Глава 43. Тень над пеплом

Когда деревня радуется чуду, те, кто знает правду, готовятся к войне

  Прошли недели с тех пор, как Пейн уничтожил деревню, как Нагато ценой собственной жизни вернул погибших. Чудо, о котором люди шептались по ночам, не укладывалось в голове — мёртвые открывали глаза, садились на обломках и смотрели на мир с недоумением, как после долгого, тяжёлого сна. Дети обнимали отцов, которых только что оплакивали. Жёны падали в объятия мужей, чьи имена уже вырезали на памятной плите. Смерть, которая пришла в Коноху чёрной тенью, отступила, оставив после себя не только боль, но и невероятную, почти болезненную надежду.   Теперь, когда опасность миновала, люди принялись за то, что умели лучше всего — строить заново.   Дома, которые лежали в грудах обломков, понемногу обретали форму. Улицы, заваленные камнями и битым стеклом, очищались. Бревна, доски, кирпичи — всё это везли на телегах, носили на руках, передавали из рук в руки, как эстафетную палочку, которая соединяла прошлое с будущим. Коноха возрождалась, как феникс из пепла, и в этом возрождении было что-то невероятное — как будто сама деревня отказывалась умирать, как будто те, кто в неё верил, не могли позволить ей исчезнуть.   Пахло свежими опилками, известкой и потом. Стоял шум — стук молотков, скрежет пил, крики прорабов, которые раздавали указания. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то пел — тихо, себе под нос, какую-то старую песню о том, что весна всегда приходит после зимы.   Ямато стоял на главной площади, и его руки были сложены в печать. Мутон — техника Древесного Стиля — позволяла ему создавать дома за считанные часы. Стены поднимались из земли, словно молодые побеги, крыши обретали форму, и люди, которые ещё недавно спали под открытым небом, прижимаясь друг к другу для тепла, получали крышу над головой. Он работал без остановки, и его лицо было бледным от усталости, но он не жаловался. Рядом с ним трудились другие шиноби — те, кто мог помочь, кто хотел помочь, кто просто не мог сидеть сложа руки, потому что работа лечила боль лучше любых лекарств.   — Ещё один квартал, — сказал Ямато, вытирая пот со лба. Голос его был ровным, почти механическим, но в глазах горел огонь. — И тогда я смогу отдохнуть.   — Ты уже который день это говоришь, — усмехнулся Какаши, стоявший рядом и наблюдавший за процессом. Он прислонился к недостроенной стене, скрестив руки на груди, и его единственный открытый глаз смотрел на Ямато с лёгкой насмешкой. — Может, пора признать, что ты не умеешь отдыхать?   — Может быть, — сказал Ямато, и в его голосе мелькнуло что-то, что можно было назвать улыбкой. Он сложил новую печать, и из земли выросла очередная стена — ровная, крепкая, готовая принять на себя тяжесть будущей крыши. — Но кто-то должен это делать. Деревня не отстроится сама.   — Найди себе помощников, — сказал Какаши.   — Ты предлагаешь свою кандидатуру?   — Я предлагаю тех, кто помоложе. У меня спина болит.   Ямато фыркнул. Какаши улыбнулся под маской — никто не видел, но Акари, стоявшая в десятке метров и таскавшая камни, почему-то была уверена, что он улыбается.   Она работала на равне с другими. Не отставая и не жалея себя. Как и шиноби, как и гражданские. Сейчас все были равны.   Танака работала — руками. Кровоточащими, содранными, с обломанными ногтями. Камни были большими, тяжёлыми — некоторые приходилось перекатывать, потому что поднять было невозможно: спина хрустела, ноги подкашивались, а воздух с хрипом вырывался из лёгких. Но она перекатывала. Толкала плечом, грудью, лбом — как животное, как муравей, который тащит ветку в десять раз больше себя.   — Акари-сан, отдохните! — крикнул ей Какко, молодой шиноби из отряда Яманака Иноичи. Парню хорошо досталось: замотанной головой и гипсом на руке. Но не смотря на травмы, он тащил доски — для новых домов, для каркасов палаток и носилок. — Вы уже три часа без перерыва!   — Успею отдохнуть, когда всё построим, — ответила Акари, не оборачиваясь. Голос был хриплым — вчера она накричалась на дым, разгоняя паникующих людей во время очередного ложного сигнала тревоги.   Какко хотел возразить, но увидел её спину — мокрую от пота, с проступившими сквозь тонкую ткань лопатками, которые ходили ходуном от каждого движения, — и замолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Эта девушка джонин не щадит себя ради родной деревни.   Рядом работали другие. Симу, девушка из клана Абураме, собирала обломки в кучи — её жуки помогали поднимать тяжёлые балки. Идзумо и  Котецу, вечные ниндзя-дежурные у ворот, разбирали рухнувшую стену госпиталя — молча, сосредоточенно, только изредка перебрасываясь короткими фразами: «давай сюда», «держи», «осторожно». Чоуза, отец Чоуджи, своим огромным телом удерживал рухнувшую балку, пока другие подкладывали подпорки — его лицо было красным от напряжения, но он не сдавался.   Акари работала среди них, с ними, заодно. Она не командовала. Не указывала. Не говорила громких речей. Она просто делала. Потому что слова ничего не стоили.    Она разгребала щебень руками — пальцы превратились в кровавое месиво, но она не останавливалась. Каждый камень, который она отбрасывала в сторону, был чьим-то домом. Каждая балка, которую она помогала поднять, была чьей-то надеждой. Она вытаскивала из-под завалов вещи — рваные игрушки, погнутые кастрюли, семейные фотографии в рамах с треснувшим стеклом. Каждую такую находку она аккуратно складывала в сторону, на чистую тряпку, как будто это было сокровище.   — Это моё, — прошептала старуха, которая стояла рядом, кутаясь в одеяло, и смотрела на выцветшую фотографию. — Это мой муж... он погиб во Второй войне... это единственное, что осталось...   Акари протянула ей фотографию. Руки старухи дрожали — сухие, морщинистые, с набухшими венами. Акари накрыла их своими — грязными, кровавыми, молодыми. И ничего не сказала. Потому что не было слов. Не было слов, которые могли бы утешить женщину, потерявшую дом, мужа, воспоминания.   Старуха посмотрела на неё. В её глазах была боль. И благодарность.   — Спасибо, детка, — сказала она.    Акари кивнула. Встала. Пошла дальше.   Тэн сидел на её плече, перебирая лапами, и его чёрные глаза смотрели на происходящее с тем особым выражением, которое бывает у птиц, когда они видят что-то важное. Иногда он взлетал — широко распахивал крылья, поднимался над стройкой, кружил, осматривая, а потом возвращался, садился на плечо и тихо каркал.    Акари гладила его по голове окровавленным пальцем. Тэн прикрывал глаза и терся о её щёку. Он был единственным, кто не просил её остановиться. Единственным, кто верил, что она знает, что делает.   Раздавала еду — ходила от палатки к палатке с корзиной, полной рисовых колобков. Инузука Цуме, с её огромным псом, следила за порядком в очереди — её звериное чутьё улавливало тех, кто пытался пролезть без очереди, и она рявкала так громко, что те отскакивали. Хината стояла у стола с едой, разливая суп по мискам, и каждому, кто подходил, она улыбалась — мягко, тепло, хотя её глаза были красными от недосыпа и горя. Она тоже потеряла дом. Она тоже потеряла близких. Но она улыбалась.   — Акари-сан, — позвала Хината, когда Акари подошла за новой порцией. — Вы сегодня ели?   Акари задумалась. Ела ли она сегодня? Она не помнила. Кажется, вчера вечером Сакура заставила её съесть рисовый шарик. Или это было позавчера?   — Да, — солгала Акари. — Всё в порядке.   Хината посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрят только Хьюги, когда видят ложь. Её бледно-фиолетовые глаза, лишённые зрачков, были странными и прекрасными одновременно. Она не стала спорить. Просто положила в корзину Акари два лишних колобка и тихо сказала:   — Тогда передадите тем, кто в десятой палатке. Они просили добавки.   Акари кивнула. Она знала, что это ложь. Что в десятой палатке все сыты. Что Хината просто хотела, чтобы Акари съела эти два колобка сама. Но она не стала спорить. Потому что иногда ложь — это тоже забота.   Акари не хотела думала о Саске. Она старалась не думать о нём. Но его тень всегда была рядом.   Она видела её в каждом углу — в тени недостроенного дома, в отблеске луны на битом стекле, в изгибе провода, который напоминал линию его челюсти. В каждом разрушенном здании ей чудился его силуэт. В каждом лице, мелькнувшем в толпе, ей казалось, что она видит его — уставшие глаза, чёрные волосы, спокойную, холодную улыбку, которая никогда не касалась губ.    — Саске, — шепнула она однажды, когда тащила бревно вместе с Кибой, и тот обернулся, подумав, что она зовёт его. Но она смотрела в пустоту. В дверной проём разрушенного дома, где на секунду ей почудилась фигура.   — Эй, — сказал Киба, вытирая пот со лба. Его пёс Акамару сидел рядом, высунув язык. — Ты как? Выглядишь так, будто призраков увидела.   — Всё нормально, — ответила Акари. — Видимо на солнце перегрелась.   — Ага, — Киба не поверил, но спорить не стал. — Ладно. Если что — я и Акамару - мы рядом. Правда, парень?   Акамару гавкнул, подтверждая.   Ночью, когда работа заканчивалась и Акари оставалась одна в своей палатке, она смотрела в потолок — брезентовый, с проступающими сквозь ткань звёздами, — и мысли одолевали ее мысли.    Принять правду, что Учиха Саске был врагом. Ученик ее опекуна. Младший брат и соклановец ее учителей, перешел на сторону Акацуки. Он сам выбрал эту дорогу. Сам надел эту маску. Сам разорвал нити, которые связывали его с Конохой. И продолжает это делать.    В подсознании, Акари понимала, что надо сделать: необходимо вырвать Саске из своей жизни. Потому что будущего у них нет. Она в любом случае — умрет. Это лишь вопрос времени. А доставить ему очередную боль, которой в его жизни уже предостаточно, она - не может.   Но как бы сильно, она не пыталась вырвать его из мыслей, сердце кричало ей: не надо.    — Саске, — шептала она в темноте, сворачиваясь клубком под тонким одеялом. Тэн спал около ее головы, и его тёплое тело было единственным, что напоминало ей о жизни. — Что ты же ты натворил?   Ответа не было. Только тишина — густая, вязкая, как смола. Только шум ветра, который гулял по разрушенной деревне, как призрак, не находящий покоя. Только далёкие крики ночных патрульных — ниндзя, которые сменяли друг друга каждые два часа, следя за тем, чтобы враги не вернулись.   В палатке рядом кто-то плакал — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Женщина. Или ребёнок. Акари не разбирала. Плач был одинаковым.   Она хотела встать. Хотела подойти. Хотела сказать: «Всё будет хорошо». Но не могла. Потому что это было бы — ложью. Потому что она не знала, будет ли хорошо.   Госпожа Цунаде все еще была без сознания.   Хокаге использовала слишком много чакры во время битвы с Пейном. Техника «Сто исцелений» — печать, которая накапливала чакру годами, — была активирована для защиты жителей Конохи. Она вложила в это всё, что у неё было. Всё, что она копила. Всё, чем жила.   Теперь печать на её лбу потускнела, растеклась бледными разводами по морщинистой коже. Тело Цунаде, даже несмотря на её особую физиологию, не выдержало перенапряжения. Она постарела прямо на глазах — волосы, ещё недавно золотистые, поседели у корней. Кожа на руках стала тоньше, покрылась сеткой морщин. Она лежала в госпитале, и её лицо было бледным, как бумага, и только слабое дыхание говорило о том, что она ещё жива.   Сакура дежурила у её постели.   Она сидела на табурете — жёстком, неудобном, с треснутой ножкой, — положив голову на сложенные руки, и спала урывками. Десять минут. Пятнадцать. Не больше. Каждый шорох заставлял её вскидывать голову, хвататься за скальпель, проверять показатели. Её руки были обмотаны бинтами — она поранилась, когда разбирала завалы, но не обращала на это внимания. Ногти были сломаны. Под ними засохла кровь — чужая или своя, она уже не помнила.   Рядом лежал блокнот. Растрёпанный, в пятнах от кофе и, кажется, от слёз. В нём Сакура записывала показатели — пульс, давление, уровень чакры, реакцию зрачков. Всё было плохо. Но не безнадёжно. Пульс Цунаде был слабым, но ровным. Давление — низким, но стабильным. Чакра восстанавливалась — медленно, капля за каплей, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне.   — Цунаде-сама, — шептала Сакура в минуты бодрствования, сжимая холодную руку Пятой. Её голос был хриплым — она тоже не спала нормально уже несколько дней и ночей: днем помогала раненным и изнеможённым; ночью: дежурила у постели Хокаге. — Вы должны очнуться. Коноха нуждается в вас. Я нуждаюсь в вас. Пожалуйста... пожалуйста, вернитесь.   Цунаде не отвечала. Её грудь поднималась и опускалась. Медленно. Равномерно. Как у человека, который заснул и не хочет просыпаться. Как у человека, который устал так сильно, что даже сон не приносит отдыха.   Шизуне входила в палату каждые несколько часов — тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Сакуру. Проверяла капельницы — прозрачные трубки, по которым стекали капли питательного раствора. Меняла бинты — на лбу Цунаде, на её руках, на ногах, которые были покрыты синяками и ссадинами. Поправляла одеяло — подтыкала края, чтобы Пятая не замёрзла.   Её лицо было измученным — тени под глазами, сухие губы, морщинки, которых раньше не было. Но она держалась. Ради Цунаде. Ради Конохи. Ради себя. Потому что если она сломается, кто тогда будет заботиться о тех, кто сломался первым?   — Шизуне-сан, — сказала Акари однажды, зайдя в палатку, которая являлась временным медицинским штабом, чтобы передать лекарства — Сакура попросила принести травы из лазарета. — Вы отдыхали сегодня?   Шизуне посмотрела на неё пустыми глазами. Улыбнулась — механически, одними губами.   — Отдохну, когда Цунаде-сама встанет, — сказала она. И вернулась к своим делам.   Акари не стала спрашивать больше. Она просто оставила корзину с травами на столике и вышла. В коридоре госпиталя было темно и тихо — только редкие шаги медсестёр и тихие стоны раненых из дальних палат.   Хокаге был жив. Но не мог править.   И это создавало проблемы внутри деревни. Об этом не говорили громко, но это ощущалось в воздухе, в тихих разговорах между гражданскими и, даже, среди шиноби.    Старейшины — Хомура и Кохару — пытались взять власть в свои руки. Акари видела их каждый день. Они передвигались по разрушенной деревне с важными лицами — морщинистыми, надменными, привыкшими к тому, что их слушаются. Раздавали указания — кому куда идти, кому что строить, кому сколько есть. Критиковали тех, кто работал недостаточно быстро — «вы недостаточно стараетесь», «Коноха не может ждать», «наше терпение не бесконечно».   Но никто не воспринимал их всерьёз.   — Они не были на поле боя, — сказал как-то Киба, сплёвывая в сторону, когда Хомура прошёл мимо с очередной нотацией. — Они сидели в своих бункерах, пока мы тут жизнями рисковали.   — Тише, — сказала Акари, хотя внутри она соглашалась. — Ещё услышат. Потом проблем не оберемся. Не трогай то, что пока не воняет.   — Черт бы их взял — Киба не боялся. Он вообще мало чего боялся. Кроме, разве что, своей матери, когда та злилась. — Пусть услышат.    Не дошло.   Хомура и Кохару были стары. Не просто возрастом — стары умом, стары душой, стары привычками. Они жили в прошлом, когда правила были другими, когда честь и долг значили больше, чем жизнь простых людей. Они не понимали, что мир изменился. Что Пейн показал всем — старые устои ничего не стоят перед лицом настоящей боли.   Они были теми, кто молчал, когда Данзо творил свои тёмные дела в тени. Кто отводил взгляды, когда Корень похищал детей. Кто пожимал плечами, когда Учиха были уничтожены — почти все, до одного.   И теперь они пытались диктовать условия тем, кто пережил ад. Тем, кто смотрел смерти в глаза и не отвёл взгляда.   — Они не справляются, — сказал Какаши однажды вечером.   Они сидели на крыше частично восстановленного административного здания. Небо было тёмным, звёзды только начинали проступать сквозь вечернюю синеву — бледные, далёкие, равнодушные. Ветер доносил запах свежего дерева, краски и гари — смесь, которая стала привычной за эти дни.   Какаши выглядел уставшим. На его лице залегли тени. Волосы, обычно взъерошенные, теперь торчали в разные стороны ещё больше — он не мыл их уже несколько дней, и они слиплись от пота и пыли.   — Коноха не может оставаться без лидера, — продолжил он. — Старейшины... они не те, кто нужны сейчас.    Акари сидела рядом, свесив ноги вниз. Она смотрела на деревню, которая понемногу зажигалась огнями — в домах, в палатках, на улицах. Огни были редкими, тусклыми, жёлтыми — как свечи в ночи. Но они были. Жизнь возвращалась. Медленно. Болезненно. Но возвращалась.   — И что предлагаешь? — спросила Акари. Она и сама уже давно осознала, что если Цунаде не придет в себя, у старейшин не будет выбора, как донести совету феодалов, что Коноха не справляется без Хокаге. — Ты же знаешь, что они сделают. Как бы хуже не стало…   Голос её был тихим. Она тоже устала. Всё тело болело — плечо, которое она вправила сама, ныло при каждом движении; содранные пальцы пульсировали в такт сердцу; спина горела огнём после того, как она четырнадцать часов подряд таскала брёвна.   — Не знаю, — сказал Какаши. Он откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел на небо. Звёзды отражались в его глазах — одиноком, единственном. — Но кто-то должен взять на себя ответственность. Кто-то, кому доверяют. Кто-то, кто сможет объединить людей.    — Может, ты? — спросила Акари, поворачиваясь к нему.   Она смотрела на него в упор. В её глазах не было шутки. Только вопрос. Честный. Открытый.   Какаши молчал долго. Очень долго. Так долго, что Акари уже подумала — он не ответит.   Его единственный глаз смотрел куда-то вдаль — туда, где на гоне красовались лица бывших Хокаге, высеченные в камне. Лицо Хаширамы — основателя, мечтателя, который построил деревню своей верой. Лицо Тобирамы — холодного прагматика, который создал систему, по которой до сих пор жила Коноха. Лицо Минато — его учителя, героя, который погиб, защищая деревню от Девятихвостого. Лицо Цунаде — женщины, которая сломалась, собрала себя заново и стала лучшим Хокаге за многие годы.   — Не смеши, — сказал он наконец. Голос был тихим — почти шёпотом. — Это слишком большая ответственность.   — Тогда кто? — спросила Акари.   Какаши повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Усталость? Да. Сомнение? Тоже. Но ещё — решимость. Твёрдая, как сталь. Спокойная, как поверхность озера.   — В Конохе достаточно сильных и уважаемых людей, — сказал он. — Но уж точно не я.   Они смотрели на закат. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу алого — как кровь, размазанная по краю неба. Звёзды становились ярче. Где-то внизу залаяла собака, кто-то засмеялся — первый смех, который Акари услышала за несколько дней. Смех ребёнка.   Их мысли были далеко. Каждый думал о своём. И оба — о том, что впереди будут испытания, к которым никто не готов.

 

***

  Зал был полон.   Командиры отрядов, ветераны трёх войн, те, кто выжил в аду, который Пейн обрушил на Коноху, — все они пришли. Пришли, потому что не могли не прийти. Потому что деревня, которую они отстраивали своими окровавленными руками, нуждалась в лидере. Потому что без головы тело умирает.   Длинный деревянный стол, поцарапанный, с выгоревшими на солнце пятнами, стоял в центре зала. Вокруг него — скамьи, на которых сидели те, кто решал судьбу Конохи. На стенах висели свитки с именами павших — новые имена, добавленные всего несколько дней назад. Чёрная тушь ещё не высохла, блестела в свете масляных ламп.   Шикаку Нара сидел в первом ряду, его лицо было спокойным — натренированное спокойствие человека, который привык просчитывать на десять ходов вперёд. Но в глазах читалась тревога. Он понимал: каждое слово, произнесённое здесь, каждое имя, названное вслух, каждый поднятый палец при голосовании — всё это может изменить будущее деревни. Не на годы. На десятилетия.   Хомура и Кохару сидели в центре. Их лица были напряжёнными, будто они чувствовали, что власть, которую они держали в руках, ускользает, тает, как лёд на солнце. Старые пальцы сжимали подлокотники кресел. Старые глаза бегали по лицам собравшихся, ища союзников.   Какаши стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным — может быть, слишком спокойным для человека, которого вполголоса называли главным кандидатом. Его глаз был полуприкрыт, но Акари знала: он видит всё. Каждое движение.    Акари стояла рядом с ним.   Она получила предложное стать членом совета, как шиноби в ранге джоунин. Это было странно — до жути, до мурашек на коже. Цунаде не плохо протащила ее по карьерной лестнице.    Она стояла прямо, положив руки на груди, и старалась не дрожать. Внутри всё кипело от ожидания, но страха не было.   — Мы должны выбрать нового Хокаге, — сказал Хомура. Его голос был скрипучим, как несмазанная дверь в старом доме. — Пятая не может исполнять свои обязанности. Мы не знаем, когда она придёт в себя. Дни идут. Коноха не может ждать.   — Кого вы предлагаете? — спросил один из джоунинов. Кажется его имя Аяши.    Акари взглянула на него. Молодой, чуть старше нее самой. Она слышала об этом парне из мимолетного рассказа Какаши.  Аяши хороший шиноби, исполнительный. Из примерной и уважаемой семьи. Но был там один минус. Очень скорбный минус. Старший брат Аяши, шесть лет назад погиб при странных обстоятельствах в Корне. Расследования не было, даже тела не нашли.    Танака достаточно знала таких историй про Корень, которым управлял ее прямой враг — Шимура Данзо. Девушка копала под Данзо с того момента, как заполучила свой протектор генина. И какие вещи творит Корень в своих подземельях, которые удалось найти в свитках архива — лишь малая верхушка айсберга, на который может налететь Коноха.   Шикаку поднял руку.   Все замолчали. Шикаку Нара был не из тех, кто говорит много. Он был из тех, кто слушает, анализирует, взвешивает. И когда он открывал рот, люди замолкали, потому что знали: каждое его слово — не пустой звук. Это план. Это шах и мат.   — Я предлагаю Какаши Хатаке, — сказал он. Голос ровный, спокойный, как у человека, который давно всё обдумал — каждое «за», каждое «против», каждую возможную реакцию. — Он опытный шиноби. Он ученик Четвёртого Хокаге. Он сильный и умный. Он заслуживает этого звания.   В зале зашумели. А Хатаке удивленно напрягся.    Тихий, напряжённый шум — как рой пчёл, который вот-вот сорвётся с места. Какаши был популярен. Не как герой плакатов, не как спаситель, высеченный в камне. Как человек. Как тот, кто всегда был рядом. Кто никогда не подводил. Кто делал свою работу — тихо, без лишнего шума, без громких слов.   Многие поддерживали его. Акари видела — кивки, одобрительные взгляды, лёгкие улыбки на усталых лицах.   Но были и те, кто сомневался.   — Он слишком молод, — сказал один из старейшин. Старый, седой, с морщинистым лицом, на котором время вырезало глубокие борозды. — Хокаге должен быть зрелым человеком. С большим опытом управления. С твёрдой рукой. Какаши — воин. Но воин и правитель — это разные вещи.   — Он недостаточно опытен, — добавила Кохару. — Он провёл большую часть жизни в АНБУ. А также он слишком мягок. В таких условиях нужна твёрдая рука. Кто-то, кто сможет принимать жестокие решения. Кто не побоится испачкать руки. Коноха сейчас — как рана. И рану нужно прижигать.   Акари сжала кулаки.   «Мягок». Они назвали Какаши — человека, который убил больше врагов, чем у большинства из них было знакомых, — мягким. Потому что он не кричал. Потому что не угрожал. Потому что нёс свою ношу молча. Шикаку покачал головой. Не повысил голоса. Не ударил кулаком по столу. Просто покачал головой — медленно, тяжело, как человек, который устал объяснять очевидные вещи.   — Какаши Хатаке — один из сильнейших шинобиКонохи, — сказал он. И каждое слово было как гвоздь, забитый в доску. — Он прошёл через Третью мировую войну. Какаши знает цену жизни. Он знает, что такое жертва. Он знает, как тяжело принимать решения, от которых зависит, кто умрёт, а кто выживет. И он готов быть Хокаге.    Какаши молчал.   Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на собравшихся. В нём сейчас было что-то, что Акари не могла прочитать. Может быть, сомнение. Может быть, принятие. Может быть, усталость — та глубокая, костная усталость, которая бывает у людей, которых обсуждают, как вещь. Которых выбирают, как инструмент. Которых ставят на пост, потому что «так надо», а не потому что они хотят.   — Какаши, — сказала Акари. Она повернулась к нему, и её голос — тихий, только для него — прозвучал в шуме зала как нитка, натянутая между ними. — Ты готов стать Хокаге?   В её голосе появилась знакомая насмешка — та самая, которую она использовала, когда хотела разрядить обстановку, сбить напряжение, напомнить ему, что он — не только солдат, но и человек. Человек, который однажды сказал ей, что его любимое занятие — читать «Сделай рай» и ничего не делать.   — Не знаю, — сказал Какаши. Его голос был ровным, но Акари слышала: он тоже играет. Он тоже пытается держать лицо. — Это слишком большая ответственность. Я не уверен, что справлюсь.   — Я буду рада стать родственницей Хокаге, — усмехнулась Акари. Бровь её приподнялась. На губах заиграла тень улыбки — той самой, которую Какашиназывал «опасной».   Какаши приподнял бровь. Единственную. Второй закрывала повязка.   — Родственницей?   — Ну да, — сказала Акари, как будто это было самое очевидное в мире. Она даже рукой махнула — небрежно, лениво, как на тренировке. — Ты же мой опекун. Формально — семья. Так что если ты станешь Хокаге, я буду дочерью Хокаге. Звучит неплохо. Может, мне дадут отдельную комнату в особняке? И прислугу? Я всегда хотела прислугу.   — Ты невыносима, — сказал Какаши. Но Акаривидела: уголок его губ дрогнул. Чуть-чуть. На миллиметр. Этого хватило.   — Я знаю, — сказала Акари, и её улыбка стала шире, почти дерзкой. — Ты мне уже говорил. В среду. За завтраком. Какаши фыркнул. Это был не смех. Но что-то близкое к нему.   На секунду они стали просто Акари и Какаши — а не член совета и кандидат в Хокаге. На секунду напряжение спало.   Потом вернулось. С утроенной силой.   Совещание длилось часами. Они обсуждали кандидатуры до поздней ночи. Лампы на стенах начали чадить — кто-то забыл подрезать фитили. Воздух стал тяжёлым, спёртым, пахло потом, горячим маслом и старой бумагой.   Какаши был популярен. Многие поддерживали его. Шикаку приводил убедительные аргументы — один за другим, как шахматист, который разбирает партию противника. Казалось, что решение уже принято. Что осталось только проголосовать — поднять руки, пересчитать, объявить имя Шестого Хокаге.   Акари уже расслабила плечи. Казалось, что вот-вот и решение станет обоюдным.    Она ошиблась. Дверь открылась.   Никто не постучал. Никто не спросил разрешения. Дверь просто открылась — с тихим, почти неслышным скрипом, но в тишине зала этот скрип прозвучал как выстрел.   И он вошёл.   Данзо.   Его фигура была тёмной на фоне света из коридора — чёрный силуэт, чёткий, как вырезанный из ночи. Он был одет в свою обычную тёмную одежду — никаких протекторов, никаких опознавательных знаков. Подбородок закрыт бинтами. Правая рука — там, где должна была быть кисть — спрятана в широком рукаве.   Его единственный здоровый глаз смотрел на собравшихся. И в этом взгляде было что-то, что заставило Акари замереть.   Он знал, что это совещание будет. Знал, что его назовут. Знал, что его кандидатура вызовет споры. И он пришёл не просить. Он пришёл брать.   — Я слышал, вы выбираете Хокаге, — сказал Данзо. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не сомневается в своей победе. Он прошёл в центр зала, и люди расступались перед ним — кто-то из страха, кто-то из уважения, кто-то просто по привычке. — Я хочу предложить свою кандидатуру.   — Вы не можете быть Хокаге, — сказал один из джоунинов.   Тот самый. Аяши. Тот, чей брат исчез и больше никогда не вернулся. Его голос дрожал — от ярости, от боли, от того, что он не мог доказать то, что знал.   — Почему? — спросил Данзо. И в его голосе прозвучал лёд. Тонкий, острый, как лезвие. — Объясни мне. Я хочу понять.   — Потому что вы... вы...   Молодой джоунин запнулся. Слова застряли в горле. Потому что у него не было доказательств. Потому что Данзо всегда был чист перед законом. Потому что его преступления были совершены в тени, а тень не оставляет следов.   — Я был тенью Конохи много лет, — перебил его Данзо. Он не повышал голоса. Ему это было не нужно. Каждое его слово было как пощёчина. — Я знаю, как управлять деревней. Я знаю, как защищать её. Я знаю, как побеждать врагов — не только тех, кто стоит на поле боя, но и тех, кто плетёт интриги в тишине. Я — тот, кто нужен Конохе в этот трудный час.   Он обвёл взглядом зал. Его глаз скользнул по лицам — по Шикаку, который смотрел в стол и ничего не говорил; по Хомуре и Кохару, которые сидели, вжав головы в плечи; по Какаши, который стоял неподвижно, как статуя; по Акари.   На ней его взгляд задержался. Дольше, чем на других.   На секунду — на короткую, страшную секунду — Акари показалось, что он видит её насквозь. Что он знает всё, что она думает. Всё, что она скрывает. Всё, что она планирует.   — Вы все знаете это, — сказал Данзо, отводя взгляд.    Зал молчал. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Акари слышала, как бьётся её сердце — слишком громко, слишком быстро. Как скрипит под чьей-то ногой половица. Как тикают часы на стене — старые, ещё со времён Третьего.   Страх? Да. Страх был. Данзо боялись все. Даже те, кто его ненавидел.   Уважение? Тоже. Потому что он защищал Коноху от врагов, о которых другие предпочитали не думать. Потому что он делал грязную работу, на которую никто больше не соглашался.   Недоверие? Безусловно. Потому что тень — это тень. Никто не знает, что она скрывает.   И что-то ещё. Что-то, что нельзя выразить одним словом. Тяжёлое. Липкое. Стыд.   Потому что они знали. Все знали. О Корне. О похищенных детях. О запечатанных языках. О тех, кто вошёл в подземелья и больше никогда не вышел.   Но они молчали. Потому что боялись. Потому что было проще не знать. Потому что Данзо был полезен — его методы работали, враги умирали, Конохавыживала.   И теперь он стоял перед ними. И требовал плату.   — С чего вы решили, что достойны получить должность Хокаге? — голос Акари раздался резко и твердо. Десятки пар глаз направились в ее сторону. Кто-то мотал головой: из стороны Данзо в сторону Акари.  — Вас даже не должно было быть на этом собрании!   Данзо повернулся к ней медленно. Плавно. Как хищник, который не торопится. Танака почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Лёгкие перестали слушаться. Сердце замерло на один удар. Потом забилось снова — чаще, тяжелее.   — У тебя есть что сказать, Акари Танака? — спросил Данзо. Его голос был спокойным — даже ласковым, если бы ласка могла быть такой холодной. — У тебя есть приказ, который запрещает мне участвовать в решениях совета? Или только слова?   Её ногти впились в ладони. Боль была острой, живительной — она помогала не потерять сознание. Не разреветься. Не вскочить и не закричать.   Она хотела сказать правду. Хотела крикнуть на весь зал, что он — предатель. Что он убил Шисуи. Что он заставил Итачи уничтожить свой клан. Что Корень — это не «тень Конохи», а язва, гниющая на её теле. Что он годами плел интриги, уничтожал невинных, строил свою империю на костях тех, кто ему мешал. И сейчас он, стоит перед ними, как герой. Хотя, когда Коноха горела, он сидел в своем крысятнике.    «Будь терпелива, Акари. Не действуй сгоряча. Жди своего часа. Он совершит ошибку. Он не может всю жизнь быть н шаг вперед, и когда он споткнётся, ты будешь рядом».   — Нет, — сказала Акари. Её голос был холодным, как зимний ветер, как вода в горной реке. Она опустила взгляд — не из страха. Из расчёта. — У меня нет ничего.   Она не могла говорить. Не могла рисковать. Если она скажет — сейчас, сегодня, без доказательств, — Данзо уничтожит её. И правда умрёт вместе с ней.    Она должна была ждать. Должна была быть терпеливой. Должна была учиться у теней — у тех, кто выживал десятилетиями, не произнося ни слова.   Данзо улыбнулся.   Тонкими, сухими губами, которые почти не были видны из-под бинтов. Улыбка была быстрой — на секунду, не больше. Но Акари её увидела.   И запомнила.   — Вот и хорошо, — сказал Данзо. — Тогда продолжим.   Несколько человек в зале вздрогнули. Аяшиотшатнулся, будто его ударили.   — Я, Данзо Шимура, выдвигаю свою кандидатуру на пост Шестого Хокаге, — сказал он. Голос его был ровным, спокойным, почти скучающим. — И я надеюсь, что совет поддержит меня.   Зал молчал. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Люди ждали чуда. Но Акари уже не ждала магии, она всей своей душой хотела свернуть шею человеку из-за которого столько проблем.  

***

  Дни сменялись днями. Совет направил прошение феодалу страны Огня, с просьбой принять решение в ближайшее время. Необходимо готовиться к войне. А Коноха по сей день не имеет своего «защитника».   Это была не просто задержка. Это была грызня. Тягучая, вязкая, как смола, в которой тонут мухи. Какаши Хатаке и Данзо Шимура — две кандидатуры, два пути, две философии — разделили джоунинов на два лагеря, и между этими лагерями пролегла трещина, которая с каждым днём становилась всё шире.   Одни видели в Какаши продолжение идеалов Третьего и Четвёртого — мира, сотрудничества, надежды на лучшее. Они говорили о том, что Коноха не должна превращаться в военный лагерь, что деревня, которая строится на страхе, рухнет при первом же ударе. Они приводили в пример Суна, где Казакаге был жестоким тираном, и что из этого вышло — предательства, заговоры, попытка уничтожения собственной деревни.   Другие считали иначе. Они говорили, что Коноха после удара Пейна — как раненый зверь. Что раненый зверь не может позволить себе быть мягким. Что нужна твёрдая рука, лидер, который не побоится принимать жестокие решения, который знает цену крови и не отведёт взгляда, когда придётся платить. Они смотрели на Данзо с надеждой — или со страхом, но страх иногда бывает полезнее надежды.   Какаши молчал.   Он не агитировал за себя. Не произносил речей. Не обещал золотых гор. Он просто делал свою работу — помогал отстраивать деревню, таскал брёвна рядом с обычными рабочими, выполнял миссии, когда они поступали. Его спокойствие раздражало сторонников — «почему он не борется?», «почему он позволяет Данзо обходить его?» — и успокаивало противников — «может, он и правда не хочет быть Хокаге?», «может, он сам понимает, что не готов?».   Данзо, напротив, действовал активно.   Он встречался с влиятельными людьми в тихих чайных домах за закрытыми дверями. Раздавал обещания — кому повышение, кому власть, кому просто безопасность. Намекал на то, что знает секреты, которые могут уничтожить конкурентов — и эти намёки были страшнее прямых угроз. Он играл в большую игру, и играл в неё мастерски, с холодной расчётливостью шахматиста, который видит доску на десять ходов вперёд.   Акари наблюдала за этим с растущей тревогой.   Она видела, как тает поддержка Какаши. Как люди, которые ещё вчера клялись в верности, сегодня отводили взгляды. Как старейшины, которые должны были быть нейтральными, начинали склоняться на сторону Данзо — кто из страха, кто из выгоды, кто просто потому, что устали ждать.   — Почему ты не борешься? — спросила Акариоднажды вечером.   Какаши долго молчал. Он смотрел на горизонт, где солнце уже закатилось, оставив после себя багровую полосу — как старый шрам. Небо темнело, и первые звёзды начинали проступать сквозь вечернюю синеву — бледные, далёкие, равнодушные к человеческим страданиям.   — Потому что, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, — если я начну бороться за власть, я стану таким же, как он. Я начну плести интриги. Начну искать союзников. Начну давать обещания, которые не смогу выполнить. Начну смотреть на людей не как на людей, а как на пешки. И тогда, Акари... тогда меня уже не будет. Останется только маска. Ещё один Хокаге, который потерял себя.   — Но если он станет Хокаге, — сказала Акари, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости, от бессилия, от того, что она не могла кричать на весь мир, — он уничтожит всё, за что мы боролись. Он уничтожит все, что нам дорого.   Какаши повернулся к ней. В его глазу горело что-то — не огонь, скорее тлеющие угли, которые могли либо погаснуть, либо разгореться с новой силой.   — Коноха — это не здания, — сказал он. — Коноха — это люди. А люди не позволят ему уничтожить их. Они слишком много пережили. Слишком много потеряли. Они знают цену жизни — своей и чужой.   — Ты слишком наивен, Какаши, — сказала Акари, и в её голосе не было уважения. Только горечь. Только усталость.   — Может быть, — сказал Какаши. Он отвернулся и снова посмотрел на горизонт, где последние отблески заката умирали в объятиях ночи. — Но я предпочитаю наивность цинизму. Цинизм убивает всё живое. Наивность хотя бы даёт надежду.   Они замолчали.   Ветер трепал их волосы — его седые, её тёмные, собранные в небрежный хвост. Где-то вдалеке слышался стук молотков — люди работали даже ночью, потому что спать в руинах было страшно, а строить — надежно.  

***

  Выборы затягивались.   Даймё Страны Огня должен был прибыть в Коноху — его слово было решающим. Но он не торопился. У него были свои дела — налоги, границы, торговля, другие деревни, которые требовали внимания. Конохадля него была лишь одной из многих проблем, которые нужно было решить.   Акари ненавидела его за это. Ненавидела за то, что он сидел в своём дворце, в своей богатой одежде, ел свою дорогую еду, спал в своей мягкой постели, пока они здесь — в грязи, в крови, в пыли — пытались собрать по кусочкам то, что осталось от их дома.   Но она молчала. Потому что слова ничего не меняли.   На одной из таких ночей, когда стройка замерла и город погрузился в тяжёлый, беспокойный сон, Акари встретила Наруто.   Они просто оказались в одном месте — на старой водонапорной башне, откуда открывался вид на всю деревню. Акари пришла сюда, потому что здесь было тихо. Потому что здесь её никто не видел — ни работающие, ни отдыхающие, ни те, кто хотел поговорить «по душам», хотя души у всех были выжжены дотла.   Наруто сидел на краю, свесив ноги вниз, и смотрел на луну.   — Не спится? — спросила Акари, подходя.   Она не спрашивала разрешения сесть рядом. Потому что между ними уже не было тех границ, которые бывают между людьми. Они прошли через ад. И этого было достаточно, чтобы никогда больше не спрашивать «можно».   — Ага, — ответил Наруто. Его голос был тихим — не таким, как обычно. Обычно Наруто говорил громко, даже когда не нужно было. Он заполнял собой пространство, шумел, кричал, смеялся. Сейчас он был другим. Притихшим. Сломленным. Не снаружи — снаружи он всё ещё держался, улыбался, шутил, подбадривал других. Но внутри... внутри что-то треснуло.   — Тоже самое и со мной, — сказала Акари.   Тэн перелетел с её плеча на колени Наруто. Птица любила его — чувствовала ту же боль, ту же пустоту. Наруто погладил Тэна по голове — осторожно, как будто боялся сломать.   — Акари, — сказал Наруто после долгого молчания. — Я хочу поговорить с тобой. О Саске.   Акари вздрогнула.   Она не ожидала этого. В последние время они избегали этой темы — оба. Как рана, которая болит при любом прикосновении. Но раны нужно промывать. Иначе загноятся.   — О чём именно? — спросила Акари. Голос её был ровным — слишком ровным. Она боялась, что если позволит себе расслабиться, то разрыдается. Или закричит.   — Что мы будем делать? — сказал Наруто. Он не смотрел на неё — смотрел на луну. — Каждый раз приближаясь к нему на шаг ближе, он уходит на два вперед. Словно, я не могу догнать его. Как вернуть его в Коноху?    — Все еще хочешь вернуть его, да? — переспросила Акари. Она услышала горечь в своём голосе — и не стала её прятать. — Саске не тот человек, который вернеться домой, потому что его попросили...   — Я знаю, — сказал Наруто. — Его взгляд... Он смотрел на меня так, будто он смотрел сквозь меня.   — Таким он стал, — сказала Акари. — Его состояние, это итог его решений.   — А может, нет? — Наруто повернулся к ней. В его глазах горел огонь — тот самый, который Акаривидела много раз. Огонь человека, который не умеет сдаваться. — Может, он просто... заблудился. Может, он всё ещё там — внутри. Тот Саске, которого мы знали. Тот, кто...   — Тот, кто ушёл? — перебила Акари. — Знаешь, Наруто... Его уход причинил столько боли людям, которые его любили... А он даже не захотел узнать правду, подождать. Одна часть моей души верит в него, а другая не может простить. И даже не за его уход...   — Итачи?   — Да, Итачи. Смерть Итачи заставила меня пересмотреть некоторые свои взгляды. Я так надеялась, что Саске начнет смотреть дальше своего носа, что он покапается в себе и своей памяти. Но злость, месть и ненависть застелили его разум....   В её голосе не было злости. Была боль. Глубокая, старая, как шрам на сердце. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как камни.    — Наруто, сейчас я чувсвуя себя такой слабой. Мне хочется, что-то изменить... Но мои руки словно связаны...   — Это неправда, — сказал Наруто. Его голос стал твёрже. — Ты не слабая. Ты прошла через такое... что многим и не снилось.   Наруто замолчал. Ветер играл с его волосами — светлыми, почти белыми в свете луны. Тэн взлетел с его колен, покружил в воздухе и сел на плечо Акари.   — Знаешь, — сказал Наруто, и в его голосе появилась странная задумчивость, — я подозревал. Ещё три года назад. До того, как он ушёл.   — Подозревал? — переспросила Акари. — О чём ты?   — О вас, — сказал Наруто. — О том, что ты ему небезразлична.   Акари замерла. Сердце пропустило удар. Потом забилось снова — чаще, тяжелее. На щеках проступил легкий румянец.   «Неужели Какаши, что-то рассказал Наруто? Не может быть! Какаши хоть пытай, но он не выдаст тайну.»   — Что ты имеешь в виду? — спросила она. Голос дрожал — она не могла это контролировать.   — Я замечал, как он смотрел на тебя, — сказал Наруто. — А потом он отводил взгляд, будто боялся, что кто-то заметит.   — Этого не может быть, — с легкой, но горькой усмешкой отмахнулась Акари. Она покачала головой — резко, почти истерично. — Он никогда... Ты сам вспомини, каким был Саске!    — Может все, потому что он боялся, — сказал Наруто. — Не хотел никому показывать свою слабость. Ты права, Акари. Саске тот еще высокомерный мудак. Но ведь еще недавно, я считал Учиха Итачи — предателем, безжалостным убийцей. А все вон, как развернулось....  Акари глубоко вздохнула.    — Я всё равно верну его, — сказал Наруто. — Я обещал.   — Ты не перестанешь стараться, да, Наруто? — голос Акари стал еще тише.   — Я не оставлю его, — сказал он. — Я не могу. Он мой друг.     — Тот Саске, которого ты знал, — перебила Акари, — скорее всего, его уже нет.   Слова упали в тишину, как камни в колодец. Наруто посмотрел на неё. В его глазах была боль — острая, как лезвие.   — Не говори так, — сказал он. — Пожалуйста.   — Почему? — спросила Акари. — Потому что это больно? Потому что это страшно? Потому что ты не хочешь в это верить? Я тоже не хочу.    — Ты ошибаешься, — сказал Наруто. — Прошу тебя, верь в него, как веришь в меня, даттебайо!    — А если он не захочет? — спросила Акари. — Если, все таки темнота поглотит его окончательно?   Наруто поднял голову, на его лице засияла легкая улыбка. Его профиль был чётким в свете луны — сильный подбородок, шрамы на щеках, лёгкая небритость, которая появилась в последние дни. Он выглядел старше. Взрослее. Но в глазах всё ещё горел тот детский огонь — огонь человека, который не умеет сдаваться.   — Тогда я выбью из него всю эту тьму! — сказал Наруто, — Выбью эту дурь, заставлю вернуться в Коноху!    Акари закрыла глаза. Тэн тихо каркнул на её плече, словно поддерживая идею Узумаки.   Он поднялся, отрехнул штаны от пыли. Обернувшись в сторону девушки, блондин протянул руку, помогая Акари подняться. Пальцы были тёплыми, живыми. Пальцы человека, который не боялся ничего — кроме одного: потерять тех, кого любил.   — Верь, Акари! В меня! В него! Поверь в будущее!   Глаза Акари начали щипать от подступающих слез. Она хотела верить, хотела, чтобы это будущее было таким, как говорит Наруто. Но сердце сжималось от боли, ком в горле стягивал дыхание.    «Как же ты Наруто повзрослел... И как точно можешь попасть в самую душу человека. Хочу увидеть, каким Хокаге ты станешь... Хочу увидеть, как весь мир признает тебя...»  

***

  Процессия Даймё появилась у ворот Конохи ранним утром, когда солнце только-только выползло из-за горизонта и окрасило небо в бледно-розовый цвет, похожий на свежую рану.   Слух разнёсся по деревне быстрее пожара. Люди бросали работу, выходили из палаток и недостроенных домов, чтобы посмотреть на правителя Страны Огня. Кто-то надеялся — вот сейчас Даймё рассудит, вот сейчас назначит Какаши, и всё наладится. Кто-то боялся — а вдруг Даймё выберет Данзо, и тогда... тогда никто не знал, что будет тогда.   Акари стояла в толпе, среди простых жителей, и смотрела, как паланкин Даймё проплывает по главной улице.   Она пришла одна. Какаши сказал, что не будет участвовать в «этом фарсе». Наруто ушёл тренироваться — не мог сидеть на месте, когда нервы были на пределе. Сакура была в госпитале — Цунаде ещё не пришла в себя. Акари была одна. Как всегда в самые важные моменты.   — Ты видишь? — прошептал кто-то рядом. — Он едет. Даймё. Наконец-то.   — Говорят, он уже решил, — ответил другой голос. — Говорят, Данзо дал ему что-то такое... от чего нельзя отказаться. Снова все проплатили...   — Тише. Услышат.   Акари сжала кулаки.   Слухи. Они всегда были. Но иногда слухи оказывались правдой.  

***

Зал был полон, как никогда. Джоунины, командиры отрядов, старейшины, главы кланов — все, кто имел хоть какой-то вес в Конохе, собрались здесь. Даже те, кто не появлялся на предыдущих заседаниях, пришли сегодня. Потому что сегодня решалось всё.   Акари сидела в третьем ряду. Рядом с ней — Шикаку Нара. Его лицо было каменным, но она видела, как его пальцы барабанят по колену — нервный тик, который он не мог контролировать.   — Шикаку-сан, — тихо сказала Акари, — что вы думаете?   Шикаку посмотрел на неё. В его глазах была усталость — не физическая, а та, глубокая, которая бывает у людей, которые видят будущее, но не могут его изменить.   — Я думаю, — сказал он так же тихо, чтобы никто не услышал, — что сегодня мы проиграем.    — Что вы имеете в виду?   — Данзо готовился к этому дню десятилетиями, — сказал Шикаку. — У него есть рычаги влияния на Даймё. Не знаю какие, но есть.    Акари хотела возразить, но не могла. Потому что Шикаку был прав.   Седзи открылась. Даймё вошёл в зал — невысокий, полноватый, с аккуратной бородкой и внимательными глазами, которые, казалось, видели всё. Он был одет в богатые одежды — шёлк, золото, вышивка. На фоне суровых шиноби в их простых куртках и жилетах он выглядел чужим, почти инопланетным.   Все встали.    — Я долго думал, — сказал Даймё, и его голос разнёсся по залу, как эхо в пещере. — Я советовался со своими людьми. Я слушал ваши аргументы. И я принял решение.   Тишина стала такой плотной, что Акари слышала, как бьётся её сердце.   — Шестым Хокаге Листа, — сказал Даймё, — я назначаю Данзо Шимуру.   Зал словно задохнулся. Кто-то застонал, закрыл лицо руками. Кто-то вскочил с места, собираясь уйти. Хомура и Кохару переглянулись — в их глазах было удовлетворение.    Акари не двигалась. Она сидела, вцепившись пальцами в край куртки, и смотрела на Данзо. Он сидел в первом ряду, прямой, как стержень, и его лицо не выражало ничего. Ни радости. Ни облегчения. Только спокойствие хищника, который наконец добрался до своей жертвы.   — Данзо Шимура, — сказал Даймё, — подойдите.   Данзо встал. Медленно. Плавно. Каждое его движение было отточено, как у танцора — или как у палача, который готовится к казни.  Он прошёл, поклонился — низко, почтительно — и принял из рук Даймё шляпу Хокаге. Белая ткань с красным иероглифом «Огонь». Та самая, которую носили Хаширама, Тобирама, Хирузен, Минато, Цунаде.   — Я оправдаю ваше доверие, — сказал Данзо. Голос ровный, спокойный. Ни тени сомнения.   — Очень на это надеюсь, — сказал Даймё. — Не подведите.   Он встал, кивнул собравшимся и вышел из зала, сопровождаемый телохранителями. Ему нечего было больше делать в Конохе. Он сделал свой выбор. Остальное — не его забота.   Зал медленно пустел. Кто-то подходил к Данзо, чтобы поздравить. Кто-то уходил, не глядя в его сторону. Кто-то просто стоял, не зная, что делать.   Акари осталась на месте. Она смотрела на Данзо. На его спину — прямую, неподвижную. На белую шляпу, которая сидела на его голове, как корона на черепе.   Данзо повернулся и его единственный глаз встретился с её глазами. И в этом взгляде не было ничего — ни злости, ни торжества, ни вызова. Только пустота.    — Акари Танака, — сказал Данзо, и его голос был спокойным, почти дружелюбным. — Я надеюсь на твою помощь в трудное для деревни время.   Акари подошла к нему, и все, кто остался в зале, замерли, глядя на эту сцену — девушка, чей опекун только что проиграл выборы, и старый шакал в белой шляпе.   — Поздравляю, Данзо-сан, — сказала Акари. Голос её был ровным, холодным, как вода в зимнем пруду. — Я буду служить деревне. Как и раньше, так до конца своей жизни.   — Это хорошо, — сказал Данзо. — Я ценю преданность…   Он повернулся и вышел из зала, окружённый своими людьми — тенями, которые материализовались из ниоткуда.   Акари осталась стоять.   — Ты сильно рисковала, — сказал Шикаку, подходя к ней. — Не надо было подходить к нему.   — Я итак сдержалась, — сказала Акари. — Он должен знать, что я не боюсь его.   — Он и так знает, — сказал Шикаку. — Проблема в том, что ты лезешь на рожон.   Он ушёл, оставив Акари одну.   Госпиталь. Два часа спустя. Акари сидела у постели Цунаде. Пятая Хокаге лежала неподвижно, её лицо было бледным, как простыня, на которой она спала. Печать на лбу потускнела, волосы у корней поседели. Она выглядела старой — старой и сломленной.   — Он стал Хокаге. Какаши проиграл... — сказала Акари тихо, хотя знала, что Цунаде не слышит. — Данзо. Подвинул всех, словно мы — мусор. Цунаде-сама, как же все не вовремя. Я так надеялась на вашу поддержку...   Цунаде не ответила. Она взяла руку пятой — холодную, сухую, с набухшими венами — и сжала её.   — Но я не оступлю от нашего с вами плана, — сказала Акари. — Клянусь. Я не оставлю Коноху. Даже если придётся сражаться в одиночку. Даже если никто не поддержит меня. Даже если он убьёт меня. Я буду защищать то, во что верю.   Она встала. Поправила одеяло. Подошла к двери.   — Выздоравливайте, Цунаде-сама, — сказала она, обернувшись. — Коноха нуждается в вас.   

***

  Акари нашла Какаши там, где ожидала. Он сидел на краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрел на закат. Рядом с ним лежала книга — та самая, которую он всегда носил с собой. Её страницы шевелил ветер.   — Ты знал, что так будет? — спросила Акари, садясь рядом.   — Догадывался, — сказал Какаши. — Даймё всегда был на стороне силы. А Данзо — это сила. Жестокая, но надёжная.   — Ты не расстроен?   — Расстроен? — Какаши повернулся к ней. В его глазу не было горечи — только тихая усталость. — Я не преследовал цель быть Хокаге, Акари. Я говорил тебе. Это слишком большая ответственность.    Закат был красивым — багровым, золотым, пурпурным. Краски смешивались, перетекали друг в друга, как кровь и мёд.   — Какаши, — сказала Акари. — Что теперь будет?   — Теперь, — сказал Какаши, — мы будем жить.  

***

Данзо не терял времени. Получив наконец титул, которого добивался десятилетиями, он начал действовать с пугающей эффективностью человека, который ждал этого момента всю жизнь. Его первые указы были жёсткими и быстрыми — он перераспределил ресурсы, назначил новых командиров на ключевые посты, усилил охрану границ. Бюрократическая машина, которая при Цунаде двигалась медленно, как старая черепаха, при Данзо заскрежетала, задымилась и понеслась вперёд с хищной грацией волка, почуявшего кровь.   Он говорил о безопасности. О порядке. О возрождении.   Но те, кто знал его истинное лицо, понимали: это только начало. Данзо не собирался просто править. Он собирался перестраивать Коноху по своему образу и подобию. Он собирался выжечь то, что считал слабостью, и на месте пепла построить империю, где не будет места сомнениям, жалости и — самое страшное — свободе.   На следующий день после назначения он собрал экстренное совещание.   Зал был заполнен до отказа. Даже те, кто отсутствовал на предыдущих встречах — кто болел, кто был на миссиях, кто просто не хотел участвовать в политических играх, — сегодня пришли. Потому что повестка была объявлена заранее, и она заставила кровь стынуть в жилах.   «Саске Учиха».   Акари сидела в заднем ряду, вжавшись в стену, как будто пыталась слиться с ней. Рядом с ней сидел Какаши — спокойный, непроницаемый, как скала.   Шикаку сидел через два места от неё. Его лицо было каменным, но пальцы, как всегда, барабанили по колену — быстрее обычного. Он тоже знал, что сегодня произойдёт что-то страшное.   Данзо стоял перед картой Страны Огня. Карта была старой, потрёпанной, с пометками предыдущих Хокаге. Но Данзо смотрел на неё так, будто видел в первый раз — или будто видел то, что никто другой не замечал.   — Саске Учиха, — сказал Данзо, и его голос разнёсся по залу, как похоронный звон, — объявляется ниндзя-отступником.   Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. А потом зал зашумел.   — Это невозможно! — крикнул кто-то из задних рядов.   — Он ведь убил двух предателей Конохи! — добавил другой.   Данзо поднял руку. Шум стих мгновенно — как будто кто-то перекрыл кислород. Все смотрели на него. На белую шляпу Хокаге, которая сидела на его голове, как корона на черепе.   — Какие у нас доказательства, что Учиха Саске может навредить деревне? — спросил один из командиров отрядов. В его голосе была надежда — глупая, детская надежда на то, что Данзо ошибся. — Он присоединился к Акацуки, — сказал Данзо. Его голос был ровным, почти скучающим, как у учителя, который объясняет первоклашкам прописные истины. — Он угрожает безопасности Конохи.   — Но это только слухи, — возразил другой. — У нас нет официальных подтверждений. Нет разведданных. Нет...   — Этого достаточно, — отрезал Данзо. Он даже не повернулся к говорившему. — Я Хокаге. Моё слово — закон.   В зале воцарилась тяжёлая, вязкая тишина.   Акари смотрела на новоиспеченного Хокаге, и ее терпение кончалось. Оно таяло, как лёд под солнцем, как снег весной, как надежда, когда её топчут сапогами.   — Я отдаю приказ о ликвидации Саске Учиха, — сказал Данзо. — Любой шиноби, который встретит его, обязан убить на месте. Без предупреждения. Без допроса. Без права на пощаду.   Слова упали в тишину, как камни в колодец.   Акри почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — оно билось слишком быстро, слишком громко. Что-то другое. Последняя нить, которая связывала её с верой в справедливость.   Она встала. Пол под ней скрипнул. Все повернулись — десятки глаз, десятки лиц, десятки выражений: страх, удивление, надежда, злорадство. Какаши дёрнулся, чтобы остановить её, но не успел.   — Вы не можете этого сделать, — сказала Акари.   Её голос прозвучал в тишине как удар грома. Он был ровным — слишком ровным для человека, у которого внутри всё кипело. Она стояла прямо, как струна, её плечи были расправлены, подбородок поднят.    Данзо повернулся к ней. Медленно. Плавно. Как хищник, который не торопится.   — Откуда эта дерзость, Танака? — переспросил он. В его голосе появилась лёгкая насмешка — едва заметная, как царапина на стекле. — Я Хокаге и я делаю все во благо деревни!    — Саске не предатель, — сказала Акари.   Её голос дрожал. Она не могла это контролировать. Слишком много эмоций, слишком много боли, слишком много лет, когда она молчала и терпела.   — Он просто заблудился. Он нуждается в помощи, а не в смерти. Он... он наш товарищ. Он был одним из нас. Он...   — Твоя преданность Учиха трогательна, — перебил Данзо. В его голосе не было злости. Только спокойствие — то самое, которое пугает больше всего. — Но неуместна. Саске Учиха — угроза для Конохи. И я не позволю угрозе существовать. Ты понимаешь, что такое угроза, Акари? Это раковая опухоль. Её нужно вырезать, пока не поздно.   — Вы не можете решать, кому жить, а кому умереть! — Акари сделала шаг вперёд. Её голос стал громче. — Вы не бог!   — Глупая девченка, — согласился Данзо. — Ты идешь против Конохи!? Против своего Хокаге!?   Он повернулся к остальным, оставив Акари стоять с раскрытым ртом и дрожащими руками.   — Приказ подписан, — сказал он. — Исполнять кажому шиноби страны Огня!   Но это было не всё.   Когда зал уже начал пустеть, когда люди расходились, перешёптываясь и косясь на Акари, Данзоостановился у двери.   — Акари Танака, — сказал он, не оборачиваясь. — Останься.   Она замерла.   Какаши, который уже наполовину вышел, остановился. Посмотрел на неё. В его глазах был немой вопрос: «Хочешь, я останусь?»   Акари кивнула. Какаши остался.   Шикаку, который тоже был в дверях, задержался. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась тревога.   — Я тоже останусь, — сказал он. — Это касается и меня.   Данзо не возражал. Он вернулся в центр зала, сел на стул, который обычно занимал Хокаге, и сложил руки на груди. Его единственный глаз смотрел на Акари — без спешки, без давления. Просто смотрел.   — Подойди, — сказал он.   Акари шла, но ноги не слушались.   — Я столько раз делал тебе предложение, но твоя строптивость мешала твоему потенциалу, — сказал Данзо. — Такие как ты, редкость. Но меня напрягает, твоя преданость клану Учиха. Мне известно, что твоим учителем когда-то был — Учиха Шисуи. А твой опекун — был учителем Учиха Саске. Ты и Саске — слишком связаны и ваша связь — это угроза для Конохи.   Он произнёс имя Саске с особым выражением — будто пробовал его на вкус.   — Чего вы хотите? — спросила Акари. Голос её был холодным — таким холодным, что ей самой стало страшно.   — Я хочу, чтобы ты была на виду. Ведь иначе, я могу подумать, что ты связана с предателями деревни. Саске, как и когда-то его брат, теперь член преступной организации.  — сказал Данзо.   Абсолютная, ледяная тишина.   — Это не предложение, — сказал Данзо. — Это приказ.   — Хотите завербовать меня в Корень? — спросила Акари. Её голос дрожал — от ярости, от страха, от того, что она не могла контролировать свои эмоции. — Хотите, чтобы я была на глазах ваших теней?    — Я делаю это для безопасности дерени, а также для подтверждения твоей верности Конохе. Выбора у тебя нет. Ты знаешь, что бывает с теми, кто отказывается?   Он не повышал голоса. Ему это было не нужно.   — Корень или смерть, Акари. Третьего не дано.   Акари почувствовала, как внутри неё закипает ярость. Она не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать — как кровь стучит в висках, как кулаки сжимаются сами собой, как ноги делают шаг вперёд — к нему. К этому человеку, который разрушил столько жизней. Который теперь хотел забрать её свободу.   — Ты... — начала она.   Её руку метнулась к катане, но не успела. Чья-то рука схватила её за запястье. Сильная. Твёрдая. Знакомая.   — Акари, — сказал Какаши. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Остановись.   Она попыталась вырваться. Не смогла. Какаши был сильнее.   — Он заслуживает, — прошипела она сквозь зубы.    — Не сейчас, — сказал Какаши.    С другой стороны подошёл Шикаку. Его лицо было бледным, но спокойным.   — Акари, — сказал он тихо, чтобы только она могла слышать. — Сохрани терпение. Ты теперь ближе к нему, чем когда-либо. Не дай ему повод уничтожить тебя. Жди и наблюдай.    Акари смотрела на Данзо. Он не двигался. Даже бровью не повёл. Он сидел на стуле, сложив руки на груди, и смотрел на неё с лёгкой усмешкой — будто говорил: «Ну что, девочка? Ударишь? И что это изменит?»   Она опустила руку. Медленно. Тяжело. Как будто рука была налита свинцом.   — Как прикажете, Хокаге-сама, — сказала она. Голос её был пустым. Мёртвым. — Но запомните, Данзо-сама. Я буду помнить каждый ваш приказ. Каждое слово. Каждое движение.    — Угрозы? — спросил Данзо. В его голосе не было страха — только скука. — Детский сад, Акари. Я ожидал большего.   Он встал, поправил шляпу Хокаге и направился к двери.   — Завтра в восемь утра, — сказал он, не оборачиваясь. — Подземный штаб Корня. Не опаздывай.   Дверь закрылась.   Акари стояла посреди пустого зала, и её тело трясло. Не от холода. От ярости.   — Я убью его, — сказала она тихо. — Я клянусь. Я убью его.   — Акари, иногла не стоит говорить таких вещей, — сказал Какаши.    Он положил руку ей на плечо. Тёплую. Тяжёлую. Успокаивающую.   — Сегодня, — сказал Шикаку, — ты будешь дышать. А завтра... завтра начнётся новая игра. И ты в ней — не пешка. Ты — игрок. Пойми это.   Акари кивнула.

***

Подземный штаб Корня находился глубоко под Конохой — настолько глубоко, что даже вибрации от взрывов, которые разрушали деревню во время атаки Пейна, сюда не доходили. Здесь было тихо. Мёртво. Холодно.   Стены из серого камня, влажные, с выступающей местами солью. Свет — тусклый, жёлтый, от масляных ламп, которые висели на ржавых цепях. Воздух — спёртый, с запахом сырости, старой крови и чего-то ещё, что Акари не могла опознать. Может быть, страха. Может быть, смерти.   Акари шла по коридору одна. Длинный коридорзакончился большой комнатой — что-то между тренировочным залом и казармой. Голые стены. Пол из каменных плит, местами потрескавшихся. В углу — стойка с оружием: катаны, кунаи, сюрикены, что-то неопознанное, явно нестандартное, сделанное на заказ для особых нужд.   В центре комнаты стоял Данзо. Он смотрел на неё своим единственным глазом — спокойно, без интереса, как смотрят на новую вещь, которую нужно проверить в деле.   — Ты пришла, — сказал он. — Я ожидал, что ты опоздаешь. Или не придёшь вовсе.   — Вы, как-то мне не предоставили выбор, — сказала Акари. Голос её был ровным — таким ровным, что она сама удивилась.    Он сделал шаг в сторону, и Акари увидела тех, кто стоял за его спиной.   Пять фигур. Пять теней, которые материализовались из ниоткуда — или всегда были здесь, просто она не замечала их в полумраке.   Мужчины и женщины. Все в одинаковой тёмной одежде — никаких протекторов, никаких опознавательных знаков. Лица скрыты масками — белыми, гладкими, с прорезями для глаз. Только глаза — и те были пустыми, как у кукол.   Отряд Корня.   — Это твои новые товарищи, — сказал Данзо. — Они будут наблюдать за тобой. Оценивать тебя.   — Я так понимаю, это некий отборочный этап вступления? — спросила Акари.   Шимура махнул рукой. Пять фигур шагнули вперёд. Медленно. Плавно. Как стая волков, которая окружает жертву.   — Что это значит? — спросила Акари.   — Это значит, — сказал Данзо, отходя к стене, — что ты должна доказать, что достойна быть здесь.    Он сел на единственный стул в комнате — деревянный, грубо сколоченный, но для него, казалось, это был трон.   — Бой без правил, — сказал Данзо. — Ты против них. Результат один — ты должна выжить.    — Выжить или умереть?   — Если ты проиграешь, — сказал Данзо, и в его голосе появилась лёгкая усмешка, — ты не заслуживаешь места в Корне. Тогда ты просто умрёшь. Или если тебе повезет: станешь одной из них — безликой, без имени. Твоя жизнь, теперь в моих руках, Акари Танака. Смирись.   Девушка потянулась к рукояти катаны.   Пять против одной.   Она посмотрела на Данзо. Он смотрел на неё. В его глазах не было ничего — ни злорадства, ни интереса, ни даже жестокости. Только пустота. И насмешка, спрятанная глубоко-глубоко, на самом дне.   — Если бы ты была умнее, — сказал Данзо, как бы между прочим, — ты давно бы присоединилась ко мне. Ты сэкономила бы себе столько боли.   — Я не умная, — сказала Акари, вытаскивая катану. Лезвие блеснуло в свете ламп — холодное, острое, как её решимость. — Но я, упрямая.   — Упрямство — это слабость, — сказал Данзо. — От него лечат. Сегодня ты получишь свою дозу.   Он кивнул.   Пять теней бросились вперёд.   Первый удар пришёлся в плечо.   Акари не успела уклониться — кунай вошёл в мышцу по самую рукоять, и тёплая кровь хлынула по руке, заливая пальцы. Она не закричала. Только зашипела сквозь зубы и вонзила катану в ответ.   Лезвие рассекло первому предплечье. Сухожилия лопнули с противным, мокрым хрустом. Он не закричал — только дёрнулся и отпрыгнул назад, оставляя на полу кровавый след.   — Один, — прохрипела Акари.   Второй атаковал с воздуха — прыжок, колено в лицо. Она пригнулась, пропуская удар над собой, и в тот же миг рубанула по ноге. Лезвие вошло в бедро, рассекая мышцы до кости. Второй рухнул на пол, завыл — не от боли, от бешенства.   Акари уже не смотрела на него. Она крутанулась на пятке, встречая третьего и четвёртого.   Они атаковали синхронно — кунаи в печень и в шею. Она блокировала один, пропустила второй — лезвие полоснуло по ключице, задев кость. Боль вспыхнула белым пламенем, но Акари не остановилась. Она ударила ногой третьего в пах, а когда он согнулся, всадила катану в его плечо — глубоко, до хруста.   Четвёртый зашёл сбоку. Акари почувствовала его движение за мгновение до удара — нырнула вниз, уходя от лезвия, и рубанула по ногам. Клинок прошёл сквозь икроножную мышцу, рассекая её как масло. Кровь брызнула на каменный пол, на её лицо, на белую маску врага.   — Четверо, — сказала Акари.   Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и кровь текла по её телу — из плеча, из ключицы, из рассечённой брови, откуда она даже не заметила пореза. Рубашка превратилась в лохмотья, пропитанные красным.   Пятый не атаковал.   Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его маска была белой, чистой — ни царапины, ни пятна крови.   — Ты хороша, — сказал пятый. — Но ты истекаешь кровью. Твои движения становятся медленнее. Твои удары — слабее. Ты не выдержишь ещё одной атаки.   — Говори за себя, — сказала Акари.   Она вытерла лицо тыльной стороной ладони — размазала кровь по щеке, по губам. Вкус железа на языке.   Пятый покачал головой.   — Ты не используешь свою полную силу, — сказал он. — Почему? Что ты прячешь, как козырь? Ты боишься?   — Я не боюсь, — сказала Акари.   — Боишься, — повторил пятый. — Но если ты умрёшь здесь, твои секреты уже не будут иметь значения.   Акари сжала катану.   Руны на руках горели под одеждой — она чувствовала жар, который прожигал кожу. Чакра рвалась наружу, требуя выхода, требуя крови, требуя победы.   Она могла выпустить её. Могла стать быстрее. Сильнее. Опаснее. Могла разорвать этих пятерых в клочья, сжечь их.   Но если она это сделает, Данзо узнает. Если Данзо узнает, он никогда не отпустит её. Он сделает из неё оружие — бездушное, безвольное, без имени. Превратит в одну из них — в тень, которая не помнит своего прошлого.   Она не могла рисковать.   — Нет, — сказала она сквозь зубы. .   — Тогда умри, — сказал пятый.   Он атаковал.   Пятый был быстрее всех. Намного быстрее.   Его катана мелькала в воздухе, как змея — непредсказуемая, смертоносная. Акари блокировала удар, но следующий уже летел в живот. Она ушла в сторону, но лезвие всё равно полоснуло по ребрам — неглубоко, но больно.   — Ты слабеешь, — сказал пятый.   — Заткнись, — прохрипела Акари.   Она попыталась контратаковать — рубанула по корпусу, но пятый исчез. Просто исчез — и появился за спиной.   Лезвие вошло в спину — между рёбрами, неглубоко, но достаточно, чтобы она закричала.   Крик вырвался из горла — хриплый, надрывный, полный боли и ярости.   Акари упала на колени. Катана выпала из рук, зазвенев о каменный пол.   — Вставай, — сказал пятый, стоя над ней. — Вставай и сражайся.   — Катись к черту, — прошептала она.   — Вставай. И сражайся! — Он пнул её в бок. Ребра хрустнули. Боль взорвалась внутри, и перед глазами поплыли чёрные пятна. — Ты просто не хочешь.    — Я не слабая, — сказала Акари.   — Докажи, — сказал пятый.   Она подняла голову.   Руны на её руках горели огнем. Чакра рвалась наружу, пульсировала в венах, требовала выхода.   Она могла. Один рывок — и она станет богом.   — Нет, — прошептала она.   — Тогда умри.   Пятый занёс катану для последнего удара.   Акари закрыла глаза.   Удар не пришёлся.   — Хватит, — голос Данзо раздался эхом. Катана замерла в миллиметре от её шеи. Пятый не двигался. Остальные — тоже.   Акари открыла глаза. Сквозь пелену боли и крови она видела Данзо — он сидел на своём стуле, сцепив пальцы, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.   — Она жива? — спросил Данзо.   — Жива, — сказал пятый.   — Слаба?   — Сильнее, чем кажется, — сказал пятый. — Но она не использует свою силу. Она сдерживается.   — Глупая девченка.— Данзо усмехнулся. — Я вижу больше, чем она думает.   Он встал, подошёл к Акари. Остановился в шаге, наклонился, взял её за подбородок, заставил смотреть на него.   — Ты проиграла, — сказал он. — Не потому, что ты слабая. Потому, что ты трусливая. Ты боишься, что сила сделает тебя чудовищем. Но ты уже чудовище, Акари. Ты просто не хочешь это признавать.   Она смотрела в его единственный глаз — пустой, холодный, торжествующий.   — Я..., — прошептала она.   — Посмотрим, как ты дальше будешь скалиться, — сказал Данзо. — Время покажет. Каждого зверя можно приструнить.    Он отпустил её, повернулся к остальным.   — Отнесите её в медчасть. Пусть полечат.   Он вышел из комнаты.   Акари осталась стоять на коленях в луже собственной крови. Её тело было разбито — рваные раны на плече, на ключице, на спине, на боку. Кровь текла по ногам, собираясь в тёмные лужи на каменном полу.   Мир поплыл перед глазами. Тьма сгущалась по краям, сжималась в кольцо, затягивала её в чёрную воронку.   Она упала лицом вниз — в холодный, мокрый от крови камень.   И больше ничего не помнила.

***

  Акари пришла в себя на больничной койке.   Всё тело болело. Каждый вдох отдавался огнём в груди. Каждое движение — спазмом в мышцах. Она лежала неподвижно, как труп, и только редкие моргания говорили о том, что она ещё жива.   Над головой — брезентовый тент. Сбоку — столик с лекарствами, бинтами, инструментами. Рядом — знакомая чакра.   Сакура.   Она сидела на табурете у койки. Розовые волосы собраны в хвост, поверх формы шиноби — медицинский халат. Её руки были в бинтах — своих и чужих, от крови Акари.   — Ты очнулась, — сказала Сакура. Голос её дрожал. — Тебя хорошо потрепало, Акари.   — Я — живучая, — прохрипела Акари. Губы были сухими, потрескавшимися, язык — как наждачная бумага.   — Ты была без сознания почти сутки, — сказала Сакура.   — Благодаря тебе, выкарабкалась, — сказала Акари. — Спасибо, Сакура...   — Что произошло? — спросила Сакура. — Акари, Какаши-сенссей передал нам инфомацию... Во что ты ввязалась? — Сакура замолчала, она смотрела на Акари долгим, тяжёлым взглядом.   — Вступила в элитный отряд... Кажется я провалила вступительный экзмаен...   — Ты идиотка, — сказала она наконец. — С такими ранами ты могла умереть.   — Не умерла же, — сказала Акари. Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Лицо было слишком разбитым.   — Твоя катана, — сказала Сакура, указывая на угол палатки. — Её принесли. Вся в крови.   — Оставь, — сказала Акари.    «Ты проиграла. Но ты выжила. Иногда выжить — это важнее, чем победить». Она повернула голову. На соседней койке лежал кто-то ещё — замотанный в бинты, без сознания. Акари не узнала его. — Кто это? — спросила она. — Новобранец, — сказала Сакура. — Говорят тоже из Корня. Приговорённый. — К чему? — К смерти, — сказала Сакура. — Он отказался вступать в Корень,  как я слышала. Сай, как то рассказывал, что тех, кто отказывается, не отпускают. Их словно дрессируют, как диких животных... Харуно замолчала. Где-то снаружи слышались шаги, голоса, стук молотков — Коноха строилась, Коноха жила. А здесь, в палатке, пахло кровью, лекарствами и безнадёжностью. — Саске, — сказала Акари. — Есть новости? — Нет, — сказала Сакура. — Никто ничего не знает. — Он объявил его отступником, — сказала Акари. — Приказал убить его. — Знаю, — сказала Сакура. — Наруто в ярости. Он хочет идти к Даймё, требовать отмены приказа. Но его никто не послушает. — Наруто не должен идти один, — сказала Акари. — Он не один, — сказала Сакура. — Я с ним. Какаши-сенсей тоже. И другие. Мы не дадим уничтожить Саске. Он... Ведь... — Сакура, не продолжай, пожалуйста. Я все поняла. — По мне так заметно?  — У тебя разве, что нет плаката с признанием любви к нему. — Эй! Не говори так! Я переживаю за Саске. Мир сильно поменялся, и я не знаю, кто сейчас больше нуждается в помощи. — Сакура, Саске — это та еще больная тема, но подумай впервую очередь о тех, кто здесь, с тобой. — Ты о Наруто, да? Акари кивнула. Это движение отдалось болью в шее. — Так странно... Он повзрослел, стал сильнее. Но остается все тем же, Наруто... Сакура опустила голову. Акари даже показалось, что розоволосая сейчас вот-вот разревется. — Сакура, ты это, присмотри одним глазом за Наруто, ладно? У меня сейчас немного мысли не в порядке, да и, связана я по рукам и ногам. Скорее всего за мной установлено наблюдение. Так что, позаботься, чтобы Наруто лишней суеты не натворил. — Все так плохо? — Пока терпимо. Но это пока.

***

Через два дня в Коноху прибыла делегация из Деревни Скрытого Облака.   Команда Самуи — высокая блондинка с холодными глазами и мечом за спиной — вошла в административное здание, не скрывая враждебности. Рядом с ней шли её товарищи: Каруй, темнокожая девушка с острым языком и горячим сердцем, и Омой, парень с косичкой, который постоянно жевал резинку и выглядел так, будто ему всё равно.   Они требовали встречи с Хокаге, и Данзо принял их немедленно.   — Саске Учиха, — сказала Самуи, не здороваясь, — похитил Киллера Би, нашего джинчурики. Он действовал по приказу Акацуки. Мы требуем предоставить всю имеющуюся информацию об Учихе.   — Саске Учиха объявлен ниндзя-отступником, — сказал Данзо, и его голос был спокойным, как у человека, который говорит о погоде. — Мы сотрудничаем с вами в полной мере.   — Сотрудничаете? — переспросила Каруй, и её голос был полон яда. — Вы позволили одному из своих шиноби присоединиться к террористической организации, похитить нашего учителя, и теперь говорите, что сотрудничаете?   — Мы не знали о его планах, — сказал Данзо. — Это ваша проблема, — отрезала Самуи. — Мы хотим знать всё. Где он может быть? Кто его союзники? Какие у него способности?   Данзо кивнул своим советникам, и те принесли папки с документами.   — Вот всё, что мы знаем, — сказал Данзо. — СаскеУчиха — носитель Шарингана. По последней информации: его союзники — Суйгецу Хозуки, Джуго и Карин Узумаки. Предположительное местонахождение — неизвестно.   Самуи просмотрела документы, и её лицо стало ещё холоднее.   — Этого недостаточно, — сказала она.   — Это всё, что у нас пока есть. Наши люди тоже ищут его, — сказал Данзо.   — Мы передадим эту информацию Райкаге, — сказала Самуи. — Но знайте, что созывается совет пяти каге. Настоятельно рекомендуем, принять участие и выдать все, что у вас есть на Учиха.   Она развернулась и вышла из зала, не прощаясь. Каруй бросила на Данзо злой взгляд, но промолчала. Омой пожал плечами и пошёл за ними.  

***

  Тем временем, на границе Страны Огня, среди бескрайних лесов, где ветер шевелил кроны вековых деревьев, а тени прятались в каждом углу, отряд Така— Ястреб — пробирался к Конохе.   — Саске-кун, — сказал Мадара, и в его голосе не было привычной игривости. Только холод. — Мы должны поговорить.   Саске остановился.   Его рука легла на рукоять меча, но он не вытащил его — пока. Он стоял неподвижно, как статуя, и только ветер трепал его чёрные волосы, падавшие на бледное, бесстрастное лицо.   — О чём? — спросил Саске, и его голос был ровным. Слишком ровным для человека, который только что прошёл через ад битвы с Восьмихвостым.   Фигура в маске стояла у старого дерева на краю поляны. Белая спиралевидная маска с единственной прорезью для глаза скрывала всё лицо — никто никогда не видел, что под ней. Только тёмный провал, в котором иногда мелькал отсвет чужого Шарингана.   — О твоём задании, — голос хрипел, перетекал из тона в тон — искусственный, изменённый, принадлежащий человеку, который привык скрывать не только лицо, но и саму свою сущность. Тот, кто называл себя Мадарой Учихой, оттолкнулся от дерева и сделал шаг вперёд. Движение было плавным, почти текучим — как у человека, который давно научился не производить шума даже в лесу, полном сухих веток. — О Восьмихвостом. О том, что вы принесли мне щупальце, а не джинчурики.   Суйгецу поперхнулся воздухом. Он стоял чуть позади Саске, его длинный меч был наполовину вытащен из-за спины — привычная поза для человека, который не доверял никому, даже союзникам. Карин побледнела — её щёки, обычно розовые от постоянного волнения, стали серыми, как пепел. Джуго напрягся, его массивные плечи поднялись, и в глазах мелькнуло что-то опасное — зверь внутри него почуял угрозу.   — Что ты имеешь в виду? — спросил Саске, и его глаза сузились. Мангекё Шаринган вращался медленно — рисунок в виде сюрикена, уникальный, принадлежащий только ему.   — То, что говорю, — сказал Мадара. Он остановился в пяти шагах от Саске, скрестив руки на груди. Его чёрная мантия свисала почти до земли, скрывая тело, которое могло быть телом человека, а могло быть чем-то совершенно иным. — Киллер Би сбежал. Он использовал Технику Клона Ноги Осьминога, чтобы обмануть вас. То, что вы запечатали, было всего лишь отрубленным щупальцем. Настоящий Восьмихвостый свободен.   Саске замер.   Его рука сжала рукоять меча так сильно, что костяшки побелели, а сухожилия вздулись под тонкой кожей. Он не говорил ни слова — просто стоял и смотрел на Мадару, и в его глазах горел огонь. Не красный от Шарингана — чёрный, глубокий, как бездна. Огонь человека, которого снова обманули.   — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Саске, и каждое слово падало в тишину, как капля расплавленного свинца, — что мы зря рисковали жизнями? Что вся эта битва была бесполезной?   Воздух вокруг Саске начал меняться. Чакра поднималась из него тёмными волнами, как пар над кипящим котлом. Суйгецу сделал шаг назад, не выдержав давления. Карин зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Джуго зарычал — низко, гортанно, пытаясь подавить зверя, который рвался наружу от чужой агрессии.   — Не совсем, — сказал Мадара. Его голос оставался спокойным — слишком спокойным для человека, который стоял в центре этого урагана ярости. — Вы доказали, что способны сражаться с джинчурики. Вы показали, что ваша сила растёт. Но результат неудовлетворительный.   Суйгецу выступил вперёд, его лицо перекосилось от ярости. Обычно он был спокоен — насколько спокоен может быть человек с его характером, — но сейчас его трясло. Рука, сжимающая меч, дрожала.   — Ты издеваешься? — крикнул он. — Мы чуть не погибли! Этот урод чуть не размазал нас по скалам! А ты говоришь, что этого недостаточно?   — Я говорю, что этого недостаточно, — повторил Мадара, и в его голосе прозвучала сталь. Холодная, режущая, как лезвие. — Акацуки нужны биджу. Не фрагменты. Целые биджу. Девять штук. А вы мне принесли... кусок кальмара.   — Мы не твои марионетки, — сказал Суйгецу, делая шаг вперёд. Его меч вышел из ножен на ладонь — узкий, длинный, смертоносный. — Мы не обязаны...   — Тихо, — сказал Саске.   Одно слово. Один тихий, спокойный звук. Но Суйгецу замолчал мгновенно, как будто кто-то зажал ему рот. Даже Джуго перестал рычать. Карин затаила дыхание.   Саске смотрел на Мадару. Долго. Не отрываясь. Его Мангекё вращался всё быстрее, и в глубине чёрных глаз мелькали отблески — красные, как кровь.   — Что ты хочешь? — спросил Саске.   Мадара наклонил голову. Под маской, под которой никто не видел, появилась улыбка. И будто воздух стал холоднее. Как будто тени сгустились.   — У меня есть предложение, — сказал Мадара. — Более важное. Более личное. Оно касается человека, которого ты ненавидишь больше всего на свете.   Саске молчал. Он ждал. Все ждали. Даже птицы в лесу затихли, как будто чувствовали, что происходит что-то необратимое.   — Данзо, — сказал Мадара, и имя упало на поляну, как камень в тихий пруд. — Он стал Шестым Хокаге.   Воздух вокруг Саске взорвался.   Это не было преувеличением. Чакра вырвалась из него с такой силой, что листья на деревьях осыпались, а ветки согнулись, как под ураганным ветром. Суйгецу отлетел на три шага и упал на спину. Карин вскрикнула и закрыла лицо руками. Джуго устоял, но его тело покрылось тёмными узорами проклятой печати — зверь внутри него откликнулся на чужую ярость.   Карин почувствовала это острее всех. Её сенсорные способности превращали чакру Саске в цвет и форму, и сейчас этот цвет был чёрным. Абсолютно чёрным. Как дыра в мире. Как смерть, облечённая в человеческое тело.   Даже в битве с Итачи его чакра была другой — живой, горячей, полной боли и любви. А сейчас... сейчас она была мёртвой.    — Хокаге? — переспросил Саске, и его голос был тихим, почти шёпотом. Но этот шёпот слышали все, как будто он кричал. — Этот... этот ублюдок стал Хокаге?   — Да, — сказал Мадара. Он не отступил ни на шаг, хотя чакра Саске била в него, как волны о скалу. — Старейшины и Даймё поддержали его. Он теперь правит Конохой. И он уже объявил тебя ниндзя-отступником и отдал приказ за твою голову.   Саске закрыл глаза.   Его дыхание было ровным. Слишком ровным. Карин видела, как дрожат его руки — мелкая, едва заметная дрожь, которую никто другой не заметил бы. Как он борется с желанием уничтожить всё вокруг. Как сдерживает себя, когда каждая клетка его тела кричит: «Убей! Разрушь! Сожги!»   — Ну и? — спросил Саске, открывая глаза. В них не было ничего. Только красное на чёрном. Только вращающиеся сюрикены Мангекё.   — Во время предстоящего собрания пяти Каге, — сказал Мадара. — Это будет идеальная возможность. Все лидеры великих держав соберутся в одном месте. Ты проберёшься туда и убьёшь Данзо. А потом — уничтожишь Коноху. Имя Учиха будет отомщено.   Саске смотрел прямо на него. Долго. Так долго, что Суйгецу заёрзал, Карин закусила губу, а Джуго начал раскачиваться с пятки на носок — его зверь требовал выхода.   — Хорошо, — сказал Саске наконец. — Да будет так.   Белый Зэцу появился из земли с лёгким хлюпаньем, как будто почва выталкивала его наружу. Наполовину белое, наполовину чёрное существо с лицом, похожим на раскрытый цветок, улыбнулось — широко, неестественно, как кукла.   — Привет, — сказал он. — Пойдёмте? Я знаю короткую дорогу до места встречи Каге. Там, в нейтральной стране. Все туда приедут. Даже твой Данзо, Саске-кун.   Саске развернулся и пошёл вперёд, не дожидаясь остальных. Его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах весь мир. Или всю свою ненависть.   Суйгецу и Карин переглянулись. В глазах Карин был страх — не перед врагами, не перед битвой, а перед тем, во что превращался Саске. Суйгецу только покачал головой — он не умел бояться, только злиться — и последовал за лидером. Джуго — молча, как тень — замыкал шествие.   Белый Зэцу шёл рядом с Саске, на полшага позади, и улыбался своей цветочной улыбкой. Он был доволен.   — Саске-кун, — сказал он по пути. — А ты знаешь, что твой старый друг Наруто стал героем Конохи? Он победил Пейна. Он спас деревню. Все его любят. А тебя ненавидят. Как ты себя чувствуешь?   Саске не ответил. Его шаг не замедлился.   — И твоя подруга, Акари... — продолжал Зэцу с ленивым любопытством. — Она в Корне теперь. Данзо забрал её. Сделал своей пешкой. Она сражается за него. Предала тебя. Предала Итачи. Как тебе такое?   Саске остановился.   Все остановились.   — Если ты не замолчишь, — сказал Саске, не оборачиваясь, — я убью тебя. Прямо здесь. И пусть твой хозяин ищет другого проводника.   Белый Зэцу прикрыл рот руками — по-детски, почти комично — и замолчал. Но в его глазах, чёрных и пустых, танцевали искорки веселья.   Мадара остался стоять на тропинке, глядя им вслед.   — Поражение Пейна стало серьёзной помехой, — проговорил Мадара, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на усталость. Не слабость — усталость долгой игры, в которой ставки выше, чем чья-либо жизнь. — Я не ожидал, что мальчишка Наруто окажется настолько силён. Не ожидал, что Нагато предаст свои идеалы. Не ожидал, что его уговорит какой-то пацан.   — Ты не доверяешь Саске? — спросил Чёрный Зэцу. Его голос был низким, шипящим, как у змеи, выползающей из норы.   — Саске — оружие, — сказал Мадара. Он скрестил руки на груди, и в его позе было что-то от статуи — неподвижной, древней, привыкшей ждать веками. — Острое, опасное, но оружие. А оружие может выйти из-под контроля. Если он станет слишком своенравным... он будет не полезен, а опасен. Особенно для нас.    — Что ты предлагаешь?   Мадара молчал долго. Так долго, что Чёрный Зэцу начал медленно вращать головой — на сто восемьдесят градусов, как сова, — проверяя, не подслушивает ли кто.   Рука Мадары поднялась к маске. Пальцы — обычные, человеческие — коснулись края спирали, в которой уже закручилвая символ шарингана.   — Я предлагаю действовать, — сказал он наконец. Голос его изменился — стал глубже, твёрже, как у человека, который принял решение, от которого не отступит. — Хватит прятаться в тени. Хватит использовать марионеток. Хватит ждать, пока другие сделают работу. Пришло время выйти на свет.   Он поднял голову к небу.   Тучи расходились над лесом — серая пелена рвалась, открывая бледный диск луны. Даже днём она была видна, как призрак, как напоминание о том, что ночь всегда приходит следом за днём. Что тьма всегда ждёт своего часа.   — План «Глаз Луны» вступает в финальную стадию, — сказал Мадара. — Я соберу оставшихся биджу сам. Я не буду больше полагаться на других. И когда соберу... мир изменится навсегда.   Чёрный Зэцу молчал. В его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, похожими на змеиные, — горел огонь.    — А что насчёт Наруто? — спросил он. — Насчёт Девятихвостого? Он сильнее, чем был.    — Наруто — последняя проблема, — сказал Мадара. — Девятихвостый нужен мне. Но сначала... сначала я покажу этому миру, что такое истинная боль.    Он развернулся. Его фигура начала искажаться — пространство вокруг закрутилось, как водоворот, как чёрная дыра, затягивающая свет. Спираль. Камни и листья поднялись в воздух, закружились в бешеном танце.   — Куда ты? — спросил Чёрный Зэцу.   — Доделать дела, — сказал Мадара, и в его голосе не осталось ничего человеческого. — Пора начинать.   Его тело скрутилось, сжалось в точку и исчезло. Мгновение — и на месте, где только что стоял человек в маске, была только пустота. И холодный ветер, который бесцельно гулял по поляне, шелестя листьями.   Чёрный Зэцу остался один.   Он смотрел на то место, где только что стоял Мадара, и в его глазах было что-то, что трудно было назвать человеческим. Слишком древнее. Слишком голодное. Слишком терпеливое.   — План «Глаз Луны», — прошептал он, и его шёпот растворился в воздухе, как дым. — Ты даже не представляешь, во что играешь. Как долго ты еще будешь играть роль: Учиха Мадары. Ты даже не представляешь, что ты очередная пешка в большой игре.   Он начал медленно уходить в землю — как будто почва втягивала его обратно, в темноту, откуда он пришёл.