ребёнок, слепо следующий указаниям. Но ещё и не взрослая, не обладающая всей мудростью, чтобы разобраться в этом хитросплетении долга, чувств и угроз. Она была в процессе. В движении. И была готова идти по самым тёмным следам, защищая то, во что всё ещё верила, и тех, к кому успела привязаться всем своим запутавшимся, непослушным сердцем. Даже если это было невероятно сложно. Даже если от страха временами перехватывало дыхание. Именно так, наверное, и растёт настоящая, не показная сила. Не в отсутствии страха, сомнений и боли. А в умении сделать шаг вперёд, неся весь этот тяжкий груз с собой, и не сломаться под его тяжестью.