Глава 44. Кровь и боль

И восстанет тьма на тьму, и меч поднимется на меч, и тот, кто заперт в клетке, однажды сломает прутья — даже если для этого придётся сломать себя

Подземный штаб Корня встретил её привычной тишиной — той самой, которая давила на уши, как толща воды на глубине. Сырой, спёртый воздух, пахнущий старой кровью, бетонной пылью и чем-то ещё, что невозможно было описать словами. Соль выступала на серых каменных стенах белыми разводами, как следы высохших слёз. Масляные лампы на ржавых цепях горели тускло, жёлтым, больным светом, который не разгонял тьму, а лишь подчёркивал её присутствие. Акари стояла в центре пустого тренировочного зала — где пару дней назад её избивали пятеро.  Сейчас она стояла прямо. Руки по швам. Подбородок поднят. Напротив неё — стоял Данзо. Его глаз смотрел на неё с холодным, спокойным удовлетворением — как у кукловода, который наконец натянул все нити и может начинать представление. — Ты остаёшься здесь, — сказал Данзо. Голос его был ровным, как поверхность мёртвого озера. Ни сомнений. Ни колебаний. Ни тени сочувствия. — На время моего отсутствия. Корень — твоя новая жизнь. Скоро у тебя кроме этого на будет даже имени.  Он сделал шаг к ней. Обувь скрипнула по каменному полу — сухо, противно, как звук переламываемой кости. — Мои люди будут следить за тобой, — сказал Данзо, и в его голосе появилась едва заметная насмешка. — Двадцать четыре часа в сутки. Каждое твоё движение и решение — под наблюдением. — Вы мне не доверяете… — подтвердила Акари. Данзо усмехнулся — сухо, беззвучно, только уголки его тонких, почти невидимых губ дёрнулись вверх. — Доверие, — повторил он, как будто пробовал слово на вкус, как будто оно было чужим, непонятным, выученным из книг, но никогда не испытанным на себе. — Доверие — это роскошь для тех, у кого есть время на ошибки. А у меня нет времени. И у тебя нет права на ошибку. Одна твоя ошибка и Какаши — труп. Все, кого ты любишь, станут трупами. Он подошёл вплотную. Теперь их разделяло меньше шага. Акари чувствовала его дыхание — сухое, редкое, почти неощутимое, как дуновение ветра из склепа. — Я оставляю тебя здесь не потому, что боюсь, — сказал Данзо. — А потому, что так безопаснее. Для Конохи. Если ты останешься здесь, ты не сможешь навредить моим планам. — И сколько я здесь просижу? — спросила Акари. — Неделю? Месяц? Год? — Столько, сколько потребуется, — повторил Данзо. Он развернулся и пошёл к выходу. — Твоя свобода — в моих руках! Дверь захлопнулась. Звук разнёсся по пустому залу, как выстрел, как удар грома, как треск льда под ногами. Эхо металась между каменными стенами, затухая, растворяясь в тишине. Акари осталась одна. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и смотрела на закрытую дверь. Тэн на её плече взъерошил перья — не от холода, от тревоги. — Знаю, — сказала Акари, не глядя на него. — Тэн, мне тоже не нравится это место. Прошло несколько часов. А может, и вся ночь. Акари не знала. В подземелье время текло иначе — тягуче, медленно, как смола. Она сидела на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела в пустоту. Тэн перепрыгивал с одной лапы на другую у неё на коленях. Потом дверь открылась. На пороге стоял Какаши. Он выглядел уставшим, постаревшим, сломленным. Но он был здесь. — Какаши, — сказала Акари, и её голос дрогнул. — Как ты? — Меня пропустили только на час, — сказал Какаши, садясь рядом с ней на пол. — Данзо дал добро на посещение. Акари, скажи, что ты в порядке? Я не думал, что Данзо так далеко пойдет… — Мы пока в полной жопе, Какаши…— прошептала Акари.  — Я хочу, чтобы ты забрал Тэна с собой. Тэн поднял голову. — Акари... — начал Какаши. — Выслушай меня, — перебила она. Голос её стал твёрже — таким она разговаривала с врагами на поле боя, таким она приказывала, когда нужно было спасать жизни. — Я не могу рисковать. Тэн и я связаны, если что со мной случиться, ты поймешь.  — Ты не можешь рисковать собой! — Я уже рискую, — сказала Акари. — Каждый день. Но Тэн... Он просто птица для других.  Она погладила Тэна по загривку — большим пальцем, медленно, успокаивающе, так, как гладила его сотни раз, тысячи раз, с того самого дня, когда он впервые сел на её плечо в лесу. — Он должен быть на свободе, — сказала Акари. — А не здесь — в этой каменной могиле. Тэн издал звук — не карканье, не крик, а что-то среднее между стоном и рыданием. Он вцепился когтями в её руку, не больно, но крепко — как будто держался за единственное, что у него было. — Тш-ш-ш, — сказала Акари. — Тш-ш-ш. Не ругайся. Она подняла его на уровень лица. Тэн смотрел на неё своими чёрными, как нефрит, глазами, и в них было что-то, что Акари никогда не видела раньше. Паника. Отчаяние. Мольба. — Ты должен идти с ним, — сказала Акари, кивнув на Какаши. — Он будет заботиться о тебе, кормить тебя. Тэн замотал головой — так отчаянно, что перья посыпались на пол. Он каркнул — громко, пронзительно, как будто кричал: «Нет! Не оставляй меня!» Акари почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Как будто её сердце схватили холодной рукой и сдавили. — Я не оставляю тебя, — сказала она. — Я просто... я просто отправляю тебя в безопасное место. Пока я разберусь с тем, что происходит. Доверься мне, — прошептала Акари.  Она поцеловала его в макушку — в мягкие чёрные перья, пахнущие ветром и свободой, которых у них обоих не было уже так давно. — Ты — вольная птица, Тэн, — сказала она. — А вольной птице нечего делать в подземелье. Клетка — не для тебя. Она протянула Тэна Какаши. Ворон перебрался на локоть мужчины. — Позаботься о нём, — сказала Акари Какаши.  — Акари, — перебил Какаши, и в его голосе было напряжение, которого она раньше не слышала. — Зачем ты это делаешь? Акари посмотрела на него. Её глаза — зеленые, глубокие, как летняя трава — смотрели спокойно. Слишком спокойно. Какаши замер. — Что ты задумала? — спросил он. — Ещё не знаю, — честно ответила Акари. — Но когда я начну действовать... будет поздно о чём-то жалеть. — Акари... — Какаши, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. — Уходи. Пожалуйста. Какаши сжал зубы. Он смотрел на неё долгим взглядом — учитель на ученицу, опекун на подопечную, почти отец на почти дочери. — Ты вернёшься, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приказ. — Конечно, — сказала Акари. — Как и всегда. Какаши развернулся и пошёл к выходу. Тэн высунул голову из-за его плеча, смотрел на Акари, и его чёрные глаза были полны такого горя, что у неё разрывалось сердце. Потом дверь закрылась. Акари осталась одна. Она села на холодный каменный пол, поджала ноги, обхватила колени руками. В подземелье было тихо — так тихо, что она слышала, как бьётся её сердце. Как кровь стучит в висках. Как где-то далеко капает вода — кап-кап-кап, считая секунды, минуты, часы. — Теперь только я, — прошептала она. Она закрыла глаза. Она положила ладонь на каменную стену. Руны на её руке засветились — сначала тускло, потом ярче. — Данзо отбудет, — сказала она себе. — И будет возможность продумать выход из этой ситуации. Но только проблем от этого не меньше. Саске будет международным преступником, Акацуки готовят нападение на мир… Черт… Прилетело нежданно, откуда не ждала. Как я могла так недосмотреть… Стена молчала.

***

Каждый день Какаши приходил к зданию администрации.  Тэн сидел на его плече — там, где раньше сидел на плече у Акари. Его чёрные перья выделялись на тёмной тканью жилета Какаши. Хатаке поднимался по широкой лестнице. На середине лестницы их останавливали. Агенты Корня появлялись из теней — двое, трое, иногда четверо. В белых масках.  — Вход запрещён, — говорил первый. — Мне нужно к Хокаге, — говорил Какаши. — Господин Хокаге никого не принимает.  — Тогда мне нужно к Акари Танака. — Информация о местонахождении членов Корня не разглашается. — Я — Хатаке Какаши. И я требую... — Приказ Данзо-сама, — перебивал второй. — Возвращайтесь. Какаши сжимал кулаки. Тэн каркал — резко, угрожающе, расправляя крылья. Он не боялся этих людей в масках. — Хорошо, — говорил Какаши. — Но я приду завтра. Он разворачивался и уходил. На третий день Какаши попытался пройти через чёрный вход. Агенты Корня ждали его там — трое, с кунаями наготове. — Вход запрещён, — сказал первый. — Я не уйду, — сказал Какаши. — Пока не увижу её. — Тогда мы вынуждены применить силу, — сказал второй. — Попробуйте, — сказал Какаши. Первый атаковал с кунаем — низко, целя в живот. Какаши перехватил его руку на полпути, вывернул — хрустнули кости — и отбросил врага в стену. Второй прыгнул со спины — Какаши ушёл вниз, пропуская удар над головой, и всадил локтём в позвоночник. Третий замер. Третий сделал шаг назад. Его рука дрожала. — Передайте своему хозяину, — сказал Какаши, — что я буду приходить каждый день. Я семья этой девочки! И я должен знать, что она в порядке! На пятый день у главного входа стояло шестеро. Какаши не останавливался. Он приходил каждое утро. Иногда его пропускали на несколько ступеней выше, иногда отбрасывали сразу. Но он приходил. Снова. И снова. И снова. На седьмой день ему передали конверт. Толстая бумага, сургучная печать с эмблемой Хокаге. Внутри — листок, исписанный каллиграфическим почерком.

«Хатаке Какаши.

Твоё упорство похвально, но бесполезно. Акари Танака жива и здорова. Это всё, что тебе нужно знать.

Если ты продолжишь свои попытки прорваться, мне придётся принять меры против неё. Каждый твой визит будет стоить ей часа жизни.

Подумай, стоит ли твоя настойчивость её жизни.

Данзо Шимура, Шестой Хокаге».

Какаши сжал листок в кулаке. Какаши стоял неподвижно, глядя на дверь, которая не открывалась. Его единственный глаз был полон такой ненависти, такой боли, такого бессилия, что агенты Корня, наблюдавшие из теней, опустили глаза.

***

Комната, которую выделили Акари в подземелье Корня, находилась в самом конце длинного, извилистого коридора, куда почти не проникал свет масляных ламп. Стены здесь были не серыми, как в остальных помещениях, а почти чёрными — от старости, от плесени, от того, что камень веками впитывал в себя влагу и тьму. Казалось, сам воздух здесь был тяжёлым, как свинец, и входил в лёгкие с трудом — липкий, спёртый, пропитанный запахами сырости, старой крови и формальдегида. Акари сидела на койке — узкой, с тонким матрасом, набитым чем-то жёстким и колючим, похожим на высохшую солому. Матрас прогнулся посередине, и каждое движение заставляло пружины жалобно скрипеть — тонко, надрывно, как плач больного животного. Поверх лежало серое, затёртое до дыр одеяло, пахнущее сыростью и чем-то кислым, от чего к горлу подступала тошнота. Простыни не было — только голый, холодный матрас, колючий и шершавый, как наждачная бумага, и одеяло, которым можно было укрыться, если не брезговать. В углу комнаты стоял маленький стол — деревянный, весь в трещинах, с выдвижным ящиком, в котором лежало несколько пустых свитков и засохшая кисть для письма. Ножка стола была подломана, и он шатался при каждом прикосновении, издавая противный, скрипучий звук. На столе — глиняный кувшин с водой, холодной и затхлой, с какими-то мелкими частицами на дне, и такая же глиняная кружка с отколотым краем, который царапал губы, когда она пила. Над дверью висела масляная лампа — единственный источник света в этой каменной могиле. Она горела тускло, почти не разгоняя тьмы, а лишь подчёркивая её, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, похожие на пальцы мертвецов. Стекло лампы закоптилось, и свет сквозь него казался больным, жёлтым, почти зелёным. Иногда лампа начинала чадить, и тогда воздух наполнялся едким, чёрным дымом, от которого першило в горле и слезились глаза. Пол был каменным, холодным, с выбоинами и трещинами, в которых скапливалась вода — откуда она бралась здесь, глубоко под землёй, Акари не знала. Может быть, просачивалась сквозь старую кладку. Может быть, это была не вода. Когда она ходила босиком — а ботинки приходилось снимать, потому что они натирали ноги, — ступени покрывались мелкими пупырышками холода, а иногда она наступала на что-то острое и влажное, что царапало кожу и заставляло вздрагивать. Она сидела, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Серую, холодную, без единого окна, без единого намёка на то, что где-то там, наверху, существует мир — с небом, ветром, солнцем и птицами, которые могут летать где захотят. Иногда ей казалось, что стены двигаются — сжимаются, становятся ближе, готовые раздавить её, как пресс, как могильная плита, как сама смерть, принявшая форму камня. Впервые за много лет она была одна. Совсем одна. — Я еще не сошла с ума, — прошептала она в пустоту. — А значит - жива, значит могу сражаться… Дверь открылась без стука. Данзо Шимура. Он просто появился на пороге, как призрак, как смерть, как напоминание о том, что даже в этой каменной клетке она не принадлежала себе. Только скрип несмазанных петель выдавал его присутствие — тонкий, противный звук, от которого у Акари сводило скулы. Девушка не вскочила. Не вытянулась по струнке. Не опустила глаза, как требовал протокол Корня. Она осталась сидеть на койке, обхватив колени, и только подняла голову, чтобы посмотреть на него. В её глазах не было страха. Был лёд: холодный, серый, как стены вокруг. Данзо вошёл в комнату, и его фигура заполнила собой весь дверной проём — высокая, прямая, чёрная на фоне тусклого света лампы в коридоре. Тень от шляпы падала на его лицо, делая его похожим на мертвеца, восставшего из могилы — восковую маску, за которой скрывалось нечто древнее, голодное и беспощадное. Он остановился в центре комнаты, посмотрел на неё сверху вниз, и его глаз — чёрный, глубокий, без единого проблеска света — скользнул по стенам, по столу, по койке, по трещинам на полу, по её босым ногам с царапинами на пятках, по её спутанным волосам, по её бледному, осунувшемуся лицу. — Убого, — сказал он. — Но терпимо. Ты не жаловалась. — Вы не услышали бы, даже если бы я жаловалась, — сказала Акари. Голос её был ровным, сухим, как песок в пустыне. Она давно разучилась показывать эмоции в этом месте. Давно поняла, что жалобы — это слабость. А слабость здесь — смерть. — Верно, — сказал Данзо. — Не услышал бы. Он сделал шаг вперёд. Комната была такой маленькой, что расстояние между ними составляло не больше трёх шагов. Она чувствовала его запах — старый, сухой, с привкусом формальдегида и смерти, с примесью чего-то ещё — медицины? Гниющей плоти? Она не знала и не хотела знать. — Сегодня я отбываю на Совет Пяти Каге. Он помолчал. Его глаз смотрел на неё с холодным, спокойным удовлетворением — как у человека, который уже выиграл партию, но хочет насладиться последними ходами поверженного противника. Он наслаждался её страданием — она видела это. В уголках его глаз, в едва заметном изгибе губ, в том, как он дышал — медленно, глубоко, как будто втягивал ноздрями её боль. — Я добьюсь того, чтобы Саске Учиха был объявлен международным преступником, — сказал Данзо, и каждое слово падало в тишину, как капля кислоты на живую плоть. — Я добьюсь того, чтобы все пять великих стран подписали приказ о его немедленной ликвидации. Чтобы ниндзя из Облака, Камня, Песка, Воды и Огня объединили усилия и охотились на него, как на дикого зверя. — Ваша одержимость Учиха давно перестала быть секретом, — сказала Акари, и голос её дрогнул — она не могла это контролировать. — Вы ненавидите их за то, что они сильнее вас. За то, что их Шаринган может видеть то, что недоступно вашим глазам. За то, что они... — Они — угроза, — перебил Данзо, и в его голосе впервые появилась эмоция. Не гнев — что-то более глубокое, более древнее. Страх. Панический, животный страх человека, который боится потерять власть, который видит в каждом, кто сильнее него, врага, которого нужно уничтожить. — Их глаза — проклятие. Их сила — болезнь. Их существование — ошибка истории. И я исправлю эту ошибку. Как исправил её с кланом Учиха. Он замолчал. Глаз его сверкнул — чёрный, маслянистый, как нефть. — Но есть ещё кое-что, — сказал Данзо, и в его голосе появилась новая нотка. Не угроза. Не насмешка. Деловая — такая, с которой он говорил о миссиях, о ресурсах, о пешках, которые можно пожертвовать ради победы. — Мои люди будут проводить с тобой ежедневные бои. Каждый день. С утра до вечера. Ты будешь сражаться, пока не упадёшь. И когда упадёшь — будешь вставать и сражаться снова. И так каждый день. Пока ты не станешь послушной. Пока не поймёшь своё место. Акари подняла голову. В её глазах горел огонь — не тот, который гаснет от воды. Тот, который разгорается от ветра. — Вы хотите выдрессировать меня, — сказала она. Голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь — холодная, закалённая, опасная. — Как животное. Словно я дикая собака. — Я хочу сделать тебя полезной, — сказал Данзо. — Твой потенциал тратится впустую на глупые сантименты. На сожаления. На веру в тех, кто давно мёртв или должен умереть. Я сниму с тебя эту обузу. Я научу тебя быть оружием. Он сделал паузу. Усмехнулся — сухо, беззвучно. — Если бы ты раньше согласилась присоединиться ко мне добровольно, — сказал Данзо, и в его голосе появилась лёгкая, почти отеческая нота, — ты сэкономила бы себе столько боли. А мне — столько времени. Мы бы не тратили ресурсы на твою перестройку. А вместо этого — ты здесь. Одна. В темноте. И каждый день тебя будут бить, ломать и собирать заново. И всё потому, что ты упрямая, глупая девчонка, которая не понимает своего места. Акари почувствовала, как внутри неё закипает ярость. Она не могла её сдерживать. Не сейчас. Не когда он стоял перед ней и говорил о её боли как о досадной помехе, как о неудобстве, которое можно устранить. Не когда он говорил о том, что она должна была сдаться — сдаться ему, сдаться Корню, сдаться этой чёрной, гниющей системе, которая пожирала детей и выплёвывала пустые оболочки. Слова вырвались из неё — хриплые, надорванные, полные такой ненависти, что даже Данзо на секунду замер. — Идите вы к чёрту, Данзо Шимура, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Вы — гниль. Вы — раковая опухоль на теле Конохи. Вы — старый, больной, одержимый властью монстр, который не видит ничего кроме своих параноидальных страхов. Вы разрушаете всё, к чему прикасаетесь. Вы превращаете живых людей в марионеток. И вы... вы надеетесь, что я стану одной из них? Она встала с койки. Медленно, не сводя с него глаз. Её босые ноги ступили на холодный каменный пол, и она почувствовала под пальцами влагу и грязь. Но она не отступила. — Я лучше умру, — сказала она. — Я лучше сгнию в этой каменной клетке. Она ждала удара. Ждала крика. Ждала, что он сорвётся, потеряет контроль, набросится на неё. Она была готова — к боли, к крови, к чему угодно. Но Данзо не ударил. Он засмеялся. Смех был тихим, сухим, без единой нотки тепла — как треск старого дерева, как скрип несмазанной петли, как звук, который издаёт мертвец, если бы мертвецы умели смеяться. Он длился несколько секунд — не больше, но Акари показалось, что прошла вечность. — Ты действительно дикая, — сказал Данзо, вытирая выступившую слезу — слёзы старости, слёзы боли, слёзы чего-то, чего она не понимала. —  Это одна из причин, почему ты мне интересна. Другие ломаются быстрее. Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что Акари чувствовала его дыхание — сухое, редкое, почти неощутимое, как дуновение ветра из склепа. — Интересно, это Шисуи, тебя этому научил, — сказал Данзо, и голос его стал тише, почти интимным, как у исповедующегося, как у человека, который собирается поделиться секретом. Акари замерла. Её сердце остановилось на секунду. Потом забилось снова — чаще, тяжелее, как загнанный зверь в клетке. Он поднял правую руку — ту, что была скрыта под бинтами. Медленно, почти торжественно, он начал разматывать их. Полоса за полосой. Белая ткань падала на пол, скручивалась у его ног, как сброшенная кожа змеи. Акари смотрела, не в силах отвести взгляд. Под бинтами открылась рука — не человеческая. Седая, высохшая, покрытая шрамами и морщинами. В предплечье было вживлено несколько Шаринганов — красных, вращающихся, чужеродных. Они пульсировали, жили своей жизнью, и смотреть на них было жутко — как на пауков, которые замерли перед прыжком. — Я вырвал его глаз, также, как и других Учиха, — продолжал Данзо.  Шимура рукой коснулся бинтов на лице. — Теперь он здесь, — указывая на бинты, скрывающие часть лица, проговорил он. —  Твой учитель, Акари, служит Конохе даже после смерти. Ты должна гордиться им. — Вы чудовище, — сказала она. Голос её был пустым. Мёртвым. — Вы не человек. Вы — монстр в человеческой шкуре. Вы не заслуживаете даже того, чтобы вас ненавидели. — Возможно, — сказал Данзо, снова заматывая руку бинтами. — Но я тот монстр, который защищает Коноху. Я тот монстр, который делает грязную работу, чтобы дети могли спать спокойно.  Он закончил бинтовать. Опустил руку. Посмотрел на неё — сверху вниз, как на насекомое, которое зачем-то выползло на стол и мешает ему работать. — Мои люди начнут сегодня, — сказал он. — Бой каждый день. Ты будешь сражаться, пока не сломаешься. Он повернулся к двери. — Катись в ад, больной ублюдок, — закричала Акари.  Данзо усмехнулся. Вышел в коридор. — Начинайте, — сказал он своим людям. — И не останавливайтесь. Дверь закрылась. Акари осталась одна. Через минуту дверь открылась снова. Вошли трое. — Акари Танака, на выход! — сказал первый механическим голосом.  Акари встала. Ее пропустили в коридор. Двое шли впереди, третий замыкал из колонну. Минут десят они шли по извилистым коридорам, которые менялись поворотами.  Девушка сразу узнала этот зал. Трое встали в боевые стойки.  — Давайте, — проговорила девушка, понимая свою стойку. — Налетайте, хоть по очереди, хоть разом! Она не знала, победит ли. Не знала, выживет ли. Не знала, сколько продлится этот бой — минуту, час, вечность. Но она знала одно: она не сдастся. Не сломается. Не станет его марионеткой. Она будет сражаться. Каждый день. Каждый бой. Каждый раз — до конца. Кунаи блеснули в тусклом свете лампы.

***

Дни слились в один бесконечный, тягучий поток боли, крови и усталости. Она сражалась каждый день — иногда по одному бою, иногда по три, иногда до тех пор, пока не падала лицом в холодный каменный пол и не теряла сознание. Тогда её просто поднимали, бросали на койку, и наутро — или что там было за стенами этой каменной могилы — начинали сначала. Первый день — трое. Она победила. Второй день — четверо. Она победила, но вывихнула плечо. Вправила сама, как учил Какаши, — резко, через боль, до хруста. Третий день — пятеро. Она не победила. Её избили так, что она не могла дышать без хрипа. Но она встала. Четвёртый день — снова трое. Другие. Свежие. Она победила, но получила глубокий порез на бедре — кровь хлестала так, что пришлось прижигать рану о стену, пока мясо не зашипело. Пятый день — шестеро. Она не помнила, чем кончился бой. Только очнулась на своей койке, с бинтами на груди и вкусом крови во рту. Количество агентов росло. Качество тоже. Сначала это были новобранцы — те, кто ещё не нюхал настоящей крови. Потом — ветераны, с пустыми глазами и механическими движениями. Потом — элита, та самая, что избила её в первый день в подземелье. Они возвращались снова и снова, и каждый раз их было больше. Акари не сдавалась. — Ты зря сопротивляешься, — сказал один из них — тот, с длинным шрамом на маске, в пятый день. Он стоял над ней, тяжело дыша, его кунай был в крови — её крови. — Все ломаются. — Я... не... все... — ответила Акари, поднимаясь на четвереньки. Колени дрожали. Руки дрожали. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз. — Ты идиотка, — сказал другой, тот, что помоложе. В его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. Усталость? Жалость? — Тебя никто не спасёт. Ты здесь одна. Акари подняла голову. Сквозь пелену крови и боли она посмотрела на него. В её глазах горел огонь — слабый, тлеющий, но живой. Она проиграла этот бой. Но встала снова.

 ***

— Какаши-сенсей, — сказал Наруто. — Я принял решение. Какаши поднял голову. — Какое? — Я иду к Райкаге, — сказал Наруто. — Я поговорю с ним. Я попрошу его отменить приказ о ликвидации Саске. Я объясню, что Саске можно спасти. Я... — Наруто, — перебил Какаши. — Ты не можешь просто так взять и пойти к Райкаге. Это глава деревни. Тебя даже не пустят на порог. — Тогда я пробьюсь, — сказал Наруто. — Я не сдамся. Какаши вздохнул. Он посадил Тэна на плечо — птица вцепилась когтями в ткань его жилета и замерла, как статуя. — Наруто, — сказал Какаши. — Я не могу сейчас собрать мысли в едино. Помимо проблемы Саске, есть еще одна… — О чем, это вы, даттебайо?! — Я не могу увидеться с Акари. С того момента, как новый Хокаге отдал приказ о ее переводе, он отрезал её от нас. Его люди блокируют все входы. Он коснулся головы птицы. Тэн не отреагировал. — Я понимаю, — сказал Наруто. — Но я не могу ждать. — Я не прошу тебя ждать, — сказал Какаши. — Тогда что мы будем делать? — Мы сделаем это вместе, — сказал Какаши. — Но вдвоём, мы не справимся. Нам нужны другие. — Кто? — Все, кому мы доверяем, — сказал Какаши.  Наруто задумался на секунду. Потом кивнул. — Я соберу их, — сказал он. — Сегодня вечером.

***

Палатка стояла в низине, между тремя старыми соснами, чьи корни уходили глубоко в каменистую землю. Брезент был старым, в заплатках, кое-где прошитым грубыми нитками — такие палатки выдавали в Конохе для полевых лагерей, и каждая была на счету. Внутри едва хватало места для шестерых. Свет лампы — единственной, которую удалось раздобыть, — шатался от сквозняка, бросая на брезентовые стены длинные, дрожащие тени. Тени людей, которые собрались здесь, чтобы решить судьбу тех, кого ещё можно было спасти. Воздух был тяжёлым — спёртым, с запахом сырости, старого пота и железного привкуса, который остаётся во рту перед боем. В углу, на складном стуле, стояла кружка с недопитым чаем — остывшим, чёрным, с плёнкой на поверхности. Её не трогали уже час. Наруто сидел на скамье — грубо сколоченной из досок, которые кто-то принёс из леса. Локти на коленях, голова опущена. Под глазами залегли тени. Он не спал двое суток — думал. Пытался представить, что скажет Райкаге, если тот согласится слушать. И что сделает, если тот не согласится. Руки его были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Рядом — Сакура. На её лице — красные пятна от усталости и бессонницы. Она смотрела в пол, в грязный брезент, на котором чернели пятна — от грязи и крови. Её пальцы сжимали колени, ногти впивались в ткань штанов. Напротив — Шикамару. Он сидел, откинувшись на стену палатки, и его глаза были открыты — непривычно, почти пугающе. В них не было привычной лени, полусонной расслабленности, которую он носил как маску. Только холодный, тяжелый расчёт человека, который держал в голове десяток вариантов и знал, что девять из них вели к смерти. Его пальцы барабанили по колену — не нервно, ритмично, отсчитывая что-то, что было важно только ему. Он просчитывал шансы. Они были плохими. Рядом с ним — Сай. Белый, неподвижный, как фарфоровая кукла. Его лицо ничего не выражало — годами в Корне отбили способность показывать эмоции. У стены стоял Ямато. Руки скрещены на груди. Лицо каменное, непроницаемое. Он видел такие сборы раньше — перед операциями, из которых возвращались не все. Иногда — никто. Его глаза скользили по лицам собравшихся, отмечая каждого. Какаши стоял у входа в палатку, полуоткинув полог. Ночной воздух тянул холодом, и этот холод смешивался с тёплым, спёртым воздухом внутри, создавая липкую, неприятную смесь. Он не садился. Не мог. Слишком много энергии требовалось, чтобы стоять на месте, когда всё внутри кричало: «Двигайся, действуй, спасай!». Тэна не было. Птица улетела в лес ещё час назад, кружила над палаткой, садилась на ветку, снова взлетала. Какаши чувствовал её. Тэн следил, чтобы никто не подошёл незаметно. Он делал свою работу. — Ситуация хуже некуда, — сказал Какаши. Голос его был ровным, без единой нотки паники. Голосом человека, который устал бояться. Который видел столько смертей, что новая перестала быть событием. Он смотрел на собравшихся — по очереди, задерживая взгляд на каждом, чтобы они поняли: то, что он скажет, не преувеличение. — Райкаге созвал Совет Пяти Каге, — продолжил Какаши. — Там решиться судьба Саске. Велик риск, что переубедить Совет будет непросто. — Мы не допустим, — сказал Наруто. Голос его был глухим, но в нём не было привычной уверенности, которая обычно звенела в его словах как натянутая струна. — Допустим или нет — не важно, — сказал Какаши. — Но есть проблема внутри Конохи сейчас: Акари держат в подземелье Корня. Я даже не знаю, жива ли она. — Жива, — сказал Сай. Все повернулись к нему. Сай не поднял головы — смотрел в блокнот, где на белой странице уже появились первые чёрные линии. План подземелья. Он рисовал по памяти — каждую трещину в стенах, каждый поворот коридора, каждую вентиляционную решётку. — Откуда знаешь? — спросила Сакура. — Потому что Данзо не убивает ценный материал, — сказал Сай. — Он использует, пока не сломает. Акари-сан не сломана. Пока. — Что с ней делают? — спросил Наруто. Голос его стал тише, опаснее. Сай поднял голову. Посмотрел на Наруто — прямо, без улыбки, без той фальшивой вежливости, которую он носил как маску. — Она проходит стадию привязки к Корню через боль, — сказал Сай. — Стандартная процедура. Её бьют каждый день. Изолируют от внешнего мира. Убеждают, что она никто. В палатке стало тихо. Так тихо, что стало слышно, как где-то в лесу ухает сова — глухо, размеренно, как удары сердца. — Зачем? — прошептала Сакура. Её голос срывался, превращался в хрип. — Чтобы сломать волю, — сказал Сай. — Чтобы сделать из неё солдата, который не думает. Который убивает по приказу и не помнит, кем был до Корня. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие, как дым. Сакура закрыла глаза. Наруто сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Шикамару перестал барабанить пальцами — замер, уставившись в одну точку. Только Сай оставался неподвижным. Он видел это, проходил через это. И знал, о чём говорит. — Мы должны вытащить её, — сказал Наруто. — Вытащим, — согласился Какаши. — Вопрос — как. Шикамару поднял голову. Его глаза — широко открытые, без намёка на лень — смотрели на Какаши. — Два фронта, — сказал он. — Первый — Наруто, Какаши, Ямато, вы идёте к Райкаге. Второй — я, Сай, Сакура. Проберемся в Корень. — Почему так? — спросила Сакура. — Мы с Какаши будем поддерживать Наруто, — сказал Ямато. Его голос был низким, спокойным, как у человека, который привык говорить на войне. — У Райкаге есть старый долг Облака перед Конохой. За попытку похитить Хинату. Долг не погашен. Райкаге помнит. — Если Наруто напомнит ему об этом, — сказал Шикамару, — Райкаге будет обязан выслушать. Это не гарантия, но шанс есть. — Корень — подземелье, — сказал Сай. — Я знаю все ходы, выходы, потайные коридоры. Я проведу вас к ней. — Сколько охранников? — спросил Шикамару. Сай задумался на секунду — не потому что не знал, потому что перебирал в голове варианты. — Двадцать. Может, двадцать пять. Элиту Данзо забрал с собой на Совет. Другие уходят на патруль. — Двадцать против нас троих, — сказала Сакура. — Двадцать против двоих, — поправил Шикамару. — Акари скорее всего понадобится лекарь. Ты будешь ждать в лесу за Конохой. Подготовишь лекарства, вещи и развернёшь полевой госпиталь — насколько это возможно в лесу. Мы с Саем приведём её к тебе. Тишина. Сай снова опустил голову к блокноту. Его кисть двигалась быстро, уверенно — чёрные линии ложились на бумагу, создавая карту. Он рисовал по памяти — каждый поворот, каждую дверь, каждый пост. — Смена караула каждые шесть часов, — сказал Сай, не поднимая головы. — Окно — пять-семь минут. Этого достаточно. — Я просчитаю маршрут к выходу, — сказал Шикамару. — До секунды. — Три минуты на проход, — продолжал Сай, водя пальцем по нарисованной карте. — Две минуты на нейтрализацию охраны. Две минуты на выход. Если уложимся в семь — нас не заметят. Если нет — придётся прорываться с боем. — Прорвёмся, — сказал Наруто. — Ты будешь занят Райкаге, — сказал Шикамару. — Твоё дело — решить вопрос Саске. Наше — вытащить Акари. Не путай фронты. Наруто замолчал. Сжал зубы. —  Сделаем это, — сказал Какаши. Свет лампы дрогнул — сквозняк из-под полога качнул пламя. Тени на стенах зашатались, задвигались, как живые. Там, за лесом, была Коноха. А в подземелье Корня, на холодном каменном полу, лежала девушка с разбитым лицом и смотрела в потолок. Дверь открылась. Вошли новые агенты. — Бой, — сказал первый. Акари улыбнулась — криво, окровавленно, но искренне. — Давайте, — сказала она. — У меня ещё есть силы.

***

Какаши стоял у ворот Конохи, прислонившись плечом к влажному камню. Рассвет ещё не наступил — было то серое, безликое время между ночью и утром, когда тени не знают, куда им падать. Дорога уходила вперёд, в муть, растворялась в ней, как нить в серой ткани. Он смотрел на эту дорогу и не видел конца. Рядом возился Наруто. Проверял подсумки — раз, второй, третий. Перетягивал шнурки на ботинках, хотя они были завязаны крепко, так, что не развяжутся даже если бежать сутки. Пальцы его дрожали — мелкая, противная дрожь, которую он не мог контролировать. Он не мог усидеть на месте. Не мог больше ждать. Ямато молчал. Стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву, и его лицо было неподвижным, как каменная маска. Он вообще мало говорил в последние дни — только по делу. Коротко. Сухо. — Выдвигаемся. Какаши оттолкнулся от стены. Камень был холодным — настолько, что холод проник сквозь ткань жилета и оставил на коже липкий, неприятный след. Он сделал шаг за ворота. Второй. Третий. В тот же миг с неба упала тень. Тэн. Птица спикировала так быстро, что Какаши не успел среагировать. Когти впились в его плечо — сквозь ткань, сквозь кожу, до мышц. Чёрные глаза горели лихорадочным блеском. В них не было страха. Не было просьбы. Было требование. Голодное, жёсткое, не терпящее отказа. — Значит идешь с нами?  — сказал Какаши. Тэн каркнул — хрипло, надрывно, как будто горло раздирали осколки стекла. Это был не крик. — Ладно… Тэн каркнул. Коротко. Один раз. Это не было согласием. Это было признанием того, что выбора нет ни у кого. — Хорошо, — сказал Какаши. — Вперед. Они вышли за ворота. Деревня осталась позади — серый, мокрый, ещё спящий. Крыши блестели от ночного дождя. Где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, тоскливо, будто чувствовала что-то, чего не чувствовали люди.

***

Акари упала в четвёртый раз. Колени встретили камень глухим, влажным стуком — тем особенным звуком, который бывает, когда под кожей уже нет живого места, а кости стучат о камень, как деревяшки. Кровь на коленях запеклась коркой, но новые ссадины раздирали старые раны, и тонкие струйки свежей крови побежали вниз, к щиколоткам, собираясь в тёмные лужицы в выбоинах пола. Она не вскрикнула. Не осталось воздуха на крик. Только хриплый выдох сквозь стиснутые зубы — зубы, два из которых шатались после вчерашнего удара рукоятью меча. Язык был металлическим на вкус — она прокусила его в какой-то момент, то ли сегодня, то ли вчера, то ли в тот день, когда перестала помнить. Она попыталась встать — и не смогла. Ноги не держали. Не потому что были сломаны — кости, казалось, были целы, хотя она не могла быть уверена. Просто мышцы отказали. Они превратились в тряпки, в мокрые верёвки, которые не могли удержать даже её собственный вес. Плечо вылетело. Правое или левое — она уже не различала. Всё тело превратилось в один сплошной ком боли, без начала и конца. Она не могла сказать, где рёбра, а где позвоночник. Где старая боль, а где новая. Где она сама, а где просто чужое, избитое тело, которое ей дали на время и которое давно пора было вернуть. — Вставай, — сказал агент. Он стоял в двух шагах, белая маска, чёрная одежда. Таких же, как вчера. Как позавчера. Как в тот день, когда она перестала помнить их лица. Они все были одинаковыми — высокие, молчаливые, с пустыми глазами за прорезями масок. Их можно было отличить только по голосам — и то не всегда. — Вставай, — повторил другой. —Это приказ. — Добейте уже, — прошептала Акари в каменный пол. Голос был чужим — хриплым, сухим, как треск старой ветки. Губы разбиты, на нижней — глубокая трещина, из которой сочилась кровь, смешиваясь со слюной и капая на серый камень. — Отказано, — сказал третий. Голос ровный, механический, как у робота, который повторяет заученную фразу. — Приказ — сломать. Она почувствовала удар в рёбра. Чем-то тяжёлым, деревянным. Рукоять меча. Воздух вышибло из лёгких с влажным, булькающим звуком. В глазах потемнело — не сразу, а волной, от краёв к центру, как будто кто-то заливал чернилами её зрение. Она не закричала. Не осталось воздуха. — Вставай. Она лежала, глядя в потолок. Серый камень. Трещины — старые, глубокие, похожие на морщины на лице мертвеца. По ним ползла влага — медленно, лениво, как время в этом подземелье. Где-то там, наверху, был мир. — Хорошо, — прошептала она. — Встаю. Она перевернулась на живот. Камень был холодным — настолько, что холод проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добираясь до того места, где должна была быть душа. Поднялась на руках — они дрожали, как у парализованного старика. Дрожь была крупной, неконтролируемой — она шла изнутри, оттуда, где кончалась воля и начиналось только тело, которое уже не хотело ничего. Она встала. Не красиво. Не по-боевому. Не так, как учили — резко, с подсечкой, с контратакой. Просто встала — шатаясь, с опущенными руками, с головой, которая весила тонну. Ноги дрожали, колени подкашивались, но она стояла. И смотрела на них. Сквозь запёкшуюся кровь на ресницах, сквозь распухший глаз, сквозь боль, которая стала её единственным спутником. — Бой, — сказал второй. — Начинаем. Он сделал шаг вперёд. И замер. Тень вышла на свет, заставляя других агентов замереть. Белая кожа — бледнее обычного, почти прозрачная в тусклом свете лампы. Пустые глаза. В них не было той механической, выученной пустоты. Была другая. Пустота человека, который собрал всё, что у него было, и поставил на кон. Сай. Фальшивая улыбка, которую он носил как маску, исчезла. Её не было. Впервые Акари видела лицо Сая без этой улыбки. — Ты, — сказал первый агент. Голос стал жестче, подозрительнее. — У тебя нет больше доступа в эту часть Корня. Приказ Данзо-сама. — Я знаю, — сказал Сай. Голос его был ровным — таким же, как всегда. Но Акари слышала: под этой ровностью что-то дрожит. Как струна, которую натянули до предела. Ещё немного — и лопнет. — Но у меня есть информация для Данзо-сама. О джинчурики Девятихвостого. Наруто Удзумаки покинул Коноху. Направляется в сторону Страны Железа. — Данзо-сама отсутствует, — сказал второй. — Ты должен был знать. — Да, — сказал Сай. — Но думал, это важно. Видимо ошибка. Бывает. Он улыбнулся. Улыбка была фальшивой — той самой, которую Акари ненавидела в первые дни знакомства. Белые зубы, пустые глаза, ни одного живого движения. Он повернулся, делая вид, что уходит. И в тот же миг из щелей в полу, из вентиляционных решёток, из трещин в стенах начал сочиться дым. Серый. Густой. Тяжёлый. Он стелился по полу, как живой, затягивая ноги, липкий и холодный. Он пах травами — сладковато, тошнотворно, тем особенным запахом, который щиплет ноздри и заставляет глаза слезиться. — Что это? — спросил третий, озираясь по сторонам. Сай не ответил. Агенты попытались сдвинуться с места. Рванулись к выходу.  Тела застыли в неестественных позах — как куклы, у которых разом оборвали нити. Первый замер с поднятым кунаем, рука так и осталась в воздухе, не успев опуститься. Второй — с открытым ртом, из которого должен был вырваться приказ. Третий — с уже занесённой ногой, замер на одной ноге, как цапля, смешной и страшный одновременно. Из тени в углу комнаты выступил Шикамару. — Быстрее, — сказал он сквозь зубы. Каждое слово давалось ему с трудом — как будто он выталкивал их из себя, через силу, через боль. — Долго не продержу. Сай выхватил блокнот. Его кисть летела по бумаге с хриплым скрежетом — чёрные линии сплетались в крылья, в клюв, в хищные глаза. Он рисовал не глядя — на автомате, на грани транса, как человек, который делал это тысячи раз и мог рисовать даже во сне. — Суйкай, — прошептал он. Птица выпорхнула из блокнота. Тяжёлая. Большая. С размахом крыльев в полкомнаты. От её тени на стенах стало темнее. Она была неживой — нарисованной, чёрной, с пустыми глазами без зрачков. Но в ней была воля. Воля Сая. Воля спасти. Она скользнула к Акари, подхватила её за шкирку — как котёнка, как что-то маленькое и беспомощное — и взмыла под потолок. Акари повисла в воздухе, бессильно болтая ногами. Кровь с её разбитого лица капала на каменный пол. Каждый удар был слышен в тишине, как метроном, отсчитывающий последние секунды их пребывания здесь. — Шикамару, — сказал Сай. — Давай. Шикамару кивнул. Вторая рука — та, что была свободна — нащупала что-то в кармане жилета. Маленький шарик, завёрнутый в тонкую бумагу. Он раздавил его пальцами. Из тени хлынул новый дым. Гуще. Тяжелее. Сладковатый запах стал острее — он впивался в ноздри, в лёгкие, в горло, вызывая кашель, от которого сгибались даже тренированные бойцы. Агенты Корня закашлялись — сначала первый, потом третий, потом второй, который так и стоял с открытым ртом. — Усыпляющий газ, — сказал Сай, глядя на них. — Сакура не плохо поработала над улучшением. Тела, скованные тенями, начали оседать. Первый упал лицом вниз — кунай выпал из его руки и зазвенел о камень. Второй рухнул навзничь, глядя в потолок остановившимися, ничего не видящими глазами. Третий ещё пытался ползти — перебирал руками по полу, царапал камень ногтями, но дым забил лёгкие, и он затих. — Уходим, — сказал Сай. Птица рванула к выходу, волоча Акари за собой, как тряпичную куклу. Её голова моталась из стороны в сторону, ноги царапали пол, оставляя за собой кровавые следы. Они вырвались в коридор — длинный, тёмный, с тусклыми лампами под потолком. Лампы горели не все — некоторые разбились, и в этих местах тьма была густой, осязаемой, как вода. Где-то вдалеке завыла сирена. Пронзительно и надрывно. Кто-то заметил и поднял тревогу. — Времени мало, — сказал Сай, не сбавляя шага. — Пять минут, — ответил Шикамару, тяжело дыша. — Пока они сообразят, что случилось. — Хватит. Они свернули в боковой проход — узкий, едва достаточный для одного человека. Птица, несущая Акари, задела крылом стену, и нарисованные перья отразились чернилами на стене, растворяясь в воздухе чёрными хлопьями. В ушах шумело — от потери крови, от ударов, от сирены, которая выла где-то сзади, приближаясь. — Сай... — прошептала она. Губы не слушались, слова выходили с трудом, как камни из глубокого колодца. — Терпите, Акари-сан, — сказал Сай. — Поберегите силы. — Шикамару... — она повернула голову, насколько могла. — Спасибо... — Поблагодаришь потом, — отрезал Шикамару. Они выбежали на лестницу. Ступени уходили вверх — бесконечные, каменные, скользкие от сырости и плесени. Края ступеней были стёсаны — сотни ног прошли по ним за десятилетия существования Корня. — Твою мать, — выругался Сай. Он схватил Акари за плечо — то самое, ушибленное, содранное, с выбитым суставом — и рванул вверх. Боль была такой, что Акари вскрикнула. Один звук — хриплый, надорванный, вырвавшийся из самого горла, из того места, где прятались все крики, которые она сдерживала. — Терпите, — сказал Сай. Шикамару подхватил с другой стороны. Вдвоём они тащили её по лестнице, ступенька за ступенькой. Она не могла идти — ноги волочились по камню, сапоги слетели где-то в первой комнате, и босые ступни скрежетали по холодному, мокрому камню. Сирена выла где-то внизу. Она приближалась. Голоса. Топот сапог. Десять пар. Двадцать. Больше. — Быстрее, — сказал Шикамару. — Сам знаю, — ответил Сай. Они вывалились наружу. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий лесом и свободой. Он был таким резким, что лёгкие обожгло после спёртого, сырого воздуха подземелья. Акари закашлялась — и в первый раз за много дней вдохнула полной грудью. Небо было серым. Низкие тучи висели над лесом, готовые пролиться дождём или снегом — чем-то холодным и мокрым, что смоет с её лица кровь. Но это было небо. Настоящее небо. Не потолок. Не камень. Не тьма. Лес встретил их тишиной. Никакой сирены — здесь, наверху, её не было слышно. Никаких голосов. Только ветер в кронах сосен — ровный, успокаивающий, как дыхание спящего великана. И где-то далеко — крик настоящей птицы. Живой. Настоящей. — Сакура, — сказал Сай в пустоту. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость — та глубокая, костная усталость, которая приходит после того, как адреналин заканчивается и остаётся только пустота. — Здесь. Сакура выбежала из-за деревьев. Увидев Акари, она замерла на секунду. — Положите её, — сказала Сакура, падая на колени рядом с ними. Голос её стал командирским — резким, чётким, без единой нотки паники. — На спину. Осторожно. Голову не запрокидывайте. Сай и Шикамару опустили Акари на землю. Трава была мокрой — ночной дождь пропитал её до корней. Холодной. Но мягкой. Мягче камня в тысячу раз. Акари смотрела в небо. Серое, низкое, тяжёлое. По краям туч пробивался слабый свет — солнце пыталось прорваться сквозь пелену, но не могло. — Ты как? — спросила Сакура. Она уже расстегнула аптечку — бинты, мази, ампулы с обезболивающим, иглы для внутривенных инъекций. Её руки двигались быстро, уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз. — Жива, — сказала Акари. Голос был чужим. Хриплым, сухим, как у старой женщины, которая не пила несколько дней. — Больше ничего не надо, — добавила она и закрыла глаза. Сакура стиснула зубы. Её ладони засветились зелёным — техника исцеления, которую она оттачивала годами. Свечение разлилось по телу Акари, проникая в кожу, в мышцы, в кости, заживляя внутренние разрывы, останавливая кровотечения, о которых Акари даже не подозревала. Сай и Шикамару стояли рядом, прислушиваясь к лесу. Ни звука. — Она в безопасности? — спросил Шикамару, не поворачивая головы. — Пока да, — сказала Сакура, не отрывая рук от груди Акари. — Но если они придут... — Они придут, — сказал Сай. — Вопрос времени. Шикамару поднял голову. Посмотрел на небо — серое, низкое, с тяжёлыми тучами. Где-то там, за горами, был Совет Пяти Каге. Данзо. Какаши. Наруто. Саске. — Тогда времени у нас мало, — сказал он.

***

Акари стояла по пояс в ледяной воде и смотрела в небо. Она не помнила, как разделась. Руки двигались сами — отдирали от тела присохшие лохмотья ткани, которая когда-то была курткой, штанами, всем тем, что осталось от её формы. Кожа под ними была чёрно-фиолетовой — синяки перетекали один в другой, не оставляя живого места. На рёбрах — тёмные пятна, похожие на следы от ударов копытом. На плечах — глубокие ссадины, там, где когти агентов Корня рвали плоть. На запястьях — тонкие, почти хирургические полосы. Вода была настолько холодной, что в первую секунду дыхание перехватило, а сердце пропустило удар — просто остановилось на мгновение, как будто решало, стоит ли вообще продолжать. Потом пришло онемение. Сначала пальцы ног перестали чувствовать холод. Потом ступни. Потом икры, колени, бёдра. Тело превращалось в чужое — в кусок мяса, который не принадлежал ей. А потом пришла ясность: острая, холодная. Как лезвие, которое провели по горлу. Она стояла неподвижно, позволяя течению омывать её тело. Быстрая вода лизала синяки, смывала запёкшуюся кровь, вычищала грязь из ссадин. Струйки тёмной, почти чёрной воды стекали с её бёдер и уносились вниз по течению, растворяясь в мутной глубине. Кровь. Грязь. Пот. Всё, что налипло за эти дни в подземелье. Всё, чем Корень пытался её пропитать. Голова прояснялась с каждой секундой. Холод выжигал туман, который оседал в мозгу после каждого боя, после каждого удара, после каждого падения. Каждая минута в этой ледяной купели возвращала ей то, что Данзо пытался отнять. Способность думать. Способность чувствовать. Способность ненавидеть. Не слепо, не хаотично — прицельно, как выстрел из арбалета. Остриё в одной точке. Имя. Лицо. Глаз. «Данзо». Имя прозвучало в голове как удар колокола — низкий, тяжёлый, от которого вибрируют кости. Она не знала, сколько времени прошло с его отъезда. Дни? Недели? Она потеряла счёт ещё в первый день боёв, когда после третьего удара в живот её вырвало кровью, и она не поняла сразу — своей или чужой. Но она знала одно: Данзо на Совете Пяти Каге. Он добивается приказа о ликвидации Саске. Он плетёт свою паутину, думая, что она здесь. Сломленная. Он ошибался. Акари закрыла глаза. Холодная вода лизала её шею, подбородок, губы. Она сделала глубокий вдох — рёбра отозвались болью, тупой, ноющей — и ушла под воду с головой. На секунду она позволила себе тишину. Полную. Абсолютную. Без криков, без ударов, без механических голосов, которые приказывали ей встать, когда она не могла даже дышать. Без звука собственной крови, капающей на камень. Только вода. Холодная, тёмная, как сама тьма, но живая. Она текла, двигалась, дышала. В ней не было неподвижности камня, который давил на неё все эти дни. Потом она вынырнула. Воздух ворвался в лёгкие, как пощёчина. Холодный, резкий, пахнущий лесом и свободой. Волосы прилипли к лицу — мокрые, тяжёлые, закрывали глаза. Вода стекала по щекам, по губам, по подбородку. Смешивалась со слезами. Или ей только казалось, что это слёзы. Она давно не могла отличить одно от другого. Она знала, что будет делать. На берегу её ждала Сакура. Она стояла на влажной траве — одежда блестела от росы, на плечах блестели капли. В руках — свёрток. Чистая одежда, которую она предусмотрительно забрала у Какаши. Рядом, прислонённая к камню, стояла катана. Акари узнала её по потёртой кожаной оплётке рукояти — потёртость была на месте большого пальца, туда, где она клала руку каждый раз перед боем. — Какаши-сенсей оставил твою одежду в медпалатке, — сказала Сакура. Голос её был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Катана тоже, — продолжила Сакура. — Ты её не забрала, когда уходила. — Я знала, что вернусь за ней, — сказала Акари. Она выбиралась на берег медленно — ноги не слушались, колени подкашивались, ступни скользили по мокрым камням. Вода стекала по её телу, оставляя бледные дорожки на тёмных, багровых синяках. Она не стеснялась своего избитого, исцарапанного, сломанного тела. Не перед Сакурой. Харуно протянула полотенце. Грубое. Серое, с выцветшими буквами «Коноха» на углу. Такие выдавали в госпитале — по одному на каждого раненого, независимо от звания. Акари вытерлась молча. Быстро. Без лишних движений. Каждое движение отдавалось болью — плечо, которое ей вправили час назад, ныло при каждом взмахе руки. Ребра болели при глубоком дыхании. Но она терпела. Натянула чистое бельё. Штаны. Рубашку с длинным рукавом. Когда она взяла в руки катану, пальцы легли на рукоять сами. Как будто и не было этих дней, когда она не могла даже сжать кулак. Как будто её тело помнило то, что разум пытался забыть. — Что ты будешь делать? — спросила Сакура. Акари подняла голову. Взгляд её был спокойным. Тем особым спокойствием, которое приходит после того, как решение принято и дороги назад нет. Когда ты уже перешагнул черту и понимаешь, что обратно не вернёшься. — Какаши и Наруто ушли к Райкаге, — сказала Сакура, не дожидаясь ответа. — Ямато с ними. Они хотят убедить его отменить приказ. — Напрасно, — сказала Акари. — Райкаге слушает только силу и политику. — Они надеются на старый долг, — сказала Сакура.  Акари покачала головой. Она не стала спорить — не время, не место. Но в её голове уже сложилась картина. Данзо на Совете. Какаши и Наруто, которые пытаются пробиться через охрану. Саске — о его судьбе будут спорить, как о куске мяса на торгах. — Я иду за ними, — сказала Акари. — Если мы не предпримем ничего, последствия будут еще хуже. Помимо угрозы Акацуки, не понятно в каком положении Саске. Есть вероятность, что его злость будет направлена на Коноху. Данзо не защищает деревню, он будет рвать каждого, кто пойдет против его воли. Этот ублюдок… — Ты хочешь убить его? — осторожно спросила Сакура. Акари не ответила. Молчание было громче слов. — Даже если ты его убьёшь, — раздался голос из-за кустов, — Тебя объявят предательницей. Ты сама знаешь: слухи и свидетели — решают многое… Шикамару вышел из тени дерева. Сай появился из-за другого дерева — бесшумный, как призрак. Не хрустнула ветка. Не шелохнулся лист. Он просто стал видимым там, где секунду назад была только тень. Он не сказал ничего. Просто стоял и смотрел на Акари. В его взгляде не было обычной фальшивой пустоты. Было что-то другое. Усталость. Сожаление.  — Если ты пойдёшь, — сказал Шикамару, — ты станешь врагом Конохи.  Старейшины сделают так, что твоё имя будет синонимом предательства. Распустят слухи. И никто даже знать не будет о том, что было под землей. Ты готова к этому? Акари смотрела на него. В её глазах не было сомнений. — Шикамару, — сказала она. — Ты же знаешь, что такое правильные решения, которые никто не понимает. Он усмехнулся. Уголком рта. Беззвучно. Устало. — Знаю, — сказал он. — Поэтому не могу тебя отговаривать. Если ты знаешь, что делаешь — делай. Сай сделал шаг вперёд. — Мне жаль, — сказал он. Голос его был тихим, ровным. Но в нём не было привычной механической пустоты. — Что Вам пришлось пережить. Что Вы, Акари-сан, узнали, что такое Корень на самом деле. Акари посмотрела на него. На этого бледного, неестественно тихого парня, который умел рисовать зверей и не умел чувствовать. Который вырос в подземелье: сером и холодном, — где детей учили не плакать, не жаловаться, не иметь имени. Где их учили быть ничем. И он стал ничем. А потом — кем-то. — Ты изменился, Сай, — сказала Акари. — Изменился, — согласился он. — Наверное. Но это не меняет, того, что на мне все еще печать Данзо-самы. — Ты в моих глазах сильно изменился, — продолжила она. — Теперь ты... другой. — Спасибо Наруто-куну и команде Какаши, — сказал Сай. Фраза прозвучала как цитата — отрепетированная, заученная, — но в ней было что-то живое. Что-то, что не вложишь в уста куклы. —Да, Наруто умеет промывать мозги, даже самым отшибленным, — сказала Акари, впервые ухмыльнувшись. Сай опустил глаза. Акари повернулась ко всем троим. — Спасибо вам, — сказала Акари. — За то, что не бросили. — Не благодари, — сказал Шикамару. — Мы делали то, что должны. Мы ведь — товарищи. Ты пришла к нам и спасла от Акацук, так что, мы — квиты. — Всё равно спасибо, — сказала Акари. Она закрепила катану на поясе. Проверила крепление — дёрнула ножны вверх-вниз. Всё было на месте. Оружие, которое не подвело её ни разу. Оружие, которое помнило каждый бой, каждую каплю крови, каждую победу и каждое поражение. Воля — которую не смогли сломать. Ни ударами. Ни изоляцией. Ни отчаянием. — Акари! — окликнула её Сакура. Голос её сорвался — не от крика, от того, что она не знала, спросить или нет. Боялась ответа. Но спросила. — Как найдёшь Какаши и Наруто? Они уже ушли вперёд. Их опередить почти невозможно. Акари обернулась. Ветер трепал её мокрые волосы — они ещё не высохли после реки, прилипали к щекам, к шее. Лицо было разбитым, бледным, с тёмными кругами под глазами. Но в глазах горел огонь. — Тэн, — сказала она. — Тэн? Ворон? — переспросила Сакура. — Он связан со мной. Моей чакрой. Он — часть меня. А он сейчас с Какаши. Я найду их по нему. Сакура замерла. Шикамару приподнял бровь — похоже, он не знал. Это было что-то за пределами его расчётов. Сай кивнул — он понимал. Он знал, что такое связь, которую не объяснишь словами. Которую чувствуешь кожей, костями, той частью сознания, которая не подчиняется логике. — Береги себя, — сказала Сакура. — Как и всегда… Акари развернулась и ушла в лес. Через минуту её фигура исчезла между деревьями. Только треск веток под ногами — сначала близкий, потом всё дальше, потом — тишина. Сакура стояла на берегу, глядя ей вслед. Она сжимала кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов. — Она справится, — поговорил Шикамару. — Эта девица, всегда была без тормозов. Очередная проблемная женщина.  В его голосе не было уверенности. Было что-то другое. Принятие. Они остались втроём. На берегу холодной реки. Под серым небом. В лесу, который помнил много тайн — и который сегодня принял ещё одну.