PART III. Часть 41. Последний закат

Иногда, чтобы спасти мир, нужно уйти в ночь, из которой не возвращаются. Иногда, чтобы защитить тех, кого любишь, нужно отпустить их. А иногда — просто стоять на месте и смотреть, как уходит тот, кто был твоей надеждой

Вечер опускался на Коноху медленно, как густой сироп, который не хотел стекать с ложки. Небо на западе полыхало багровыми и золотистыми тонами, и в этом свете даже самые обычные здания казались призрачными, ненастоящими — декорациями к пьесе, которая вот-вот закончится, и занавес опустится навсегда. Ветер, который ещё утром был тёплым и ласковым, теперь стал холодным, колючим. Он нёс с собой запах далёкой грозы, запах озона и чего-то ещё, неуловимого, что пахло концом. Где-то за горизонтом сверкали молнии, и хотя грома ещё не было слышно, Акари чувствовала его приближение всем своим существом. Она знала этот знак. Она чувствовала этот холод. Это было предупреждение. Или прощание. Акари стояла у окна в кабинете Хокаге, и её взгляд был устремлён на запад — туда, где за горами и лесами, за бескрайними равнинами и бурными реками лежала Деревня Скрытого Дождя. Место, где небо никогда не видело солнца, где вода падала с небес, как слёзы самого бога, где тени сгущались так плотно, что даже днём не было видно собственной руки. Она не знала, почему смотрит именно туда. Может быть, потому что чувствовала. Может быть, потому что знала — там, за горизонтом, в глубинах каменных убежищ, решалась судьба мира. Или, может быть, потому что её интуиция, обострённая годами тренировок и боёв, подсказывала ей: этот день станет последним для кого-то, кто был частью её жизни. Тэн сидел на её плече, и даже он, обычно такой спокойный, почти ленивый, сегодня был напряжён. Его когти, острые как иглы, впивались в ткань её куртки, и она чувствовала, как бьётся его маленькое сердце — быстро, тревожно, как будто он тоже понимал, что этот день может стать последним для кого-то из них. Ворон не каркал. Он не издавал ни звука. Он просто сидел, прижавшись чёрной головой к её шее, и его тепло было единственным, что согревало её в этом кабинете, где воздух, казалось, застыл в ожидании чего-то неизбежного. За окном уже темнело. Солнце, которое ещё час назад заливало Коноху золотистым светом, теперь клонилось к закату, и его последние лучи окрашивали небо в багровые и фиолетовые тона — цвета крови и синяков. В этом свете даже самые мирные улицы Конохи казались чужими, почти враждебными, будто сама природа предупреждала о том, что грядёт. Джирайя стоял посреди кабинета. Он был в своём обычном красном хаори, которое помнило ещё времена Второй Великой Войны Шиноби, с огромным свитком за спиной — тем самым, в котором он хранил свои секреты, свои техники, свою жизнь. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но Акари видела: это спокойствие — маска. Она видела, как напряжены его плечи, как его глаза, обычно такие весёлые, такие живые, сейчас смотрят куда-то вдаль, туда, где за горизонтом ждала его смерть. Он смотрел туда, где когда-то оставил своих учеников — Нагато, Конан, Яхико. Где когда-то верил, что они смогут изменить мир. Цунаде сидела за столом, заваленным бумагами, которые она перестала читать ещё час назад. Её лицо было бледным, почти белым, под глазами залегли глубокие тени, и она сжимала край стола так, что костяшки её пальцев побелели, а дерево жалобно скрипело под её хваткой. Она не говорила ничего. Она просто смотрела на Джирайю, и в её глазах была боль, которую она не могла скрыть. Боль, которую она носила в себе столько лет, сколько они знали друг друга. Сколько лет они проигрывали и выигрывали, теряли и находили, любили и ненавидели. И теперь она смотрела на него, и в её взгляде было всё — и надежда, и страх, и та глубокая, беспомощная любовь, которую она никогда не могла выразить словами, потому что слова были слишком маленькими для того, что она чувствовала. Цунаде всегда была сильной. Она вылечила неизлечимых. Она спасла деревню от разрушения. Она пережила смерть брата, смерть возлюбленного, смерть учителя. Но сейчас, глядя на Джирайю, она чувствовала себя маленькой девочкой, которая не может ничего изменить. Которая может только смотреть, как тот, кого она любит, уходит в темноту. — Ты уверен? — спросила Цунаде, и её голос был таким тихим, что его можно было не услышать. В этом голосе не было ни властности Хокаге, ни стальной уверенности легендарного саннина. Только женщина, которая боялась потерять единственного человека, который был рядом с ней всю её жизнь. Джирайя повернулся к ней. На его губах появилась лёгкая улыбка — та самая, которую Акари видела на старых фотографиях, когда Джирайя был молод, когда он только начинал свой путь, когда он верил, что сможет изменить мир. Сейчас эта улыбка была такой же, но в ней было что-то ещё. Что-то, что появляется у людей, которые уже попрощались с жизнью, но не хотят, чтобы об этом знали другие. Улыбка человека, который уже принял свою смерть. — Уверен, — сказал он, и его голос был спокойным, как всегда. — Я нашёл его. Лидера Акацуки. Он в Амегакуре, в Деревне Скрытого Дождя. Это единственный способ остановить их. Узнать, кто он. Узнать, что он задумал и как его остановить. — Амегакуре, — повторила Цунаде, и её голос стал ещё тише. — Ты знаешь, что там происходит? Гражданская война не прекращается уже много лет. Не прекращается с тех пор, как... — С тех пор, как я ушёл, — закончил Джирайя, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Я знаю. Слухи о том, что за всем этим стоит лидер Акацуки, ходят уже давно. Но слухи — это не доказательства. Мне нужно увидеть своими глазами. Узнать, что там происходит на самом деле. Только тогда мы сможем решить, что делать дальше. — Ты не должен идти один, — сказала Цунаде, и в её голосе появились нотки отчаяния. — Я могу послать с тобой отряд. АНБУ. Ямато. Акари. Кого-нибудь, кто... — Нет, — перебил Джирайя, и его голос стал твёрже. — Амегакура — это не место, куда можно ворваться с отрядом. Это лабиринт и скорее всего ловушка. Если я возьму с собой кого-то, нас обнаружат быстрее, чем мы успеем переступить порог. Я должен идти один. Незаметно. Не привлекая внимания. — Это опасно, — сказала Цунаде, и её голос дрогнул. — Ты можешь не вернуться. — Я знаю, — сказал Джирайя, и в его голосе не было страха. Только спокойствие. Только принятие. — Но я должен идти. Если я не пойду, кто пойдёт? Ты? Ты нужна здесь, в Конохе. Деревня не может оставаться без Хокаге, особенно сейчас, когда Акацуки активизировались. Малыш Наруто? Его сила растёт, но он слишком эмоционален. Акари? — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Она сильна и умна. Но это не её битва. Не её война. Остаюсь только я. Я тот, кто должен это сделать. Цунаде молчала. Она смотрела на него, и в её глазах была вина, которую она носила в себе столько же лет, сколько и любовь. — Я всегда полагалась на тебя, — сказала она, и её голос был таким тихим, что его можно было не услышать. — Во всём, что касалось опасной работы. Когда нужно было разведать информацию — ты шёл. Когда нужно было устранить угрозу — ты шёл. Когда нужно было рисковать жизнью — ты шёл. А я оставалась, в безопасности, и ждала. И каждый раз чувствовала себя виноватой. — Ты — Хокаге, — сказал Джирайя, и его голос был мягче. — Твоё место здесь. Ты нужна деревне. Если что-то случится с тобой, Коноха потеряет своего лидера. И тогда все наши жертвы будут напрасны. — Наруто справился бы, — сказала Цунаде, и в её голосе появилась слабая, почти незаметная надежда. — Он ещё не достиг своего предела, — перебил Джирайя, и в его голосе появилась теплота, которую Акари слышала только когда он говорил о Наруто. — Ему нужно еще время. Когда нибудь, он станет великим Хокаге. Но сейчас ему нужно обучение. Ему нужен кто-то, кто будет рядом. Он помолчал, и его взгляд стал далёким. — Минато был как сын для меня, — сказал он, и его голос стал тише. — Я видел в нём надежду Конохи. Надежду всего мира шиноби. И когда он погиб, я думал, что потерял всё. Но потом появился Наруто. И я понял, что Минато не ушёл навсегда. Он остался в своём сыне. В его улыбке. В его упрямстве. В его вере. Наруто стал для меня внуком. И я не хочу, чтобы он повторил путь Минато. Не хочу, чтобы он жертвовал собой так рано. — Ты говоришь так, будто уже простился с ним, — сказала Цунаде, и её голос дрожал. — Я прощаюсь со всеми, — сказал Джирайя, и в его голосе появилась усмешка. — Это привычка, мы ведь — шиноби. Когда ты живёшь так долго, как я, ты начинаешь понимать, что каждый разговор может быть последним. Он повернулся к Цунаде, и его лицо стало серьёзным. — Цунаде, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Берегись Данзо. Цунаде замерла. — Он опасен, — продолжил Джирайя. — Но сейчас, когда Коноха ослаблена, он может попытаться взять власть в свои руки. Он уже пытался. Он будет пытаться снова. И когда он это сделает, он не остановится ни перед чем. Даже перед тобой. — Я знаю, — сказала Цунаде, и в её голосе появилась сталь, которую Акари слышала только в самые опасные моменты. — Я слежу за ним. — Смотри в оба, — сказал Джирайя. — И помни: Данзо — это тот, кто всегда играет в долгую. И когда он нанесёт удар, он сделает это в самый неожиданный момент. Он посмотрел на Акари, и в его глазах была серьёзность. — И ты остерегайся, — сказал он. — Данзо уже предпринимает попытки затянуть тебя. Ты для него угроза. Или инструмент. Он ещё не решил. — Я готова, — сказала Акари, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Джирайя кивнул и снова повернулся к Цунаде. — Я пойду, — сказал он. — Времени мало. — Подожди, — сказала Цунаде, и её голос дрогнул. Она встала из-за стола, и её руки дрожали. Она подошла к нему, и они стояли друг напротив друга — легендарный саннин и Хокаге, двое старых друзей, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться своей. — Цунаде, — сказал Джирайя, и его голос был мягче, чем она когда-либо слышала. — Ты была лучшей. Всегда. Не вини себя. — Я не виню, — сказала Цунаде, и её голос был таким же тихим. — Я просто... я просто не хочу, чтобы ты уходил. — Я должен, — сказал Джирайя. — Я знаю, — сказала Цунаде. Она хотела сказать что-то ещё. Хотела сказать, что если бы могла повернуть время назад, она поступила бы иначе. Но она не сказала ничего. Джирайя улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, что можно было назвать прощанием. — Не плачь, — сказал он. — Я не люблю, когда ты плачешь. — Я не плачу, — сказала Цунаде, и её голос дрожал. — Врёшь, — сказал Джирайя. — Всегда врала. Он повернулся и направился к двери. Его шаги были твёрдыми, и он не оглядывался. Когда он открыл дверь, Акари окликнула его. — Джирайя-сан, — сказала она, и её голос был тихим. — Возвращайтесь… Джирайя остановился и словно время затаились на мгновение, в этой тишине было что-то, что нельзя было выразить словами. — Постараюсь, — сказал он. — Акари, — сказал он, и его голос был ровным. — Начни тренировать Наруто. Акари почувствовала, как её сердце замерло. Она знала, что этот день настанет. Она знала, что Джирайя уйдёт. Но услышать это своими ушами было иначе. Услышать, как он передаёт ей то, что было его жизнью, его долгом, его надеждой. Услышать, как он говорит эти слова, и понимать, что он говорит их не потому, что не верит в своё возвращение, а потому, что хочет быть уверенным: даже если он не вернётся, его дело продолжится. — Да, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Джирайя кивнул и сделал шаг к двери. Но Акари остановила его. Она не знала, что её толкнуло. Может быть, чувство, что если она не спросит сейчас, то не спросит никогда. Может быть, страх, что она упустит последнюю возможность узнать правду, которая была нужна ей, чтобы двигаться дальше. Может быть, просто отчаяние. — Джирайя-сан, — сказала она, и её голос был таким тихим, что его можно было не услышать. — Вы говорили, что у вас был информатор в Акацуки. Кто это был? Джирайя замер. Он стоял так долго, очень долго, и в этой тишине было что-то, что нельзя было выразить словами. Акари видела, как его пальцы сжали посох, как его плечи напряглись, как его спина стала прямой, как у человека, который готовится к удару. Она думала, что он не ответит. Что унесёт эту тайну с собой, в ту ночь, из которой не возвращаются. Что она никогда не узнает правду, которая, как она чувствовала, была связана с ней. — Итачи, — сказал он наконец, и его голос был таким же спокойным, как всегда. — Итачи Учиха был моим источником. Он передавал информацию о планах Акацуки. О хвостатых зверях. Акари почувствовала, как её сердце замерло. Она знала. Она подозревала, что Итачи был двойным агентом. Но услышать это от Джирайи, человека, который стоял у истоков этой тайны, было иначе. Это было как удар под дых. Как подтверждение того, что Учиха Итачи до самой смерти был предан Конохе. — Он был вашим шпионом? — спросила она, и её голос был хриплым. — Он был моим союзником, — сказал Джирайя, и его голос был твёрдым. — Он хотел защитить Коноху. Он делал всё, что мог. Он передавал мне данные о передвижениях Акацуки, о их целях. Благодаря ему я знал, что они задумали и мог подготовить Наруто. Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, что можно было назвать пониманием. — Ты знала его, — сказал он. — Ты знала, что он никогда не был предателем. — Да, — сказала Акари, и её голос был таким же тихим. — Он был моим учителем. Джирайя смотрел на неё долго. В его глазах не было удивления — только уважение. Уважение к человеку, который нёс в себе эту тяжесть, и к девушке, которая согласилась нести её дальше. — Он хорошо тебя научил, — сказал он. — Он, как и Какаши, передал тебе свой путь. Свои устои. Ты сможешь защитить Наруто. Ты сможешь защитить Саске. Ты сможешь защитить Коноху. — Я хочу в это верить, но иногда, мне кажется, что я даже себя не могу защитить. Вы ведь помните наш разговор? — спросила Акари, и её голос дрогнул. — Похоже, что всем шиноби Конохи предначертано чем то жертвовать. Возвращайтесь живым. Вы еще нужны Наруто. Джирайя усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того молодого человека, который когда-то отправился в путешествие, чтобы изменить мир. Но в этой усмешке было и что-то другое. Что-то, что она не могла назвать. Может быть, прощание. — Постараюсь, — сказал он. Он направился к двери, и его шаги были твёрдыми, как у человека, который идёт на смерть, но не боится. На пороге он остановился и обернулся. Его глаза нашли Цунаде, и в них было столько всего, что Акари отвела взгляд, потому что чувствовала себя лишней. — Цунаде, — сказал он, и его голос был таким же спокойным, как всегда. — Давай поставим ставку, что я вернусь? — Иди уже, — сказала она, и её голос был таким тихим, что его можно было не услышать. — Старый идиот. Джирайя улыбнулся и вышел. Дверь закрылась за ним. В кабинете повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Такая тяжёлая, что Акари с трудом могла дышать. Шизуне всхлипнула у окна, но быстро зажала рот рукой, чтобы не нарушить эту тишину. Тэн на плече Акари вздрогнул и прижался к её шее. Цунаде сидела за столом, не двигаясь. Её лицо было бледным, как бумага, и слёзы текли по её щекам, падая на стол, на бумаги, на карты, которые лежали перед ней. Она не вытирала их. Она просто сидела и смотрела на дверь, за которой только что исчез Джирайя. В её глазах была пустота — та самая, которая появляется у людей, когда они теряют то, что было для них самым важным, даже если это «потеря» ещё не случилась, но они уже знают, что она неизбежна. Шизуне стояла у стены, сжимая в руках папку с документами, которую так и не открыла. Её лицо было искажено гримасой боли, не своей, но такой понятной ей. Она кусала губу, пытаясь сдержать слёзы, которые уже стояли в её глазах. Она хотела что-то сказать, хотела утешить Цунаде, но не знала как. Слова казались пустыми, беспомощными перед лицом того, что должно было случиться. Акари стояла у окна, и её взгляд был устремлён на запад. Последние лучи заходящего солнца золотили её волосы, делая их похожими на расплавленное золото, и в этом свете она казалась не реальной, а частью заката — такой же уходящей, такой же прощальной. Она видела, как фигура Джирайи медленно удаляется по главной улице, как люди расступаются перед ним, не зная почему, но чувствуя, что этот человек идёт на войну, из которой не возвращаются. Дети махали ему вслед, и он махал им в ответ, улыбаясь своей обычной улыбкой — той, которая была маской, под которой он прятал свою боль, свои страхи, свою готовность умереть. Она видела, как он останавливается у ворот, оборачивается, смотрит на Коноху — на этот город, который был его домом, который он защищал всю свою жизнь, который он поклялся спасти любой ценой. В его взгляде было что-то, что Акари не могла прочитать. Может быть, прощание. Может быть, надежда. Может быть, сожаление о том, что он не успел сделать. А потом он повернулся и ушёл. Ушёл в темноту. Ушёл навстречу своей судьбе. — Он не вернётся, — сказала Цунаде, и её голос был таким тихим, что его мог услышать только тот, кто был рядом. Этот голос не был голосом Хокаге. Не был голосом легендарного саннина. Это был голос женщины, которая потеряла слишком много и сейчас теряла ещё одного человека, которого любила. Акари повернулась к ней. Она хотела сказать что-то ободряющее, что-то, что могло бы дать надежду, но слова застревали в горле. Потому что она знала. Она знала, что Джирайя идёт на смерть. Она чувствовала это всем своим существом — тем особенным чутьём, которое обострилось за годы тренировок, за годы боёв, за годы потерь. Она чувствовала, что этот закат был последним для великого саннина, и эта уверенность жгла её изнутри, как огонь, который не мог погаснуть. — Но мы должны верить в обратное, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Он обещал. — Ты сама не веришь в это, — сказала Цунаде, и в её голосе не было злости. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком много раз надеялся и слишком много раз терял надежду. Акари молчала. Она не могла спорить. Не могла лгать. Не могла делать вид, что не знает того, что знала. Она подошла к столу и села на стул напротив Цунаде. Тэн перелетел на спинку стула и нахохлился, его чёрные глаза сверкали в полумраке, как две маленькие звезды. Шизуне сделала шаг вперёд, но остановилась, не зная, что делать. Её руки дрожали, и папка с документами выпала из них, разлетаясь по полу белыми листами. Она не обратила на это внимания. — Цунаде-сама, — сказала Шизуне, и её голос был полон беспокойства. — Может, вам стоит отдохнуть? Я принесу чай, что-нибудь успокаивающее... — Не надо, — сказала Цунаде, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Чай не поможет. Она посмотрела на Акари, и в её глазах была боль, которую она не могла скрыть. — Ты знаешь, — сказала она. — Что он не вернётся. Но ты всё равно говоришь обратное. Почему? — Потому что надежда — это всё, что у нас есть, — сказала Акари, и её голос был тихим. — Если мы потеряем надежду, мы потеряем всё. — Надежда не остановит смерть, — сказала Цунаде, и в её голосе появилась горечь. — Надежда не вернёт тех, кто ушёл. — Нет, — согласилась Акари. — Но она помогает жить тем, кто остался. Цунаде молчала. Она смотрела на Акари, и в её глазах было что-то, что она не могла прочитать. Может быть, уважение. Может быть, понимание. Может быть, зависть к той молодости, которая ещё не утратила способность верить. — Акари, когда теперь мы в одной «лодке», давай поговорим о тебе. Мне нужна открытость от тебя. Иначе, я не смогу помочь тебе с Данзо. Что ты знаешь о своих рунах? — спросила Цунаде, и в её голосе появилось любопытство. — Ты никогда не рассказывала. Акари помолчала. Она смотрела на свои руки, на золотистые линии, которые пульсировали в такт её сердцу, и в её глазах было что-то, что можно было назвать страхом. — Я знаю, что они — ключ, — сказала она, и её голос был тихим. — Ключ к тому, чтобы запечатать то, что охраняют все биджу. И если Акацуки добьются своего, если они соберут всех биджу, если они активируют то, что задумали... Она замолчала, и в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьётся её сердце. — Что тогда? — спросила Цунаде, и в её голосе было напряжение. — Тогда мне придётся умереть, — сказала Акари, и её голос был таким же тихим, но в нём не было страха. Только принятие. Только спокойствие. Только то же самое спокойствие, которое она видела в глазах Джирайи, когда он уходил. Шизуне замерла, и её лицо стало ещё бледнее. — Что? — прошептала она. — Руны — это не просто метки, — сказала Акари. — Они — часть меня. Часть моей чакры. Часть моей души. Они были даны мне не просто так. Они — наследство. — Нет, — сказала Цунаде, и в её голосе появилась сталь. — Такого не может быть. Если я правильно уловила суть, ты наследие Мудреца. Но я читала твое досье, ничего о твоих кровных родственников нет. Пусто. — Да, вы правы. Я — это наследие Хогоромо Ооцуцоки. И живу, для того, чтобы умереть. — Черта с два, я позволю. Запрещаю! — Вы не сможете меня остановить, — сказала Акари. — Никто не сможет. Это не выбор. Это судьба. — Я не верю в судьбу, — грубо оборвала Цунаде, и её голос был твёрдым. — Я верю в силу воли. Я верю в борьбу. — Я тоже, — сказала Акари. — Но есть вещи, которые сильнее нас. Она посмотрела на окно, туда, где за горизонтом уже сгущались сумерки. — Джирайя-сан знал, — сказала она. — Знал, что идёт на смерть. Но он всё равно пошёл. Потому что это его путь. Потому что он должен был это сделать. И я... я тоже должна буду сделать то, что должна. — Ты не должна умирать, — сказала Цунаде, ее взгляд стал острее. — Ты слишком молода. У тебя вся жизнь впереди. — Жизнь не измеряется годами, — сказала Акари. — Она измеряется тем, что мы успеваем сделать. Тем, кого мы успеваем спасти. Тем, кого мы успеваем любить. Она встала и подошла к окну. За стеклом уже темнело, и первые звёзды зажигались на небе, холодные, далёкие, равнодушные. — Скажу честно, я боюсь смерти, — сказала она, и её голос был спокойным. — Но еще больше я боюсь: что не успею. Что не успею увидеть Саске. Что не успею сказать ему всё, что хочу. Что не успею попрощаться. Не смогу рассказать Какаши правду, объясниться перед ним. И не увижу, как Наруто станет Хокаге. Вот этого я боюсь. И мне от этого грустно. — Ты увидишь, — сказала Цунаде, и её голос был твёрдым. — Не убеждайте меня в том, что не можете изменить, — сказала Акари, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Это жестоко. Цунаде поднялась из-за стола, и её движения были медленными, но уверенными. Она подошла к Акари и положила руку ей на плечо. Её ладонь была тёплой, и в этом тепле было что-то, что можно было назвать обещанием. — Если ты решила умереть, — сказала она, — то я сделаю всё, чтобы твоя смерть была не напрасной. Чтобы ты успела сделать то, что должна. Чтобы ты успела попрощаться. Чтобы ты успела сказать всё, что хочешь. — Спасибо, — сказала Акари, и её голос был тихим. — За такое не благодарят, — сказала Цунаде. — Ты заслужила больше, чем я могу дать. Но это всё, что у меня есть. Они стояли у окна. Шизуне стояла позади и плакала, не скрывая, не стесняясь. — Иди, — сказала Цунаде. — Отдыхай. Завтра будет новый день. Акари кивнула и направилась к двери. Тэн перелетел на её плечо, и его чёрные перья блестели в свете лампы. — Акари, — сказала Цунаде, когда та уже взялась за ручку двери. Акари обернулась. — Береги себя, — сказала Цунаде. — Не жертвуй собой, живи. — Постараюсь, — усмехнулась Акари. Она вышла в коридор, и дверь закрылась за ней. Тэн сидел на её плече, и его чёрные глаза смотрели на неё с беспокойством. — Я в порядке, — сказала она. — Не переживай, пернатый. Она не была в порядке. Но она должна была. Она шла по коридору, и её шаги были тихими. Вокруг было темно и пусто. Все давно разошлись по домам, и только в кабинете Хокаге горел свет. Там, где Цунаде сидела у окна и ждала. Ждала человека, который не вернётся. Ждала чуда, которого не случится. — Джирайя-сан, — прошептала Акари, и её голос был таким тихим, что его мог услышать только ветер. — Возвращайтесь. Пожалуйста. Мы ещё не готовы. Я ещё не готова. Наруто ещё не готов. Мир ещё не готов. Она вышла на улицу, и ночной воздух обжёг её лицо. Звёзды были яркими, и луна светила так сильно, что улицы были залиты серебристым светом. Где-то вдалеке сверкнула молния, и Акари почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она задумалась о Джирайе. О том, как он улыбнулся ей перед уходом. О том, как он сказал: «Итачи хорошо тебя научил». О том, как он попросил её тренировать Наруто. Она подумала о свитках, которые лежали у неё дома, в ящике стола, под замком. Она подошла к дому, где жил Наруто, и остановилась у порога. Свет горел на втором этаже, и она видела его тень. Она не знала, что скажет ему. Не знала, как объяснит, что Джирайя ушёл. Не знала, как скажет, что он может не вернуться. Но знала, что должна. Пару движений по двери. Стук разнесся по улице. Словно в медленной перемотке, открылась дверь, за ней блондин. В домашней футболке и тех же штанах от его боевого костюма. — Акари? — Наруто, — сказала она, разворачиваясь в пол оборота и указывая пальцем наверх, призывая подняться на крышу. — Нам нужно поговорить. Лицо парня резко стало серьезным. Он знал, что Акари просто от скуки не придет к нему в ночи и если она тут, действительно — это важно. Для нее. Для него. Натягивая поверх футболки куртку, Наруто последовал за девушкой. Она уже довко поднялась на крышу. Стоя спиной к блондину, она смотрела в сторону, где находись главные ворота Конохи. Ее цепкий взгляд смотрел в упор, словно выискивая кого-то. Акари почувствов приближение парня, развернулась и присела на железные перила, сложив руки на груди, теперь смотрела на Узумаки. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе было беспокойство, которое он не пытался скрыть. — Джирайя ушёл, — сказала Акари, и её голос был ровным. Наруто сжал кулаки, и его пальцы побелели. Его челюсть напряглась, и Акари видела, как он борется с собой, как пытается сдержать эмоции, которые рвутся наружу. — Извращенный-отшельник вернётся, — сказал он, и его голос был твёрдым, хотя она слышала в нём дрожь. — Да, — сказала Акари. — Но мы должны быть готовы. На случай, если... Акари не могла договорить. Она понимала, что Наруто испытывает к Джирайе. Он практически ему, как отец. Как Какаши для нее. Наруто присел, складывая ноги крестом. Его руки также сложились на груди, лицо напряглось. Акари уже давно заметила за ним эту привычку: он так делал каждый раз, когда обдумывал важные моменты, словно выбирал правильный дальнейший шаг. Она присела рядом с ним, и её руки лежали на коленях. Она чувствовала его тепло, чувствовала, как он дрожит, как пытается быть сильным, хотя внутри него, она знала, всё рушится. Джирайя был для него больше, чем учителем. Он был наставником. Другом. Семьей. Тем, кто поверил в него, когда никто не верил. Тем, кто научил его быть сильным. Тем, кто показал ему, что значит быть ниндзя. — Пока Джирайя в путешествии, я буду тренировать тебя, — сказала она. — Это его просьба. Наруто смотрел на неё долго. В его глазах была борьба, которую она не могла понять. Борьба между страхом и надеждой. Между желанием пойти за Джирайей и пониманием, что он не готов. Между тем, что он хотел сделать, и тем, что должен. — Вот как, — сказал он наконец, и его голос был тихим. — Знаю, что ты переживаешь за него, — сказала Акари. — Но сейчас не время раскисать. Время сейчас очень не спокойное, сам знаешь, ты открытая цель для Акацуки. Джирайя взял с меня обещание. Они сидели в темноте ночи, и где то на подходе к деревне гремел гром. Скорее всего через час начнется ливень. А запах мокрого песка пробирался глубоко в легкие. Где-то далеко, на западе, Джирайя шёл на войну, из которой не возвращаются. Акари закрыла глаза, и в её мыслях было только одно: надежда. Надежда на то, что Джирайя вернётся. Надежда на то, что правда, которую она несла в себе, однажды выйдет наружу. Надежда на то, что всё будет хорошо. Она открыла глаза и посмотрела на Наруто. Он уже спал, прислонившись к стене, и его лицо во сне было спокойным, почти детским. Без той тяжести, которая лежала на нём днём. Без той ответственности, которая давила на его плечи. И в темноте, под шум ветра, она поклялась себе, что выполнит обещание данное Джирайя. Чего бы это ни стоило. Кого бы ни пришлось потерять. Какую бы правду ни пришлось рассказать. Потому что это единственное, что она умела. Защищать. Даже если для этого нужно пожертвовать собой. Дни после ухода Джирайи тянулись медленно, как вода, которая застаивается в болоте и не хочет двигаться дальше. Коноха жила своей жизнью — люди ходили по улицам, дети бегали, торговцы кричали. Но в воздухе висело что-то, что нельзя было назвать страхом, но и спокойствием это тоже не было. Это было ожидание. Тяжёлое, давящее ожидание того, что должно было случиться. Тучей, которая собиралась на горизонте и не знала, когда прольётся дождём. Акари сидела на крыше своего дома, глядя на запад, туда, где за горами и лесами ждала смерть. Она приходила сюда каждое утро и каждый вечер, и Тэн сидел на её плече, и его чёрные глаза смотрели туда же, куда смотрела она. Они ждали. Ждали вестей. Ждали новостей. Ждали того, что изменит всё. Тэн каркнул, и она подняла голову. Наруто стоял у её дома, и его лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, который не гас даже в самые тёмные времена. — Готова? — спросил он. — Ага, — сказала Акари, спускаясь с крыши. — Мы начнем. Они выходили за ворота Конохи, в лес, который когда-то был полигоном. Трава здесь была высокой, деревья — старыми, и воздух пах хвоей и землёй. Акари выбирала это место не случайно. Здесь было тихо. Здесь можно было думать. Здесь можно было учиться. — С чего начнём? — спросил Наруто, и в его голосе была та же уверенность, что и всегда. — С контроля, — сказала Акари. — Ты умеешь создавать Расенган. Ты умеешь добавлять в него стихию ветра. Но ты не умеешь контролировать его. Ты тратишь слишком много чакры. Ты теряешь концентрацию. Ты слабеешь после каждой атаки. Наруто нахмурился. — Я знаю, — сказал он. — Но как это исправить? — Шисуи учил меня дышать, — сказала Акари, и её голос был ровным. — Он говорил, что чакра — это не просто энергия. Это жизнь и дыхание. Это то, что связывает тебя с миром. Если ты не умеешь дышать, ты не умеешь контролировать чакру. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Закрой глаза, — сказала она. — Почувствуй, как воздух входит в твои лёгкие. Как он выходит. Почувствуй, как чакра течёт по твоему телу. Как она пульсирует. Как она живёт. Наруто закрыл глаза, и его дыхание стало глубже. Акари стояла рядом, и её мысли были далеко. Она думала о Шисуи, который учил её этому, когда она была ещё ребёнком. О том, как он улыбался, когда она наконец поняла. О том, как он сказал: «Ты станешь сильной. Я знаю». Она думала о Какаши, который учил её сражаться. О том, как он говорил: «Сила — это не только мышцы. Это ум. Это сердце. Это то, что ты готова отдать ради других». Она думала об Итачи, который учил её быть терпеливой. О том, как он говорил: «Ты должна ждать. Ты должна слушать. Ты должна чувствовать. Только тогда ты сможешь победить». — Хорошо, — сказал Наруто, и она открыла глаза. — Я чувствую. — Тогда начнём, — сказала Акари. Первые дни были тяжёлыми. Наруто падал. Вставал. Падал снова. Он тратил слишком много чакры, терял концентрацию, злился на себя. Акари стояла рядом и смотрела. Она не помогала. Она ждала. Она знала, что он должен понять сам. Как когда-то поняла она. — Ты злишься, — сказала она, когда он в очередной раз упал на землю. — Я не злюсь, — сказал Наруто, и его голос был хриплым. — Ты злишься, — повторила Акари. — Ты злишься на себя. Ты думаешь, что должен быть сильнее. Что должен быть быстрее. Что должен быть лучше. Но ты забываешь, что сила не приходит сразу. Она приходит с опытом. С терпением. С болью. Наруто смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. — Как ты справляешься? — спросил он, и его голос был тихим. — С болью. С потерями. С тем, что ты не можешь спасти всех. Акари села рядом с ним, и её руки лежали на коленях. — Это не то, что ты не справляешься, — сказала она, и её голос был ровным. — Ты учишься жить. Учишься дышать заново. Ты учишься помнить. Потому что те, кого мы потеряли, остаются с нами. В наших воспоминаниях. В наших поступках. В том, что мы делаем. — Я боюсь, — сказал Наруто, и его голос дрогнул. — Я боюсь, что не смогу. Что я подведу всех, кто в меня верит. — Ты не подведёшь, — сказала Акари. — Потому что ты — это он. Ты — это всё, чему он тебя научил. Ты — это его вера. Его надежда. Его мечта. И пока ты жив, он жив. Пока ты помнишь, он не уходит. Наруто смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Потом он кивнул и поднялся. — Ещё раз, даттебайо! — сказал он. Вторая неделя была легче. Наруто научился дышать. Научился чувствовать чакру. Научился контролировать её. Он создавал Расенган снова и снова, и каждый раз он был стабильнее, сильнее, точнее. Акари стояла рядом и смотрела. Она не говорила ничего. Она не помогала. Она просто была рядом. Как когда-то Шисуи. Как когда-то Какаши. Как когда-то Итачи. — Акари, как думаешь, когда он вернётся? — спросил Наруто однажды вечером, когда они сидели около её дома после очередной тренировки. — Не знаю, — сказала Акари, и её голос был ровным. — Но здесь только терпение и ожидание. Все таки Джирайя-сан, один из великой троицы. Он не просто шиноби. После каждой тренировки они сидели в тишине, и звёзды зажигались одна за другой, и ветер был тёплым, и где-то вдалеке пели сверчки. На шестнадцатый день после ухода Джирайи в Коноху пришла весть. Это случилось утром. Акари была на кухне, заваривала чай, когда Тэн, сидевший на подоконнике, вдруг замер и издал такой пронзительный крик, что чашка выпала из её рук и разбилась о пол. Резкое предчувствие. Она успела только закрыть за собой дверь. Ноги сами несли ее в резиденцию Хокаге. Акари не вбежала, а влетела в кабинет Цунаде и её сердце колотилось где-то в горле. Рядом стоял Наруто, рядом в поддержку находилась Сакура и Какаши. Где то в углу, опираясь об стену - Шикамару. Она знала. Она поняла, что это конец. Что Джирайя не вернётся. Что всё, во что она верила, всё, на что надеялась, рухнуло. Фукасаку — жабий старец, стоял посреди кабинета, и его лицо было бледным. Акари прошла внутрь и увидела Цунаде. Она стояла перед Фукасаку, и её лицо было белым, как бумага. — Джирайя... — начал Фукасаку, и его голос был хриплым. — Джирайя погиб в бою с Пейном. Он сражался до конца. Он передал нам важную информацию. Но он... он не вернётся. Акари замерла. Кто-то вскрикнул. Кто-то заплакал. Акари стояла, и её мысли были пусты. Она смотрела на Фукасаку, и в её голове было только одно: «Он не вернулся. Он обещал, что вернётся». Цунаде не плакала. Она стояла, и её лицо было неподвижным, как маска. Только её руки, сжатые в кулаки, дрожали. — Он умер как герой, — сказал Фукасаку. — Он отдал свою жизнь, чтобы мы могли жить. Похороны Джирайи были тихими. Цунаде стояла у мемориала, и её лицо было бледным, и она не плакала. Она смотрела на имя, которое высекли на камне, и в её глазах была боль, которую нельзя было выразить словами. Акари стояла рядом, и её мысли были далеко. Она думала о Наруто, который не пришёл. — Даже тела не нашли, — сказала Цунаде, и её голос был ровным. — Думаете Акацуки прибрали к рукам? — сказала Акари. — Либо он сам об этом позаботился. Я понимаю, что у Наруто траур, но я боюсь, что следующий удар пройдется по нам. Нужно вернуть Наруто к тренировкам. — Я знаю, — сказала Цунаде. — Что будешь делать? — Есть у меня одна мысль, я думаю, что Джирайя-сан был бы рад. Пусть Наруто, освоит режим отшельника. Все, что нам нужно — это время. — Тогда действуй! Они остались в тишине, и ветер был холодным, и где-то вдалеке пели птицы. Акари нашла Наруто на горе Мёбоку. Она поднялась туда по призыву Фукасаку, который сказал, что Наруто нужен кто-то, кто будет рядом. Она шла по тропе, которая вилась среди облаков. Было слишком ярко, слишком живописно. На вершине горы, у подножия огромного водопада, стоял Наруто. Он был босым, в простой одежде, и его лицо было бледным. Рядом с ним стоял Фукасаку, и его голос был спокойным, как вода в горном озере. — Наруто-кун, — сказал он. — Твой учитель погиб. Но он оставил тебе то, что не может забрать смерть. Он оставил тебе свою веру. Свою надежду. Свою мечту. Наруто стоял, и его плечи дрожали. Он не плакал. Он смотрел на водопад, и в его глазах была пустота. — Я не смог его спасти, — сказал он, и его голос был таким тихим, что его можно было не услышать. — Я не смог быть рядом. — Ты должен быть сильным, — сказал Фукасаку. — Ты должен стать тем, кем он хотел тебя видеть. Ты должен научиться тому, чему он не успел тебя научить. Наруто повернулся и увидел Акари. Впервые Узумаки видел в ней, что-то новое. Она стояла на краю поляны, и её лицо было бледным, но в глазах была сталь. Этот взгляд он уже где-то видел. Он видел это в глазах Учиха Итачи. — Я пришла, — сказала она. — Ну что, Наруто? Ты готов пойти по стопам своего учителя? — Да, даттебайо! Тренировки на горе Мёбоку начались на следующий день. Фукасаку объяснял, что такое природная энергия. Он говорил о том, как она течёт в мире, как она связывает всё живое, как она может сделать человека сильнее, чем он есть. Он говорил о балансе — о том, как соединить свою чакру с природной энергией, не потеряв себя. — Сядь, — сказал он Наруто. — Закрой глаза. Почувствуй мир вокруг себя. Почувствуй, как течёт вода. Как движется ветер. Как растёт трава. Почувствуй, как природа дышит. Наруто сел на землю, и его дыхание стало глубже. Акари стояла рядом, она чутко прислушивалась к чакре блондина. Каждый его вздох и выход. Она смотрела, как он учится. Как он пытается. Как он падает. Как встаёт. Фукасаку принёс нефтяное масло — густое, тёмное, с запахом земли и древности. Он мазал им голову Наруто, чтобы помочь ему сосредоточиться, чтобы помочь ему войти в состояние, где он мог чувствовать природу. — Это не просто масло, — сказал он. Наруто сидел, и его лицо было спокойным. Акари видела, как его чакра меняется, как она становится глубже, шире, сильнее. — Он учится, — сказала она. — Да, — сказал Фукасаку. — Он учится быстрее, чем я думал. — Главное, чтобы мы успели… Ночи на горе Мёбоку были холодными. Акари сидела у костра, и Тэн сидел на её плече, и его чёрные перья блестели в свете пламени. Наруто сидел рядом, и его лицо было спокойным. — Акари, думаешь, я смогу? — спросил он. — У тебя нет выбора, — сказала Акари. — Я боюсь, — сказал Наруто. — Я боюсь, что не смогу стать тем, кем он хотел меня видеть. — Ты уже стал, — сказала Акари. — Ты просто этого не замечаешь. Она смотрела на огонь, и её мысли были далеко. Она думала о Шисуи, который учил её держать в руках меч. О Какаши, который научил её жить. Об Итачи, который стал мостом к пониманию, кто она. Она думала о том, что теперь она должна передать это Наруто. Что теперь она должна быть для него тем, кем были для неё они. — Наруто, — сказала она. — Знаешь, чему меня учил Итачи? — Чему? — спросил Наруто. — Он учил меня, что мы не перестаём быть учениками. Мы просто становимся теми, кто однажды передаст дальше то, чему нас научили. Ты — это Джирайя. Ты — это всё, чему он тебя научил. Наруто смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. — Спасибо, — сказал он. Проходили дни. Недели. Луна сменяла солнце, солнце — луну, а Наруто всё стоял на острых пиках, пытаясь слиться с дыханием мира. Он учился чувствовать природу — не просто ветер или воду, а сам пульс земли. Учился балансировать свою бурлящую чакру с холодной, тягучей энергией мудреца. Падал. Вставал. Падал снова — иногда с криком, иногда в полной тишине, когда даже лягушки замирали от жалости. Акари была рядом. Не мешала. Не подбадривала фальшиво. Просто смотрела своими спокойными глазами. Ждала. И верила — так, как верит гора в камень, который лежит у её подножия тысячи лет. Фукасаку, почёсывая голову, однажды сказал: — Даже Джирайя учился дольше. Наруто ломает все рамки. Или я старею, или он просто не знает слова «невозможно». Акари кивнула, но промолчала. Она всегда знала. Однажды утром, когда первые лучи солнца расплавили туман над ущельем, Наруто сидел в идеальной позе лотоса. Его лицо было спокойным, как вода в горном озере. Ни одна мышца не дрожала. Глаза закрыты — но он видел всё: каждое дерево, каждую каплю росы, даже чакру Акари, которая мерцала позади, словно тёплый уголёк. — Ты готов, — сказала она. Её голос не спрашивал. Он утверждал. Наруто открыл глаза. Оранжевый зрачок стал чуть уже, вокруг век проступила лёгкая красноватая тень, но не враждебная — торжественная. — Я готов, — ответил он, и в его голосе зазвучал тот самый огонь, который не гас даже в самые тёмные времена. Огонь, который помнил боль, потери и клятвы. — Тогда спарринг. Ты и я. Выиграешь — получишь нормальную еду. — ЧЕГОООО? — Наруто подскочил, мгновенно вылетев из просветлённого состояния. — Акари! У тебя всё это время была человеческая еда?! А я жрал этих долбаных жуков и пил воду с привкусом лягушки? Ты... ты чудовище! Он возмущённо размахивал руками, а девушка лишь слегка приподняла уголок губ — это была её версия улыбки. — Значит, условия ясны. Только режим мудреца. Договорились? — Договорились. Они встали на круглой каменной площадке, нависающей над пропастью. Ветер свистел в скалах, разнося облака. — Концентрируюсь, — прошептал Наруто, и мир щёлкнул. Вокруг его глаз вспыхнула оранжевая пигментация, радужка стала вертикальной, а тело покрылось лёгкой дымкой природной чакры. Он чувствовал всё — пульс земли под ногами, поток воздуха за спиной Акари, даже то, как её ресницы дрогнули в следующий миг. — Неплохо, — сказала Акари. — Но смотри. Она сложила одно печать. Дерево. И тут же мир замер. Из её спины вырвался не чакра-огонь, не пар — а живой корень. Он обвил её плечи, как плащ, и по телу девушки пошли тонкие, изящные линии изумрудного цвета. Её глаза вспыхнули глубокой зеленью, а волосы зашевелились, словно каждую прядь напитала сама земля. Наруто замер. — Это... тоже режим мудреца? — выдохнул он. — Наследство, — коротко ответила Акари. — От тех, кто жил в нашем мире задолго до нас. Теперь покажи мне, чему ты научился. Она резко исчезла. Не успел Наруто моргнуть, как её кулак уже нёсся к его лицу. Он блокировал — но рука Акари раздвоилась, обтекая блок, как вода, и второй удар пришёлся в плечо. Наруто отлетел, но поймал себя в воздухе, чувствуя каждую трещину на камнях под ногами. — Хороший удар, — усмехнулся он, отряхиваясь. — Теперь мой. Он хлопнул в ладоши. Из земли рядом с Акари вырвались три каменных копья. Но девушка не увернулась — она шагнула вперёд. Сквозь копья, как призрак. Они прошли сквозь её тело, оставляя лишь шелест листвы. — Иллюзия? — удивился Наруто. — Нет. Слияние с природой. Ты становишься частью дерева, камня, ветра... пока они не решат тебя пропустить. Акари появилась за его спиной, и Наруто едва успел выставить блок. Земля под ними треснула. Чакра ударила в чакру. Они отскочили друг от друга. Наруто первым перешёл в атаку. Сотни теневых клонов заполнили площадку — каждый в режиме мудреца. Каждый бил с разных углов. Это была лавина. Акари закрыла глаза. — Дар горы, — прошептала она. И площадка взорвалась. Из каждой трещины, из каждой царапины на камне полезли лозы, корни, ветки. Они обвивали клонов, давили их, превращая в облака дыма. Наруто прыгнул в небо, уклоняясь от зелёного цунами. — Футон: Стихия ветра — Косматый шар! Сгусток ветра взорвался над поляной, срезая верхушки деревьев. Акари взмахнула рукой, и остатки ветра превратились в дождь из листьев — каждый острый, как бритва. Наруто приземлился. На его щеке выступила капля крови. Акари стояла напротив, слегка запыхавшись. На её плече — ожог от ветра. Они улыбнулись друг другу. Оба поняли: силы равны. — Техника Летучей лягушки, — выдохнул Наруто, сжимая ладонь в коготь. — Дыхание древнего леса, — ответила Акари, и земля под ней зазеленела. Они рванули навстречу. Кулак Наруто встретился с ладонью Акари. Вокруг них вспыхнул кокон чакры — оранжевый и изумрудный, кружащий, как два смерча, которые пытаются разорвать друг друга. — Ты сильнее, чем я думала, — сказала Акари сквозь напряжение. — А ты — упрямее, чем лягушка, которая не хочет прыгать! — усмехнулся Наруто. Они оба отлетели назад. Готовы были броситься снова. И в этот момент пространство над ними раскололось. Кроу — посыльный жаба размером с дом — рухнул на камни, тяжело дыша. Его глаза были дикими, а на спине зияла глубокая рана. — Наруто-сама! — кричала она. — Пейн напал на Коноху! Деревня разрушена! Какаши-сама... Какаши-сама уже там! Он сражается! Многие погибли! Цунаде-сама ранена! Вся деревня в огне! Акари почувствовала, как её сердце упало куда-то вниз, в самую глубину, где не было света. — Когда? — спросил Наруто, и его голос был ровным, но Акари видела, как его пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки, как напряглись мышцы на шее. — Сейчас! — сказала жаба. — Они уже там! Пейн уничтожает всё! Люди бегут! Никто не может его остановить! Акари посмотрела на Наруто. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, который не гас даже в самые тёмные времена. Огонь, который она видела у водопада, когда он учился резать воду. Огонь, который она видела, когда он обещал вернуть Саске. Огонь, который она видела, когда он узнал о смерти Джирайи. Теперь этот огонь был другим. Он был холодным. Спокойным. Смертельным. — Я должен идти, — сказал он, и его голос был таким же спокойным, как вода в горном озере. — Я с тобой, — сказала Акари. Она чувствовала, как её чакра начинает пульсировать в такт сердцу. Руны на её руке засветились слабым золотым светом, и в этом свете было что-то, что говорило ей: «Ты готова. Ты всегда была готова». Они побежали. Лес мелькал мимо них, ветки хлестали по лицам, корни норовили сбить с ног, но они не останавливались. Акари чувствовала, как её тело наполняется силой, как чакра течёт по венам, как руны пульсируют в такт каждому шагу. Наруто бежал рядом, и его лицо было спокойным, как у человека, который знает, что должен сделать. Впереди, за деревьями, уже было видно зарево. Коноха горела. И в этом огне, в этом дыму, в этом хаосе ждал Пейн. Тот, кто убил Джирайю. Тот, кто уничтожал их дом. Тот, кто должен был умереть. — Мы успеем? — спросил Наруто, и его голос был ровным. — Должны, — сказала Акари. Она не знала, успеют ли. Она не знала, что их ждёт. Но она знала одно: она будет рядом. Она будет сражаться. Она будет защищать. Как учил её Шисуи. Как учил её Какаши. Как учил её Итачи. Как учил её Джирайя. Они выбежали из леса, и перед ними открылась Коноха. Или то, что от неё осталось. Точнее ничего. Дома были разрушены. Улицы завалены обломками. Где-то горел огонь, и его свет отбрасывал причудливые тени на лица тех, кто остался. Люди бежали, кричали, плакали. Акари видела знакомые лица, но не останавливалась. Она бежала вперёд, туда, где в центре деревни стоял Пейн. Он был огромным. Его глаза, с тёмными кольцами, смотрели на мир с высоты, где ничего не имело значения. Он был не человеком. Он был богом. Богом, который пришёл судить их. — Наруто, — сказала Акари, и её голос был ровным. — Действуй. — Да, — сказал Наруто. Он шагнул вперёд, и его фигура была маленькой на фоне разрушенного города. Но в его глазах был тот самый огонь, который не гас даже в самые тёмные времена. И Акари знала, что этот огонь сильнее, чем любой бог. Она встала рядом с ним. Тэн взлетел с её плеча, и его чёрные крылья рассекали воздух, как лезвия. Руны на её руке засветились ярче, чем когда-либо. Она была готова. Они были готовы. И ничто не могло их остановить.