Глава 40. Тайны выходят наружу

Госпиталь Конохи встретил её запахом лекарств и стерильной чистоты. Акари открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потолок был белым — слишком белым, неестественно чистым, без единой трещинки, без привычных теней, которые отбрасывают старые деревянные балки. Свет падал ровный, больничный, безжизненный. Где-то слева мерно капала капельница — этот звук казался ей самым громким в мире. Она повернула голову — и замерла. На стуле у её кровати спал Какаши. Он сидел, откинувшись на спинку, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена вбок. Его протектор съехал набок, прикрывая левый глаз, а правый был закрыт — она впервые видела его таким расслабленным, таким беззащитным. Под глазами залегли тени — глубокие, синеватые, как у человека, который не спал несколько суток. На коленях у него лежала книга — та самая, которую он вечно читал, но сейчас страницы были сомкнуты, и закладка торчала где-то в середине. Он ждал, пока она очнётся. Сидел здесь, в неудобном больничном кресле, вместо того чтобы спать в своей постели. Вместо того чтобы быть на задании. Вместо того чтобы делать что угодно, кроме этого. Акари смотрела на него, и в груди разрасталось что-то тёплое и одновременно болезненное — как удар куная, который застрял между рёбер и не выходит, и ты уже привык к боли, но она не уходит. «Что я сделала, чтобы заслужить такое?» — подумала она. — «Что я сделала для него? Ничего. Только проблемы. Только ложь. Только исчезновения на годы, а он сидит здесь и ждёт, когда я открою глаза». Она вспомнила, как он нашёл её — тогда, много лет назад, маленькую, злую, напуганную девочку, которая никому не доверяла. Он не читал ей нотации. Не жалел громкими словами. Он просто взял её за руку и сказал: «Пойдём. Я научу тебя быть сильной». И она пошла. Потому что у неё не было выбора. А потом выбор появился — и она всё равно осталась. Потому что он стал для ней кем-то большим, чем просто учитель. «Я никогда не смогу отплатить тебе за всё», — подумала она, и ком подкатил к горлу. — «Никогда. Ты дал мне дом. Ты дал мне семью. А я платила тебе ложью и исчезновениями». Какаши пошевелился во сне — его голова чуть качнулась, и веки дрогнули. Акари быстро закрыла глаза, не зная, готова ли она к разговору. Но он, видимо, почувствовал что-то — может быть, изменение в её дыхании, может быть, чакру, которая зашевелилась после долгого затишья. — Акари? — его голос был хриплым, сонным, но в нём уже просыпалась привычная внимательность. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел, наклонившись вперёд, и его единственный видимый глаз был широко открыт — в нём читались тревога, облегчение и ещё что-то, что она не могла разобрать. — Ты очнулась, — сказал он, и его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но она услышала. — Какаши, — прошептала она, и горло перехватило. — Ты… ты здесь. — А где мне ещё быть? — спросил он, и в его голосе появилась та самая лёгкая, ленивая нотка, которая была ему так привычна. Но она видела — он сдерживается. Он хочет обнять её, проверить, всё ли в порядке, но боится сделать резкое движение. — Ты три дня была без сознания. Сакура сказала, что ты просто отключилась — чакра на нуле, организм на пределе. Я… я не мог уйти. Он замолчал, и в тишине снова закапала капельница. Капли падали мерно, как секунды, как минуты, как часы, которые он провёл на этом стуле. — Три дня? — переспросила Акари. Голос её был слабым, почти шёпотом. — Так долго? — Тебе нужно было восстановиться, — сказал Какаши. — Сакура сказала, что если бы ты потратила ещё хоть немного чакры, последствия могли быть необратимыми. Что ты сделала там, Акари? Что за техника отняла у тебя столько сил? Она отвела взгляд. Смотреть ему в глаза было слишком тяжело. Слишком стыдно. — Техника призыва тысячи воронов, — тихо сказала она. — Итачи научил меня ей. Но я использовала ее, как последний шанс на побег… Какаши замер. Его лицо не изменилось — он слишком хорошо владел собой. Но Акари почувствовала, как изменилась его чакра: она стала тяжелее, напряжённее, как туча перед грозой. — Итачи? — переспросил он, и в его голосе не было удивления — только подтверждение того, что он уже догадывался, но надеялся ошибиться. — При чем тут он? Ты была с Итачи? Акари закрыла глаза. Вот оно. Момент, которого она боялась больше всего. — Да, — сказала она, и слово это далось ей с трудом, как будто она выталкивала его из груди, из самой глубины. — Он был моим учителем. После того как Шисуи… после того как он умер. Я заключила с ним сделку. И Итачи… он учил меня. Последние три года… Тишина. Такая тяжёлая, что её можно было резать кунаем. — Ты врала нам, — сказал Какаши, и в его голосе впервые прорвалась горечь. — Ты врала мне. Три года. Я думал, что ты в разведке. Я думал, что ты выполняешь секретные миссии. Я думал… я думал, что ты в безопасности. А ты была с ним. С тем, кого весь мир считает предателем. — Я знаю, — прошептала Акари, и слёзы потекли по её щекам. — Я знаю, что я должна была сказать. Я знаю, что ты имеешь право злиться. Но я не могла. Он… он доверился мне. Он рассказал мне то, что не рассказывал никому. И если бы я сказала — последствия были бы не поправимы. — Акари, — голос Какаши стал жёстче. — Ты должна была доверять мне. Я твоя семья. Я… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я забочусь о тебе. Я хотел защитить тебя. А ты… — А ты, Какаши-сенсей? — Акари открыла глаза и посмотрела на него — в упор, не отводя взгляда. В её глазах горел огонь, которого он раньше не видел. — Ты помнишь, как всё начиналось? Ты сам нашёл мне учителя. Шисуи. Ты сказал, что он сможет научить меня тому, чему не можешь ты. И он научил. А потом… потом начались проблемы с кланом Учиха. Не по моей вине. Не по твоей. Но с него всё началось. С твоего выбора. Какаши замер. Его глаз расширился — он не ожидал такого поворота. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Акари продолжала, и слова её лились потоком, который она сдерживала слишком долго. — Я не виню тебя, — сказала она, и голос её стал тише. — Я никогда не винила. Ты хотел как лучше. Ты всегда хотел как лучше. Но так получилось, что именно из-за этой связи я узнала правду. Правду об Учиха. Правду об Итачи. Правду о том, что случилось в ту ночь. — Какую правду? — голос Какаши был напряжённым, как струна, которую вот-вот перережут. Акари помолчала. Она смотрела на свои руки — исхудавшие, бледные, с тонкими полосками ссадин. Потом перевела взгляд на него. — Итачи не был предателем, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом, но она произносила их чётко, как клятву. Она взглянула на окно, прислушиваясь к минимальному шороху, словно проверяет подслушивают ли их разговор. Ненужные уши были бы сейчас некстати. Акари это знала, один шпион, и она, Какаши, Наруто и даже сама Хакаге окажутся в опасности. Но было тихо. Девушка продолжила, при этом глубоко вздохнув. — Он был агентом Корня. Личным агентом Третьего Хокаге. Ему приказали уничтожить клан Учиха, потому что верхушка деревни решила, что клан готовит восстание. Данзо. Хокаге. Они все подписали этот приказ. А Итачи… Итачи взял вину на себя. Чтобы Саске жил. Чтобы честь клана не была запятнана позором мятежа. Он стал предателем для всех, чтобы спасти то, что мог. Какаши молчал. Его лицо было бледным — бледнее, чем она когда-либо видела. — Ты не можешь знать этого наверняка, — сказал он, и в его голосе была надежда — последняя, отчаянная надежда на то, что она ошибается. — Могу, — сказала Акари. — Итачи рассказал мне. Не всё сразу. По кусочкам. Проверял меня. А потом, когда убедился, что я готова, рассказал всё. О Данзо. О Корне. Помнишь наши посиделки в архиве? Уже тогда я чувствовала предпосылки, что все не так чисто и прозрачно, как нам преподносят. О том, что приказ об уничтожении клана Учиха был подписан людьми, которых мы считаем героями. О том, что человек в маске, скорее всего один из Учиха, участвовал в той резне и он все еще жив. Саске не последний из Учиха. — Акари, — Какаши подался вперёд, и его голос стал тихим, почти умоляющим. — То, что ты говоришь… это опасно. Если это правда, то Данзо… — То Данзо — убийца, — перебила Акари, и в её голосе зазвенела сталь. — С его подачи был уничтожен целый клан. Женщины. Дети. Старики. Всех. Потому что они могли стать угрозой. Потому что они были сильны. Потому что он боялся их. И теперь у меня есть свои счёты с этим стариком. Какаши резко выпрямился. Его глаз стал жёстким — таким же, как в бою, когда он принимал решение, от которого зависели жизни. — Акари, послушай меня, — сказал он, и в голосе его была та самая командирская нотка, которую невозможно ослушаться. — Ты сейчас слаба. Ты только что очнулась. Не принимай решений в таком состоянии. Данзо — это не тот враг, с которым можно справиться в одиночку. Он — глава Корня. У него свои люди. Свои связи. Своя информация. Если ты пойдёшь против него, ты пойдёшь против части деревни. Ты должна подумать. Тщательно подумать. — Я думала, думала со дня смерти Шисуи, — тихо сказала Акари. — Каждый день. Каждую ночь. Пока взрослела. Пока Итачи тренировал меня. Пока мы говорили о прошлом. Пока я собирала информацию по крупицам. Я знала, на что иду. — Тогда ты знаешь, что это может тебя убить, — сказал Какаши. — Знаю, — ответила она. — Но есть вещи, ради которых стоит рискнуть. Какаши смотрел на неё долго. В его глазах была боль — такая глубокая, какой она не видела никогда. Потом он закрыл их и провёл рукой по лицу. — Данзо уже пытался перетянуть тебя на свою сторону? — спросил он тихо, почти шёпотом. Акари помолчала. Потом кивнула. — Да. Ещё до того, как я ушла на задание с тобой. Он приходил ко мне. Говорил, что у меня большой потенциал. Что Корень может дать мне то, что не даст никто другой. Что я смогу защищать Коноху так, как не смогут другие. Я отказалась. Но он не отступится. Я знаю это. Какаши сжал кулаки. Его костяшки побелели. — Почему ты не сказала мне? — спросил он, и в голосе его слышалась горечь. — Почему ты никогда ничего не говоришь? — Потому что я привыкла решать свои проблемы сама, — сказала Акари. — Ты научил меня быть сильной. Ты научил меня не жаловаться. Ты научил меня, что шиноби должен справляться со всем, что на него сваливается. Вот я и справлялась. — Я пытался научить тебя не быть одной, — тихо сказал Какаши. — Я учил тебя, что команда — это семья. Что можно доверять. Что можно просить о помощи. Я не учил тебя молчать. Акари почувствовала, как к горлу снова подкатывает ком. — Прости, — прошептала она. — Я не хотела тебя подводить. Я просто… я не знала, как сказать. Я боялась, что ты будешь смотреть на меня по-другому. Что ты решишь, что я стала такой же, как они. Будешь смотреть на меня, как… Как на Итачи… — Итачи не был чудовищем, — сказал Какаши, и в его голосе не было осуждения — только усталая правда. — Я знал это. Всегда знал. Я просто не хотел верить. Слишком удобно было думать, что он предатель. Слишком больно было признавать, что наши собственные люди могли сотворить такое. Они замолчали. Капельница всё капала. Где-то в коридоре слышались шаги — медленные, усталые, больничные. — Что ты будешь делать дальше? — спросил Какаши, не поднимая глаз. Акари посмотрела в окно. За стеклом было серое, послеполуденное небо — не яркое, не тёмное, просто уставшее, как и она сама. — У меня есть ещё дела, — сказала она, и в голосе её появилась та лёгкость, которую она так старательно училась прятать. — Нужно найти Саске. Нужно рассказать ему правду. Нужно защитить его от человека в маске, который называет себя Тоби, но я не уверена, что это его настоящее имя. И от Данзо. — И всё? — спросил Какаши, и в его голосе было недоверие. Акари помолчала. Она хотела еще рассказать, все что она имеет. О печати. О Кагуе. О том, что если печать будет снята — ей придётся заплатить цену. Ту цену, о которой она никому не говорила. Которую носила в себе одну. — Всё, — сказала она, и улыбнулась той улыбкой, которую Какаши знал слишком хорошо — улыбкой, за которой пряталась боль. — Не переживай, сенсей. Я справлюсь. Я всегда справлялась. Какаши хотел что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и в палату ворвались. — Акари! — Наруто влетел первым, как ураган, как живое воплощение той самой энергии, которая не давала ему сдаваться никогда. — Ты очнулась! Слава Богу! Мы так переживали, даттебайо! Следом вошла Сакура — более сдержанная, но в её глазах тоже читалось облегчение. Она подошла к кровати и сразу же взяла Акари за запястье, проверяя пульс, заглянула в глаза, покачала головой. — Ты нас всех напугала, — сказала она, и в её голосе слышался укор, но больше — тепло. — Пять дней без сознания. Акари. Если бы ты потратила ещё немного чакры, я не знаю, смогла бы я тебя вытащить. — Но вытащила же, — слабо улыбнулась Акари. — Ты один из лучших медиков в Конохе, Сакура. Ученица самой пятой Хокаге. Я знала, что в хороших руках. Сакура хотела возразить, но вместо этого просто сжала её руку и улыбнулась в ответ. Третьим вошёл Сай. Он остановился в дверях, глядя на Акари своим непроницаемым взглядом. В его руках был блокнот — она заметила, что он что-то рисовал, пока шёл по коридору. — Вы выглядите ужасно, Акари-сан, — сказал он своим ровным голосом, и в этом «ужасно» почему-то слышалась забота. — Спасибо, Сай, — усмехнулась Акари. — Ты тоже неотразим. Сай наклонил голову, обдумывая её слова, потом кивнул и сел на свободный стул у стены. Какаши поднялся с кресла, уступая место Наруто, который тут же плюхнулся на край кровати, едва не сбросив капельницу. — Аккуратнее, — шикнула на него Сакура. — Ай, прости, — Наруто почесал затылок и повернулся к Акари. — Слушай, мы тут все переживали. Какаши-сенсей вообще из госпиталя не выходил. Сидел здесь, как на часах. Я хотел его сменить, но он не соглашался. Сказал, что должен быть рядом, когда ты очнёшься. Акари посмотрела на Какаши, который стоял у окна, скрестив руки на груди, и делал вид, что смотрит на улицу. Но она видела, как напряглись его плечи, когда Наруто это сказал. — Я знаю, — тихо сказала она. — Какаши слишком переволновался. Спасибо за вашу заботу, ребята. — Акари, — голос Сакуры стал серьёзнее. — Что случилось там, в убежище Учиха? Мы знаем только то, что ты рассказала Какаши-сенсею на привале. Но мы хотим услышать от тебя. Всё. Акари закрыла глаза. Она знала, что этот разговор неизбежен. Она готовилась к нему все три дня, пока лежала без сознания — но готовиться и говорить — разные вещи. — Итачи мёртв, — сказала она, и её голос был ровным, почти безжизненным. — Саске победил его. Итачи хотел, чтобы Саске убил его. Он хотел, чтобы брат стал героем. Он хотел, чтобы Саске ненавидел его до самого конца, потому что только так он мог защитить его. Только так он мог дать ему силу. — Я не понимаю, — сказал Наруто, и в его глазах было недоумение. — Зачем ему это? Зачем умирать от руки брата? — Потому что он любил его, — сказала Акари. — Любил больше жизни. И он знал, что его смерть даст Саске то, что нужно — силу, цель, мотивацию. Он хотел, чтобы Саске стал сильнее. Чтобы выжил. Чтобы победил. В палате стало тихо. Даже капельница, казалось, закапала тише. — Это ужасно, — прошептала Сакура. — Это просто ужасно. — Это правда, — сказала Акари. — И теперь Саске один. Там, где его забрал человек в маске. Тоби. Тот, кого Итачи считал Мадарой. Но это не Мадара. Это кто-то другой. Кто-то, кто участвовал в резне клана Учиха. Кто-то, кто использует его имя как прикрытие. — Значит, мы найдет его, даттейбайо! — твёрдо сказал Наруто. — А найдя этого человека, мы найдём Саске и вернём его домой. — Все не так просто, Наруто. Но я верю в тебя,— сказала Акари, и впервые за всё время в её голосе появилась надежда. Она посмотрела в окно. Солнце уже клонилось к закату, и последние его лучи пробивались сквозь облака, окрашивая палату в золотисто-розовые тона. Где-то за окном кричала птица — и её крик был похож не на предупреждение, а на обещание. Что всё будет хорошо. Что они справятся. Что правда когда-нибудь восторжествует. «Только бы успеть, — подумала Акари, чувствуя, как внутри шевелится холодный страх, который она прятала ото всех. — Только бы успеть, пока печать не сняли. Пока Кагуя не проснулась. Пока я ещё могу что-то изменить». Она не сказала им о жертве. Не сказала, что, возможно, это её последняя миссия. Не сказала, что, возможно, она никогда не вернётся. Потому что они не должны знать. Потому что они не должны бояться за неё. Потому что у них и так слишком много боли. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо». И Наруто улыбнулся в ответ. И Сакура. И даже Сай кивнул, как будто одобрял её выбор. А Какаши, который стоял у окна и смотрел на неё, — он знал. Он видел эту улыбку тысячи раз. И каждый раз она означала, что она собирается сделать что-то опасное. Что-то, от чего у него сердце сжималось. Прошло ещё два дня. Акари уже могла сидеть. Капельницу убрали, и теперь единственным напоминанием о том, что она всё ещё не здорова, была слабость в руках и тяжесть в ногах, когда она пыталась встать. Сакура сказала, что чакра восстанавливается медленно — слишком много она отдала в той технике. Но она восстанавливается. Это главное. Акари сидела на кровати, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела в окно. За стеклом было серое, тяжёлое небо — наливалось новым дождём, и в этом было что-то правильное, что-то такое, что говорило: мир не закончился. Он просто ждёт. Затаил дыхание. Тэн сидел на подоконнике, нахохлившись, и его чёрные глаза следили за каждым движением за окном. Иногда он тихо каркал — будто разговаривал с кем-то, кого она не видела. Дверь открылась без стука. Акари знала, кто это, ещё до того, как повернула голову. Чакра была тяжёлой, властной — такой, которая не спрашивает разрешения, а просто входит и занимает пространство. Цунаде. Пятая Хокаге стояла на пороге, скрестив руки на груди, и её глаза — тёмные, глубокие, с морщинками в уголках, которые выдавали возраст, который она так старательно скрывала, — смотрели на Акари с выражением, которое трудно было прочитать. Не гнев. Не жалость. Что-то среднее между усталостью и тяжёлой, горькой решимостью. — Цунаде-сама, — Акари сделала движение, чтобы встать и поклониться, но Хокаге жестом остановила её. — Сиди, — сказала Цунаде, и голос её был ровным, без обычной резкости. — Ты ещё не окрепла. И у нас не тот случай, чтобы соблюдать церемонии. Она вошла в палату и закрыла за собой дверь. Тихо. Почти неслышно. Это было странно — она всегда хлопала дверьми, когда злилась. А сейчас была тиха. Слишком тиха. Цунаде села на стул, который Какаши освободил два дня назад, и положила руки на колени. Её пальцы — всегда такие уверенные, такие точные — сейчас лежали неподвижно, как у статуи. Повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать. Тэн перестал каркать. Даже за окном ветер затих, будто прислушивался. — Наруто был у меня, — сказала Цунаде, не глядя на Акари. Она смотрела в стену — на белый, стерильный кафель, на котором не было ни трещинки, ни пятнышка. — Вчера. Он говорил странные вещи. Про клан Учиха. Про Данзо. Про то, что ты рассказала ему какую-то правду. Он требовал, чтобы я арестовала Данзо. Прямо сейчас. Не объясняя причин. Акари молчала. Сердце забилось быстрее. Наруто опередил её — как всегда, в своей манере, не думая о последствиях, просто делая то, что считал правильным. — Я не стала его слушать, — продолжала Цунаде, и в её голосе появилась усталость — такая глубокая, будто она несла этот груз не один день, а целую жизнь. — Сказала, что без доказательств не могу ничего сделать. Он ушёл злой. Но потом пришёл Какаши. Она замолчала. Её пальцы сжались в кулаки, и костяшки побелели. — Какаши ничего не сказал прямо, — продолжила Цунаде, и в её голосе послышалось что-то новое — напряжение, которого Акари никогда раньше не слышала. — Он не называл имён. Не приводил фактов. Он просто… спросил. Спросил, знаю ли я, что на самом деле произошло в ночь уничтожения клана Учиха. Спросил, уверена ли я, что Итачи действовал в одиночку. Спросил, почему Данзо до сих пор имеет столько власти в деревне. Она повернулась к Акари. В её глазах не было гнева. Только боль и тяжёлое, давящее ожидание. — Я не дура, Акари, — сказала Цунаде, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Я уже в должности Хокаге не один год. Я видела странные вещи. Я знаю, что он опасен. Но я не знаю — что именно он сделал. А вот ты, кажется, знаешь. Акари подняла голову. Она встретила взгляд Цунаде — и не отвела его. — Вы хотите услышать правду? — спросила она. — Или вы хотите, чтобы я промолчала, как молчали все эти годы? Цунаде сжала губы. Её лицо стало бледнее — бледнее, чем обычно. — Я хочу знать, — сказала она. — Но я боюсь того, что услышу. — Итачи не был предателем, — сказала Акари, и каждое слово давалось ей с трудом, но она произносила их чётко, как клятву. — Он выполнял приказ. Приказ уничтожить клан Учиха. Приказ, который отдал не он. Который отдала деревня. Который отдал совет. Который отдал… — она запнулась на мгновение. Цунаде замерла. Её лицо превратилось в маску — непроницаемую, каменную. Но руки — руки дрожали. Акари видела это. Пальцы, которые держали скальпель и спасали жизни, сейчас дрожали, как у старого человека. — Ты не можешь этого знать, — сказала Цунаде, и в её голосе была надежда — последняя, отчаянная надежда на то, что она ошибается. — Могу, — сказала Акари. — Потому что Итачи достаточно поведал мне. Ему приказали уничтожить клан, чтобы предотвратить восстание. А Данзо… Данзо был тем, кто стоял за этим приказом. Он убедил совет. Он сделал так, чтобы Итачи стал палачом собственных родителей и клана. Цунаде молчала. Долго. Так долго, что Акари начала слышать, как стучит её собственное сердце. — Ты понимаешь, что говоришь? — наконец спросила Цунаде, и голос её был чужим — тихим, почти безжизненным. — Если это правда… если Данзо действительно приказал уничтожить целый клан… это война. Внутри деревни. Гражданская война. — Я знаю, — сказала Акари. — Поэтому я и говорю. Цунаде поднялась со стула. Она подошла к окну и встала спиной к Акари. Тэн, который всё это время сидел неподвижно, вдруг встрепенулся и перелетел на её плечо. Цунаде не прогнала его — только скосила глаза. — Почему ты мне рассказываешь это сейчас? — спросила она. — Почему не раньше? Почему не тогда, когда Итачи был жив? — Потому что он не разрешал, — тихо сказала Акари. — Он сказал, что правда убьёт Саске. Что если Саске узнает — он возненавидит Коноху. Что он пойдёт против деревни. Итачи хотел, чтобы Саске ненавидел только его. Чтобы после его смерти Саске вернулся в Коноху героем. — А теперь? — спросила Цунаде, не оборачиваясь. — Теперь Итачи мёртв, — сказала Акари, и в её голосе прозвучала сталь. — И Саске в руках человека в маске. Того, кто участвовал в резне. Того, кто теперь может использовать Саске для своих целей. Если мы не расскажем ему правду — он станет марионеткой. Если мы расскажем — он возненавидит Коноху. Но по крайней мере, он будет знать. По крайней мере, у него будет выбор. Цунаде резко повернулась. Её лицо было напряжённым, глаза горели. — А ты? — спросила она. — Что ты будешь делать? Ты знаешь правду. Ты была ученицей Итачи. Ты носишь в себе его знания, его секреты. Что ты будешь делать, когда вернёшься в строй? Акари посмотрела ей прямо в глаза. — У меня есть свои счёты с Данзо, — сказала она. — Но я не буду разрушать Коноху. Эта деревня — дом. Мой дом. Дом Наруто. Дом Сакуры. Дом Какаши. Я не позволю никому разрушить его. Даже ради мести. Цунаде смотрела на неё долго, тяжело. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда мы будем действовать осторожно. Я начну собирать информацию. Тихо. Без лишнего шума. Если Данзо действительно виновен — он ответит. Но для этого нужны доказательства. Настоящие доказательства, а не слова умирающего преступника, которого вся деревня считает изменником. Она подошла к кровати и села на край. Её лицо было совсем близко — Акари видела каждую морщинку, каждый след усталости, каждую каплю той боли, которую Цунаде носила в себе годами. — Ты должна знать одну вещь, Акари, — сказала Цунаде, и её голос стал тише. — Я ничего не знала. Я не знала о приказе. Я не знала, что Данзо зашёл так далеко. Я подозревала, что он опасен. Я знала, что он плетёт интриги. Но чтобы уничтожить целый клан… — она замолчала, сглотнула. — Я не знала. И если бы я знала — я бы остановила это. Клянусь. Акари смотрела на неё. В глазах Цунаде не было лжи. Только боль — старая, глубокая, как те раны, которые она лечила всю жизнь. — Я верю вам, — сказала Акари. — Но этого недостаточно. Нужны действия, иначе мы все откажемся под колпаком Данзо. — Они будут, — сказала Цунаде. — Но не сейчас. Не сегодня. Дай мне время. Дай мне собрать доказательства. Дай мне подготовить почву. Данзо — не тот враг, с которым можно справиться в одиночку. У него свои люди. Свои связи. Своя информация. Если мы ударим слишком рано — он уничтожит нас. И правда никогда не выйдет наружу. Она поднялась и поправила халат. — Отдыхай, — сказала она. — Через несколько дней ты должна быть на ногах. У нас будет много работы. Она направилась к двери, но на пороге остановилась. — И ещё, Акари, — сказала она, не оборачиваясь. — Будь осторожна с Данзо. Он уже пытался перетянуть тебя на свою сторону. Он не отступится. И если он узнает, что ты знаешь правду… он попытается тебя уничтожить. — Я знаю, — тихо сказала Акари. Цунаде кивнула и вышла. Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без привычной резкости. Тэн перелетел обратно на подоконник и уставился в окно, где снова начинал моросить дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя тонкие прозрачные дорожки, и в этом было что-то очищающее — как будто мир смывал с себя грязь, чтобы начать всё сначала. Акари откинулась на подушку и закрыла глаза. «Доказательства», — подумала она. — «Где взять доказательства, если все, кто знал правду, мертвы?» Она знала, что Цунаде права. Слова одного человека — даже если этот человек был Хокаге — недостаточно, чтобы свергнуть главу Корня. Нужно что-то большее. Что-то, что нельзя подделать. Что-то, что Данзо не сможет отрицать. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. Дождь за окном усиливался. Тэн каркнул — коротко, резко, как выстрел. Где-то в коридоре послышались шаги — быстрые, деловые, приближающиеся. Кто-то шёл к ней. Кто-то, кому она была нужна. Кто-то, кто верил в неё. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — той, что прятала боль. Дверь открылась. На пороге стоял Наруто — с мокрыми волосами, с сияющими глазами, с той самой улыбкой, которая могла растопить любой лёд. — Акари! — сказал он. — Ты уже можешь есть? Я принёс рамен! И мир, который казался таким хрупким, таким готовым рухнуть, вдруг стал чуточку легче. Через три дня Акари выписали. Сакура, которая заходила проведать её каждое утро и каждый вечер, долго спорила с главой госпиталя, но в итоге сдалась: Акари была молодой, чакра восстанавливалась, и держать её взаперти не имело смысла. Тем более что сама пациентка смотрела на стерильные стены с таким выражением, будто готова была разнести их Расенганом — если бы умела. — Отдых. Полный покой. Никаких тренировок, никаких миссий, — строго сказала Сакура, вручая ей небольшой пакет с мазями и восстанавливающими травами. — Через неделю придёшь на проверку. Если опоздаешь — сама приду и уложу тебя обратно. — Я поняла, мамочка, — усмехнулась Акари, принимая пакет. — Я серьёзно, — Сакура нахмурилась, но в уголках её губ уже дрожала улыбка. — Ты меня знаешь. — Знаю, — Акари кивнула и вдруг, не сдерживаясь, обняла её. — Спасибо. Правда. Если бы не ты… — Не надо, — перебила Сакура, пряча лицо у неё на плече. — Не надо об этом. Ты жива — и это главное. Они постояли так несколько секунд. Тэн, сидевший на подоконнике, каркнул и отвернулся, будто его смущали чужие проявления чувств. Когда Акари вышла из госпиталя, воздух показался ей невероятно свежим — даже несмотря на то, что небо всё ещё было серым и мелкий дождь моросил, обещая затянуться до вечера. Она глубоко вдохнула и пошла по знакомым улицам Конохи. Деревня жила своей привычной жизнью. Лавочники выкрикивали товары, дети бегали по лужам, женщины несли сумки с продуктами. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то просто шёл, глядя под ноги. Обычный день. Обычная жизнь. Такая хрупкая и такая драгоценная. Акари шла медленно, наслаждаясь каждым шагом. Тэн летел над ней, иногда опускаясь на плечо, иногда уносясь вперёд, будто разведывал путь. Он тоже соскучился по дому — она чувствовала это по его чакре, по тому, как нетерпеливо он хлопал крыльями. Их дом находился в тихом районе Конохи, недалеко от тренировочных полей. Старое многоквартирное здание с облупившейся краской на стенах и общим двором, где дети оставляли велосипеды, а старушки сушили бельё на верёвках, натянутых между столбами. Квартира была на втором этаже — две маленькие комнаты, крошечная кухня и общая прихожая, которую они с Какаши делили уже несколько лет. Он занял спальню поменьше, когда взял её под опеку, а она поселилась в той, что посветлее, с окном, выходящим во двор. Ей нравилось это место. Оно было их. Она уже поднималась по лестнице на второй этаж, когда, выглянув в окно на площадке, заметила знакомую фигуру. Какаши сидел на крыльце под дождём — не на их этаже, а внизу, у самого входа в подъезд. Он поджал одну ногу и читал свою вечную книгу — ту самую, которую не расставался уже много лет. Дождь моросил — мелкий, противный, который пробирает до костей, — но он, казалось, не замечал его. Его седые волосы намокли и прилипли ко лбу, протектор съехал набок, а на плечах блестели капли воды. — Какаши? — Акари остановилась на площадке, не веря своим глазам. — Ты… ты сидишь под дождём? Он поднял голову, и его единственный видимый глаз изогнулся в привычной ленивой улыбке. — А, ты вернулась, — сказал он, как будто они встретились в кафе, а не под холодным дождём у их дома. — Я ждал. Сакура сказала, что тебя выписывают сегодня. Акари спустилась по ступенькам, вышла под дождь и встала перед ним. — Ты мог бы подняться, — сказала она, чувствуя, как капли стекают по её лицу. — Зачем сидеть здесь? Какаши захлопнул книгу и неторопливо поднялся, отряхивая мокрую куртку. — Ключи забыл, — сказал он. — Ты никогда так не делал, — сказала Акари, и в её голосе появилась знакомая усмешка. — Кажется, я старею, — сказал Какаши. Они стояли друг напротив друга под дождём, и Тэн, уставший от воды, спрятался под козырёк подъезда, с неодобрением наблюдая за ними. Акари посмотрела на него. В его единственном глазу — усталом, но живом — она увидела то, что он редко показывал. Беспокойство. Заботу. Страх потерять. — Тогда идём, — повторила Акари. — Дождь не перестанет до вечера. Они поднялись на второй этаж. Акари открыла дверь, и дом встретил их запахом старого дерева и чего-то ещё — тем неуловимым уютом, который бывает только в старых квартирах, где прошли годы. На кухне стояла кружка Какаши — та, с трещиной на ручке, которую он упорно не выбрасывал. В прихожей висели два плаща — её и его. На стене — календарь, который она забыла перевернуть уже три месяца назад. — Заходи. Быстро. Ты похож на мокрого котёнка. — Обижаешь, — сказал Какаши, поднимаясь. — Я похож на мокрого и очень опасного шиноби. Он вошёл в дом, оставляя на полу мокрые следы. Акари вздохнула, скинула обувь и прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Тэн устроился на шкафу, наблюдая за ними своими чёрными глазами-бусинами. — Ты так и не ответил, — сказала Акари, грея руки о кружку с чаем. Она протянула вторую ему. — Зачем ты сидел под дождём? Какаши принял кружку и сделал глоток, не отрывая от неё взгляда. — Думал, — сказал он. — О том, что ты рассказала Цунаде. О том, что не рассказала. Акари замерла. Чайник на плите свистел, но она не слышала его. Она слышала только голос Какаши — спокойный, ровный, но с той интонацией, которая заставляла её внутренности сжиматься в узел. — Я рассказала всё, что могла, — сказала она, отворачиваясь к окну. — Всё, что нужно. — Нужно? — переспросил Какаши, и в его голосе появилось что-то новое — подозрение. — Акари, я знаю тебя слишком долго. Ты что-то скрываешь. Я вижу это по тому, как ты отводишь взгляд. По тому, как твоя чакра становится тяжелее, когда я задаю вопросы. Что-то ещё случилось там. Что-то, о чём ты не говорила ни Цунаде, ни Наруто, ни мне. Акари сжала кружку так сильно, что побелели костяшки. «Он слишком умный», — подумала она с тоской. — «Проклятый сенсей с его проклятой наблюдательностью». Она поставила кружку на стол и повернулась к нему лицом. Нужно было что-то сказать. Что-то такое, что отвлекло бы его от настоящей правды — от той, которую она носила в себе, от той, которая могла её убить. Что-то достаточно шокирующее, чтобы сбить с толку. — Я виделась с Саске, — сказала она, глядя прямо в его единственный глаз. Какаши замер. Его рука с кружкой застыла на полпути ко рту. — Что? — переспросил он. — Я видела Саске, — повторила Акари, и на этот раз её голос дрогнул — не от страха, а от того, что она снова вспомнила тот день. — В тот день, когда мы должны были встретиться. До того, как я присоединилась к вам в лесу. Он был там. — Где, Акари? Мы несколько дней его выслеживали, — Какаши поставил кружку на стол, не отрывая от неё взгляда. — Что ты там делала? Зачем ты пошла туда одна? — Я искала Итачи, — сказала Акари. — Знала, что он должен был встретиться с Саске. Хотела… хотела помешать. Или хотя бы быть рядом. Но наткнулась на Саске до их битвы. — И что произошло? — голос Какаши был напряжённым, как струна, которую вот-вот перережут. — Он напал на тебя? Вы сражались? — Нет, — Акари покачала головой. — Мы… мы встретились. И потом появился тот подрывник, это ему ты оторвал руку с помощью Камуи. Скажу что, для безрукового, он либо - ящерица, либо ему хорошо их обратно пришили…Он напал на нас. Саске сражался с ним. А я пыталась помочь. Но Дейдара использовал свою глину, и там был взрыв… большой взрыв. Я бы не успела уйти. Саске вытащил меня. Какаши слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, как маска, но Акари видела, как побелели его пальцы, сжимающие кружку. — Он спас тебя? — переспросил Какаши, и в его голосе послышалось что-то странное — смесь удивления и… недоверия? — Да, — сказала Акари. — Он… он не оставил меня там. Вытащил. — Что дальше? — Какаши приподнял бровь. Акари кивнула, и её щёки предательски заалели. — Да. Я была без сознания после взрыва. А когда очнулась… мы... Девушка медик, из его новой команды, перевязала меня. Ждал, пока я приду в себя. Мы мило побеседовали. И потом… — она запиналась на каждом слове, отводя взгляд. Прямой взгляд Хатаке не просто вгонял ее в краску, он заставлял вообще жалеть, что она решила рассказать. — Что — потом? — голос Какаши стал ниже, опаснее. — Потом мы… ну… — Акари покраснела ещё сильнее и уставилась в пол. — В общем, обычно о таком не говорят с опекуном. Особенно с мужским полом… Тишина. Такая тишина, что Акари услышала, как Тэн на шкафу переступил с лапы на лапу. Какаши медленно поставил кружку на стол. Его глаз расширился. Потом сузился. Потом расширился снова. — Акари Танака, — сказал он, и голос его звучал так, как будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом. — Ты хочешь сказать, что вы… что ты и Саске… Он не договорил. Его правый глаз — тот, что обычно был не скрыт протектором — начал дёргаться. Мелко, часто, как тик, который невозможно контролировать. — Какаши, у тебя глаз дёргается, — заметила Акари с неуместным спокойствием. — У меня не глаз дёргается, — голос Какаши был ледяным. — У меня всё дёргается. Внутри. Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Саске — отступник. Он покинул деревню. Он присоединился к Орочимару. Он… он… — Он спас мне жизнь, — перебила Акари, поднимая голову. — Он мог оставить меня там. Не оставил. Он мог уйти, когда я была без сознания. Не ушёл. Он ждал меня. Помог мне. И потом… — она замолчала, подбирая слова. — Это случилось. Не запланированно. Неожиданно. Просто случилось. Какаши закрыл лицо рукой. Его плечи напряглись, и Акари на мгновение показалось, что он сейчас взорвётся — как Дейдара, только без глины. — Сколько тебе лет? — спросил он глухо, не убирая руки. — Семнадцать, — осторожно ответила Акари. — Семнадцать, — повторил Какаши, и в его голосе послышалась обречённость. — Ты взрослая. Ты имеешь право… иметь личную жизнь. Я понимаю. Я всё понимаю. Он убрал руку и посмотрел на неё. В его глазах было столько противоречивых эмоций, что Акари не могла разобрать их все. Гнев. Беспокойство. Обида. И где-то глубоко — что-то вроде гордости. — Но почему именно Саске? — спросил он. — Почему не какой-нибудь нормальный парень? Почему не шиноби из хорошей семьи? Почему не… не Шикамару, в конце концов? Он умный, спокойный, ответственный… — Шикамару? — Акари не сдержала смешка. — Какаши-сенсей, Шикамару — хороший друг. Но он не… он не Саске. — Это я уже понял, — мрачно сказал Какаши. — И это меня больше всего беспокоит. Надо было изначально вас держать на расстоянии. Это было понятно еще три года назад… Я тебя об этом предупреждал… Он замолчал, массируя переносицу. Тик под глазом прошёл, но напряжение никуда не делось. — И что теперь? — спросил он. — У вас… отношения? Ты будешь его искать? Ждать? Что? — Я не знаю, — честно ответила Акари. — Это была одна ночь. Не больше. Мы не обсуждали будущее. У него есть свои цели. У меня — свои. Может быть, мы больше никогда не увидимся. — И ты спокойна с этим? — Какаши прищурился. — Нет, — тихо сказала Акари. — Но я не могу заставить его остаться. Не могу заставить его вернуться. Он должен сам принять это решение. А я… я просто буду жить дальше. Какаши смотрел на неё долго. Очень долго. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который только что понял, что его ребёнок вырос, и он ничего не может с этим поделать. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе прорезалась усталость, — когда я брал тебя к себе, ты была маленькой девчонкой, которая боялась теней и плакала по ночам, когда думала, что никто не видит. Я обещал себе, что защищу тебя. От всего. От врагов, от опасностей, от глупых решений. А теперь ты выросла, и я не могу защитить тебя от… от этого. Он развёл руками, как будто пытался объять необъятное. — От любви, — закончила за него Акари. — От Саске, — поправил Какаши. — Это разные вещи. Обычно. Акари усмехнулась, но улыбка вышла грустной. — Я знаю, что ты беспокоишься, — сказала она, подходя ближе. — Я знаю, что ты хочешь как лучше. Но, Какаши… я уже не девочка. Я сделала свой выбор. Даже если он был глупым. Даже если о нём придётся жалеть. — Жалеть? — Какаши поднял бровь. — Не знаю, — Акари пожала плечами. — Может быть, нет. Время покажет. Она помолчала, потом посмотрела на него с неловкой просьбой в глазах. — Какаши, — сказала она. — Ты не мог бы… не говорить Сакуре? Об этом? Какаши замер. — Сакуре? — переспросил он. — Так она… до сих пор? — Она до сих пор любит его, — перебила Акари. — Я знаю. Она никогда не говорила об этом прямо, но я вижу. Она ждет его все это время. И если она узнает, что я… что мы… это разобьёт ей сердце. Я не хочу делать ей больно. Я не могу… Она замолчала, не в силах подобрать слова. Какаши смотрел на неё. В его глазах боролись понимание и нежелание ввязываться в эту историю. — То есть и скрыть вашу встречу с Саске и от Наруто, — сказал он. — Акари, а что ты будешь делать, если Саске все таки вернется в Коноху? Будешь сбегать от него? Или прятаться с ним от Сакуры? — Я прошу тебя не рассказывать ей сейчас, — тихо сказала Акари. — Что будет потом, даже мне не понятно. Но чем дальше я вижу развитие событий, тем больше сомневаюсь, что Саске вернется. Какаши вздохнул. Потом провёл рукой по волосам, отбрасывая мокрые пряди со лба. — Ладно, — сказал он. — Я не скажу Сакуре. Но потом, подумай с каками последствиями, вы — двое, можете столкнуться. Акари выдохнула. Какаши говорил правду. Только если пророчество не врет, Акари не увидит возвращение Саске. И от этого даже стало спокойнее. — Спасибо, — сказала она. — Правда, спасибо. — Не благодари, — Какаши поднялся, взял свою кружку и допил чай одним глотком. — Я всё равно считаю, что это ошибка. Не то, что было… а то, что ты скрываешь. От себя. От неё. От всех. Он поставил кружку на стол и направился к выходу. На пороге обернулся. — Акари, — сказал он. — Будь осторожна. Не только с Данзо и Акацуки. С собой. Своими чувствами. Своими решениями. Ты одна у меня. Она кивнула, не в силах говорить. Горло сжалось от неожиданной нежности. — Ладно. Мне еще нужно сходить к Цунаде. Обсудить результат нашей экспедиции. Но ты страшную игру ведешь, Акари. И знай, я этого не одобряю. Какаши вышел. Дверь закрылась за ним, и в доме стало тихо — только дождь шуршал за окном и Тэн перебирал перья на шкафу. Акари опустилась на стул и уткнулась лицом в ладони. «Что я делаю?» — подумала она. — «Что я вообще делаю со своей жизнью?» Она не знала ответа. Но знала одно: она жива. Она дома. И у неё есть люди, которые любят её. Даже если она не всегда этого заслуживает. Тэн спрыгнул со шкафа, подошёл к ней и ткнулся клювом в руку. Она подняла голову и посмотрела на него. — Ну что, — сказала она. — Поживём — увидим? Тэн каркнул — коротко, утвердительно — и запрыгнул на стол, где стояла остывшая кружка. Акари усмехнулась. Взяла кружку, подошла к окну. Дождь за стеклом становился тише, и где-то на западе, в разрыве туч, показался бледный, робкий луч солнца. И это было не обещание. И не надежда. Просто факт. Она будет жить дальше. Что бы ни случилось.