Глава 46. Услышь меня

Она выбрала остаться. Даже когда его рука была занесена для удара. Даже когда его глаза смотрели на неё с ненавистью. Потому что она помнила, кем он был. Потому что она верила, кем он мог стать. И потому что она любила его — не за то, что он сделал, а за то, что он был. И за то, что он мог бы стать, если бы кто-то просто не дал ему упасть

Два человека находились друг напротив друга, и в глазах каждого горело желание уничтожить противника. Один надеялся покончить с кланом Учиха раз и навсегда, стереть саму память о них из истории мира, вырвать их наследие, как сорняк. Второй — отомстить за свой клан, за тысячи ночей, проведённых в одиночестве, за каждый крик, который никто не услышал, и оправдать имя своего брата, чья жертва до сих пор жгла его изнутри. Саске стоял напротив Данзо. Их разделяло всего несколько метров — расстояние, которое можно было преодолеть за долю секунды. Каменные плиты моста были покрыты тонким слоем инея, и холодный ветер гулял над пропастью, поднимая снежную пыль в воздух. Где-то внизу, в бездне, слышался далёкий гул — то ли вода, то ли ветер, то ли голоса тех, кто уже не мог говорить. Но оба медлили, выжидали. Ветер играл с пеплом, поднимая его в воздух, словно призраки павших кружили вокруг них, наблюдая за финалом многолетней трагедии. Данзо плавным движением начал развязывать бинты со своих рук. Каждый виток ткани спадал медленно, почти церемониально, и в холодном воздухе разносился сухой, шелестящий звук. Впервые за столько лет он готов был использовать свою силу — всю, без остатка. Мальчишка, что выжил в ночь резни, теперь стоял перед ним: последняя преграда к его мечтам, последняя нить, связывающая его с прошлым, которое он так отчаянно пытался похоронить. С каждым упавшим лоскутом бинта очередной Шаринган на руке Данзо открывался, и красный свет заливал его кожу, пульсируя в такт его сердцу. Он поднял рукав, и Саске увидел его руку — всю в Шаринганах, красных, вращающихся, живых. Десять глаз, которые когда-то принадлежали членам его клана. Десять глаз, которые Данзо забрал себе, как трофеи, как инструменты, как доказательство своей власти. Глаза Саске на мгновение расширились, но на место удивлению стала приходить злость, густая, как смола, и ненависть, холодная, как сталь. То, что принадлежало его клану, их гордость, их души, их наследие — сейчас использовал человек, которого он готов был разорвать голыми руками. — Как эти глаза оказались у тебя? — спросил Саске, и голос его был низким, полным ярости, которая едва сдерживалась. — У каждого из них своя история, — ответил Данзо, и его голос был спокоен, даже равнодушен. — Долго объяснять… — И не надо! — перебил Саске, и его голос стал громче, почти сорвался на крик. — Это лишь сильнее разозлит меня. Но в любом случае я убью тебя. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и его чакра начала пульсировать вокруг него, как живое пламя. — Правда ли, что старейшины Конохи приказали Итачи уничтожить клан Учиха? Шимура не ответил. Только тень пробежала по его лицу — едва заметная, но Саске её увидел. Резкое движение рук в печать — и он бросился вперёд: резко, без слов, без предупреждения. Отвечать на вопрос мальчишки он даже не собирался. Он хотел решить всё одним ударом. Его тело двигалось быстрее ветра, и кунай в его руке блеснул в тусклом свете, метя прямо в сердце Учиха. Саске активировал Сусаноо. Фиолетовая чакра расползлась по его телу, мгновенно формируя рёбра великана, которые встали между ним и клинком Данзо. Удар пришёлся в плотную стену энергии, и Данзо почувствовал, как его рука отскочила, будто он ударил по горе. Сусаноо — техника, которую он видел лишь в старых свитках, которую считал легендой, — теперь стояла перед ним во всей своей мощи. «Это и есть Сусаноо?» — пронеслось в голове Данзо, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на изумление, смешанное со страхом. Он не успел отступить — фиолетовая рука великана сжала его тело. Резкий удар и давящая боль на рёбра прошибла и без того старое тело, перекрывая доступ к дыханию. Кости захрустели, и в груди Данзо разлилась острая, пронзительная боль. — Я совершил ошибку, — прохрипел Данзо, и его голос не дрожал, даже когда кости трещали под давлением Сусаноо. Кровь выступила на его губах, но он не показывал слабости. — Допустив возможность оставить тебя в живых, сопляк! — Я повторяю свой вопрос: правда ли, что верхушка Конохи приказала Итачи уничтожить клан? — голос Саске был ледяным, но в нём слышалась дрожь — не от страха, от той особенной, дикой ярости, которая появляется, когда правда уже близко, когда осталось лишь подтверждение. Данзо не отвечал. Его явно не интересовал вопрос, который он оставил без ответа. Он смотрел на Саске с презрением, с той старческой, надменной усмешкой, которая сводила Учиха с ума. — Отвечай! — рык Саске, похожий на крик раненого зверя, разнёсся над мостом, и ветер, казалось, затих на мгновение, испугавшись его ярости. Снег перестал падать, и только тишина повисла между ними. — Не верится, что он был способен на такое… — прошептал Данзо, и в его голосе слышалось странное, почти уважительное удивление. — Чёртов Итачи… Перед смертью всё разболтал?! Он слишком был к тебе привязан! — Так это правда?! — закричал Саске, и его голос сорвался. Вся боль, которую он носил в себе, все вопросы, которые мучили его годами — всё это выплеснулось в одном крике, который разбился о скалы и ушёл в пропасть. Саске зарычал. Его пальцы сжались, и Сусаноо, покрывшись мышцами, раздавило Данзо с хрустом, от которого у Карин, наблюдавшей из тени за каменной колонной, замерло сердце. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Кости ломались, как сухие ветки, и звук этот был таким жестоким, что даже ветер, казалось, завыл громче. Кровь брызнула на каменный пол, заливая серые плиты тёмными пятнами. Тело Данзо обмякло, голова безжизненно свесилась набок, глаза закрылись. Сусаноо разжало хватку, и тело старика упало на мост, как тряпичная кукла. Саскетяжело дышал, чувствуя, как его собственная чакрапульсирует, как сердце колотится в груди. Он смотрел на тело, и в его глазах была усталость — та особенная, выжженная усталость, которая приходит, когда ты убиваешь врага, но не чувствуешь облегчения. Только пустоту. — Всё кончено, — прошептал Саске, опуская Сусаноо. Фиолетовая чакра рассеялась, и он остался стоять один на мосту, сжимая кулаки, смотря на тело человека, который разрушил его жизнь. — Не кончено, — сказал голос позади него. Саске резко обернулся. Его тело напряглось, и чакра снова вспыхнула вокруг него. Данзо стоял в нескольких метрах — целый, невредимый, без единой царапины. Его одежда была чистой, руки — спокойно сложенными на трости, лицо — бесстрастным, как у статуи. Он смотрел на Саске с той же холодной, всезнающей усмешкой, и в его глазах не было ни боли, ни страха. Только насмешка. Только спокойствие человека, который знает, что смерть — это лишь иллюзия. Ветер снова подул, и снег закружился вокруг них, оседая на плечах Саске. Где-то внизу, в пропасти, послышался треск — мост, израненный их битвой, начал медленно разрушаться. Каменные перила покрылись трещинами, и мелкие осколки падали в бездну, исчезая в снежной мгле. Карин, наблюдая за этим, почувствовала, как холод пробегает по её спине, — она поняла, что эта битва только начинается. — Что? — прошептал Саске, и его голос сорвался. Он смотрел на тело, которое только что лежало у его ног, и теперь Данзо стоял перед ним, целый и невредимый. — Как ты?.. — Изанаги, — сказал Данзо, и его голос был спокоен, как у учителя, объясняющего урок нерадивому ученику. Он развёл руки, и на его правой руке — там, где секунду назад пульсировали все десять Шаринганов — один из глаз теперь был закрыт, превратившись в мутное, серое пятно. — Техника, которая превращает реальность в иллюзию. Цена — один Шаринган. Но у меня их много, Саске. Больше, чем ты сможешь отнять. — Ты... — прошептал Саске, и его лицо побледнело до такой степени, что он стал похож на призрака. Ветер хлестал его по лицу, но он не замечал холода. — Ублюдок, ты вырезал глаза Учиха. Ты украл их, у тех, кто не мог защитить себя. Ты носил их на своей руке, как украшения, — его голос дрожал, и в нём слышалась та особенная, глубокая ярость, которая рождается только от предательства. — Теперь они служат Конохе, — сказал Данзо, и его голос был холодным, как лёд, сковывающий реки. Он не двигался, но его чакра пульсировала вокруг него, готовая к новому удару. — Как и должны. Как служили бы, если бы твой клан не был настолько слеп, чтобы видеть только свою гордость и не замечать угрозу, которую они сами несли. Саске не стал слушать дальше. Его тело двинулось быстрее мысли. Он атаковал снова, и его Сусаноо обрушил кулак на Данзо с такой силой, что воздух вокруг сжался, а каменные плиты моста вздрогнули. Удар был сокрушительным — фиолетовая рука великана вонзилась в тело старика, и Данзоисчез в облаке пыли и каменной крошки, раздавленный, как насекомое. Но через секунду он появился снова — в другом конце моста, целый и невредимый. Его одежда была чистой, лицо — бесстрастным, и только очередной закрывшийся Шаринган на руке выдавал, что он только что избежал смерти. Ветер развеял пыль, и Данзо стоял с насмешкой на лице. — Ты не можешь убить меня, Саске, — сказал Данзо. Его голос был тихим, но он звучал над пропастью, как приговор. — Каждый раз, когда ты думаешь, что победил, я возвращаюсь. И с каждым разом ты становишься слабее. Так работает Изанаги. — Аматэрасу! — закричал Саске. Его левый глаз дёрнулся, и чёрное пламя вырвалось из его глаза, устремляясь к Данзо. Оно горело на снегу, плавило камень, выжигало воздух. Чёрное пламя охватило Данзо — его одежду, его кожу, его плоть. Старик стоял в центре огня, и его тело трещало и плавилось, превращаясь в пепел. Но он не кричал. Он стоял и смотрел на Саске, и в его единственном глазу была насмешка, пока его тело превращалось в угли и пепел, разлетающийся по ветру. И снова появился — целый, невредимый, с насмешкой в единственном глазу. Очередной Шаринган на его руке закрылся. Он стоял в нескольких шагах от Саске, и его дыхание было ровным, как будто он просто вышел на прогулку, а не только что сгорел заживо. — Бесполезно, — сказал Данзо, и его голос был мягким, почти сочувствующим. — Твоя ненависть питает меня, Саске. Чем больше ты злишься, тем быстрее ты истощаешь себя. В тени, у дальней стены моста, Карин сжимала руки. Её пальцы побелели от напряжения, и она чувствовала, как холод пробирается сквозь её одежду, но она не двигалась. Её сенсорные способности работали на пределе, сканируя чакру Данзо, пытаясь найти слабость — любую, самую маленькую щель в его броне. — Шаринганы на его руке закрываются, — сказала она тихо, обращаясь к Мадаре, который стоял рядом с ней за каменной колонной. Он был незаметен в тени, его оранжевая маска скрывала лицо, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, как у хирурга, который решает, стоит ли вмешиваться. Так он представился им всем — человек в маске с одним красным глазом, светящимся в темноте. Кем он был на самом деле, никто не знал. Но голос его звучал с властью, которая не терпела вопросов. — После каждой смерти один из них гаснет. Я вижу его чакру — она колеблется, когда он использует технику. Но она восстанавливается, когда он возвращается. Словно он... меняет реальность. — Десять жизней, — сказал Мадара, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка — сухая, насмешливая, как шорох сухих листьев. — Саске должен убить его десять раз. Вопрос только в том, хватит ли у него сил. Он уже использовал Аматэрасу и Сусаноо — и его Мангекё Шаринган платит за каждую технику. Ещё несколько атак — и он может ослепнуть.  Узумаки чувствовала чакру Саске — она истощалась. Мангекё Шаринган пожирал его силы, как голодный зверь, и с каждой новой атакой он становился слабее. Его дыхание было тяжёлым, и она видела, как его руки дрожат от напряжения. Чёрное пламя больше не горело в его глазах — только тусклая, угасающая искра. — Помоги ему! — взвигнула Карин, и её голос дрогнул. — Он не справится один. — Помощь уже в пути, — сказал Мадара, и в его голосе послышалась таинственная нотка — что-то между предвкушением и насмешкой. Ветер завыл над пропастью, и снег начал падать с новой силой, заметая следы крови на мосту. Каменные перила сотрясались от ударов, и мелкие осколки падали в бездну, исчезая в снежной мгле. Мост под ногами бившихся скрипел и стонал, грозясь рухнуть в любую секунду. Но ни один из них не обращал на это внимания. Только битва имела значение. Только смерть имела значение. Только ненависть питала их обоих, заставляя идти вперёд, пока кто-то не упадёт навсегда.   Данзо смотрел на Саске, и его губы изогнулись в тонкой, почти незаметной улыбке — той самой, которая появлялась на лице хищника, когда он видел, что его добыча загнана в угол. Ветер играл с его седыми волосами, и снег оседал на его плечах, но он не замечал холода. Только глаза горели холодным, расчётливым огнём, который не знал пощады. — Ты стал сильным, — сказал Данзо, и его голос был спокоен, почти ласков. — Твой Мангекё Шаринган... он почти сравнял тебя с Итачи. Но ты всё ещё уступаешь ему. Он был совершенством. А ты — лишь его бледная копия, которая не понимает, что такое истинная жертва. — Не смей произносить его имя! — закричал Саске, и его голос сорвался. Вся ненависть, вся боль, все годы страданий выплеснулись в этом крике, который разнёсся над пропастью, разбиваясь о скалы и уходя в снежную мглу. Он бросился вперёд. Его тело двигалось быстрее ветра, и меч в его руке сверкнул в тусклом свете, описывая смертоносную дугу. Лезвие вошло в грудь Данзо с глухим, влажным звуком, и старик упал на колени, его тело замерло, глаза закрылись. Кровь хлынула на каменные плиты, заливая серые камни тёмными пятнами. Но через секунду он снова стоял на ногах. Очередной Шаринган на его руке закрылся, превратившись в мутное, серое пятно. Данзо отряхнул одежду, как будто сбрасывая пыль, и на его лице снова появилась та же холодная, всезнающая усмешка. — Итачи был величайшим шиноби, которого я когда-либо видел, — сказал Данзо, и его голос был ровным, без единой эмоции. — Он пожертвовал всем ради деревни. Своим кланом. Своей честью. Своей жизнью. А ты — ты просто жалкий мальчишка, который не понимает, что такое долг. Ты думаешь только о своей боли, о своей мести, о своей гордости. Итачи был выше этого. Он был выше всего. — Заткнись! — закричал Саске, и его Сусаноо сформировалось снова — больше, сильнее, чем раньше. Фиолетовая чакра взметнулась вокруг него, и великан поднялся над мостом, его рога касались туч. В его руке сверкнул меч, покрытый чёрным пламенем, и Саске вложил в этот удар всю свою ярость. Он ударил. Сусаноо обрушило свою мощь на Данзо, и старик исчез в облаке пыли и камней, раздавленный, как муха. И появился снова. Шаринган закрылся. Ещё один. Данзостоял в нескольких метрах, и его лицо было спокойным, как будто он только что вышел из медитации. — Твоя ярость делает тебя слабым, — сказал Данзо, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Итачи никогда не позволял эмоциям управлять им. Он действовал с холодной головой. Он знал, что гнев — это роскошь, которую не может позволить себе истинный воин. А ты — ты раб своих чувств. И это погубит тебя. — Я сказал — заткнись! — закричал Саске, и его голос сорвался на рык. Его тело дрожало от напряжения, и чакра пульсировала вокруг него, как раненое сердце. — Ты устал, — сказал Данзо, и в его голосе слышалась насмешка. Он появился в очередной раз, его фигура возникла из пустоты, как призрак. — Твоя чакра на исходе. Твоё Сусаноо слабеет. Я вижу это — твои глаза тускнеют, Саске. Мангекё Шаринган не прощает слабости. Ещё несколько ударов — и ты ослепнешь. А потом умрёшь. И никто не вспомнит твоего имени. — Я убью тебя, — прохрипел Саске, и его голос был хриплым, как у умирающего зверя. — Я убью тебя, даже если для этого мне придётся умереть самому. Я отомщу за Итачи. За Шисуи. За всех, кого ты убил. — Глупец, — сказал Данзо, и его голос был полон презрения. Он поднял руку. Его пальцы сложились в печать — медленно, церемониально, как будто он наслаждался этим моментом. Чакра закрутилась вокруг его пальцев, и тени на стенах заколыхались, словно живые. — Техника Печати Проклятия, — сказал он, и его голос эхом разнёсся над пропастью. Саске почувствовал, как его тело перестало слушаться. Чакра застыла, мышцы окаменели. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой — только смотрел на Данзо широко открытыми глазами. Его сердце билось где-то в горле, и он чувствовал, как воздух застревает в лёгких, не в силах вырваться наружу. — Я обездвижил тебя, — сказал Данзо, и его голос был мягким, почти ласковым. — Твоё тело не будет двигаться, пока я не сниму печать. — Ты... — прошептал Саске, и его голос был полон ярости, но в нём слышалось бессилие. Его глаза горели ненавистью, но тело не слушалось. — Теперь ты — моя добыча, — сказал Данзо, доставая кунай. Клинок блеснул в тусклом свете, и на его лезвии отразилось лицо Саске — бледное, искажённое ненавистью. — Я убью тебя медленно. Как твой клан. Как всех, кто вставал на моём пути. Он занёс руку для удара. Кунай в его пальцах блеснул тусклым светом, отражая багровые отблески заката, которые пробивались сквозь тучи и разливались по каменным перилам моста. Ветер свистел над пропастью, и старый камень под ногами вибрировал от напряжения. Данзо уже видел, как его клинок входит в горло Саске — он мог почти ощутить влажное тепло, которое хлынет на его пальцы, мог услышать предсмертный хрип последнего Учиха. Его губы расползлись в хищной, торжествующей усмешке, и в его единственном глазу вспыхнул холодный, расчётливый огонь. И в этот момент рядом с ним появилась фигура. Данзо замер. Его глаз расширился — впервые за десятилетия он почувствовал, как что-то ледяное пробегает по его позвоночнику. Рука с кунаем дрогнула, застыв в дюйме от цели. Он не слышал шагов. Не почувствовал чакры. Просто — пустота. А потом — он. Перед ним стоял Итачи. Тот же плащ с красными облаками, который когда-то наводил ужас на все великие деревни. Те же длинные чёрные волосы, развевающиеся на ветру, который гулял над пропастью. То же спокойное, печальное выражение — как у человека, который принял свою смерть и смирился с ней. Те же глаза — Мангекё Шаринган — три переплетённые лопасти, которые вращались в багровых радужках, прожигая Данзо насквозь. Итачи смотрел на него с укором — глубоким, немым, как сама вечность.  — Итачи? — прошептал Данзо, и его голос сорвался — впервые в жизни он звучал не как повелитель, а как смертный, встретивший призрак из прошлого. — Ты... ты мёртв. — Я всегда буду здесь, — сказал Итачи, и его голос был тихим, как шёпот ветра над пропастью. Он звучал не из горла — из самой тьмы, из глубины воспоминаний, которые не умирают. — В сердцах тех, кто помнит меня. В тех, кто носит мою боль в своей душе. В тех, кто не предал мою память. Данзо сделал шаг назад. Его пятки упёрлись в каменный край моста, и он почувствовал, как ветер дует в спину, шевеля его седые волосы. Его рука с кунаем дрожала — мелко, предательски, как осиновый лист на ветру. Он сжал пальцы сильнее, пытаясь унять эту дрожь, но не мог. Перед ним стояло не просто видение. Перед ним стояла его собственная вина, облечённая в плоть и кровь. — Ты не настоящий, — сказал Данзо, и его голос окреп, обретая привычные командные нотки. Он пытался убедить себя, заставить свой разум поверить в иллюзию. — Ты — иллюзия. Гендзюцу. Простая техника, которую может создать любой слабак с Шаринганом. Ты — не Итачи. Ты — просто воспоминание, которое я сотру. — Может быть, — сказал Итачи. Его голос был спокоен, как гладь воды перед бурей. Он не двигался, но его тень на каменных перилах росла, заполняя собой всё пространство, словно сам мрак тянулся к Данзо, обволакивая его. — Но даже иллюзия может быть правдивее реальности, которую ты создал. Умри! Фигура Итачи начала мерцать. Контуры расплылись, как отражение в потревоженной воде, и через секунду на его месте стояла Акари. Её глаза горели. Не просто гневом — в них полыхало пламя, которое питалось годами боли, годами потери, годами сдерживаемой ярости. Ветер трепал её волосы, и словно сама природа подчинялась её настроению. Тэн сидел на её плече, его чёрные крылья были расправлены для атаки, готовые в любой момент взлететь и вонзить когти в глаза старика. Воздух вокруг неё дрожал от напряжения, и каждый её выдох вырывался белым паром, который смешивался со снегом. — Данзо, — проговорила Акари, и её голос был холодным, как лёд, который сковывает реки зимой. — Ты ведь не думал, что я оставлю все, как есть? Все годы, что я выжидала, чтобы снести твою плешивую башку! — Акари, — сказал Данзо, и его губы изогнулись в усмешке. — Девочка, которая выросла и возомнила себя воином. Я должен был посадить тебя на цепь, когда ты была ещё мелкой. Не церемониться с тобой, а сделать также как с другими. Сломать твою волю! Вырвать твой язык, чтобы ты никогда не могла говорить! — его голос становился громче, и в нём звучала та особенная, бешеная ненависть, которую питают только старые тираны, увидевшие, что их жертва выросла и готова дать сдачи. — Но я ошибся уже дважды.    Фигура Акари стояла между Данзо и Саске, и её тень падала на каменные перила, длинная и угрожающая, расползаясь по серому, потрескавшемуся от времени камню, как предвестие смерти. Ветер гулял над пропастью, гоняя сухие листья и мелкие камешки, которые со звоном ударялись о перила и исчезали в бездне. Меч в её руке пульсировал голубым светом, и каждый разряд чакры, пробегавший по лезвию, оставлял в воздухе шипящий след, будто сама молния жаждала вонзиться в сердце врага. Воздух был сухим и холодным, пропитанным запахом пыли и старого камня, и в этом запахе чувствовалась древняя тяжесть, которая давила на плечи. Ботинки Акари ударили о каменные плиты, и трещины разбежались от точки её приземления, как паутина, расползающаяся по серому полотну. Она не бежала — она летела, рассекая воздух с такой скоростью, что мелкие камешки взметнулись вверх, создавая серую завесу, которая на мгновение скрыла её от глаз. Её меч, покрытый голубыми разрядами чакры, свистнул в воздухе — свист был таким пронзительным, что у Данзо заложило уши, а птицы в ближайших скалах сорвались с мест, разлетаясь в панике, их крики смешались с воем ветра. Он едва успел отпрыгнуть назад, его пятки скользнули по гладким камням, и лезвие прошло в сантиметре от его горла. Старик почувствовал, как электричество обожгло кожу, оставляя тонкий, красный след, который начал кровоточить секундой позже. — Ты! — рявкнул Данзо, его единственный глаз расширился от шока, и впервые за многие годы в нём промелькнуло нечто, похожее на страх. Его правая рука взметнулась, пальцы начали складываться в печати, но Акари была быстрее. — Я! — сказала Акари, и её голос был холодным, как горный ветер, который пронизывает до костей. Она не кричала — она шептала, но её шёпот гремел над пропастью, как раскаты грома, отражаясь от скал и возвращаясь обратно многоголосым эхом. — Ты думал, я забуду? Ты думал, я прощу? Ты думал, что сможешь украсть чужие жизни, чужие глаза, чужие судьбы, и никто не придёт за тобой? Так запомни, урод, Я — Акари Танака, ученица Шисуи Телесного Мерцания, ученица гения клана Учиха — Учиха Итачи! И я сверну тебе шею! — каждое её слово было ударом, каждый слог — кулаком, вонзающимся в его душу, и ветер, казалось, подхватывал её слова, разнося их над бездной. Тэн кружил над её головой, его чёрные крылья рассекали воздух, и он кричал — пронзительно, зло, как боевая труба, зовущая в атаку. Его клюв был раскрыт, и из его горла вырывались каркающие, рвущие тишину звуки, которые отражались от скал, создавая какофонию ненависти, от которой у Карин, наблюдавшей из тени, мурашки побежали по коже. — Акари? — прошептал Саске, стоя на коленях, скованный печатью. Его тело было приковано к каменным плитам, и он не мог пошевелиться, не мог помочь, не мог отвести взгляд от девушки, которая ворвалась в его битву. Ветер трепал его чёрные волосы, и серая пыль оседала на его плечах, смешиваясь с потом и кровью. — Какого чёрта ты здесь забыла? Убирайся! Это моя битва! Я должен убить его сам! — Заткнись, Саске! — крикнула Акари, даже не взглянув на него. Её голос был резким, как удар хлыста, и он эхом разнёсся над пропастью, заглушая все другие звуки. — Это не только твоя битва! Она — твоя, моя, Шисуи, Итачи — каждого, кого он убил, каждого, чью жизнь он разрушил! Прекрати вести себя как идиот и помоги мне или хотя бы не мешай! — она сжала меч так, что костяшки пальцев побелели, и её чакра взметнулась вокруг неё, как пламя. Она шагнула вперёд, и её тело начало светиться. Руны на её руке пульсировали в такт её сердцу, как второе дыхание, — загорелись ярко-синим светом, проникая сквозь кожу и проецируя сложные узоры на каменные перила моста. Казалось, что сама конструкция дрожит под её ногами, и камни начали потрескивать, когда чакра потекла по её телу, как лава, как жидкий огонь, сжигая всё на своём пути. Воздух вокруг задрожал от напряжения, и мелкие осколки камня начали подниматься в воздух, паря в невидимом токе силы, как будто гравитация перестала существовать. Свет её чакры отбрасывал длинные, танцующие тени на стены, и они метались, как призраки, наблюдающие за этой битвой. — Режим Мудреца, — сказала Акари, и её голос звучал с той интонацией, которую используют, когда произносят приговор. Она не использовала эту технику в бою уже давно — слишком опасно, слишком непредсказуемо, слишком разрушительно для её собственного тела. Ненависть, которую она копила годами, вырвалась наружу, питая каждую клетку её тела, и она позволила этой ненависти течь по ней, как электричество по проводам, сжигая всё на своём пути. Её глаза изменились — зрачки сузились до тонких вертикальных полос, радужка стала золотой, как расплавленное солнце, и в них отражался свет её собственной чакры. На лице проступили тонкие линии природной чакры — тёмные, извилистые, как корни древнего дерева, которые прорастают сквозь кожу, оставляя на ней сложные узоры. Волосы встали дыбом от переполнявшей её силы, словно каждая прядь была заряжена электричеством, и в воздухе запахло озоном, смешивающимся с запахом старого камня и железа. Её чакра пульсировала вокруг неё, как живое сердце, и каждый удар отдавался в камнях под её ногами. Данзо отступил на шаг. Впервые за всё время в нем мелькнуло нечто, похожее на страх. Это было едва заметно — тень, пробежавшая по лицу, лёгкая дрожь в пальцах, которую он не мог скрыть, даже сжимая кунай. Его челюсти сжались, и он почувствовал, как холодный пот стекает по его спине, несмотря на пронизывающий ветер, который гулял над пропастью. — Режим Мудреца, — повторил он, и его голос был тише, чем он хотел. — Техника, которую не могут освоить даже лучшие шиноби. Откуда она у тебя? Кто научил тебя этому? Джирайя? Нет — этот дурак мёртв, — его голос сорвался на крик, и в нём слышалась растерянность, которую он не мог скрыть. — Не все тайны этого мира известны тебе, ублюдок, — сказала Акари, и её голос звучал с той интонацией, которую используют, когда говорят с покойником. — Ты думал, что знаешь всё, что контролируешь всех, что никто не может встать у тебя на пути. Но ты забыл одну вещь, старик. — она сделала шаг вперёд, и её чакра взметнулась вокруг неё, как ураган, поднимая в воздух пыль и мелкие камни, которые с шумом ударялись о перила и падали в пропасть. — Ты забыл, что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом. И твой рассвет настал. Она бросилась вперёд. Её скорость была нечеловеческой. Ноги оторвались от каменных плит, и она пролетела расстояние между ними за долю секунды — мелькнула, как вспышка, оставляя за собой шлейф голубого света, который на мгновение осветил весь мост. Данзо едва успел поднять кунай, как Акари уже была перед ним. Её меч описал дугу — быструю, смертоносную, неумолимую, — и молния ударила в старика, отбрасывая его к каменным перилам. Его тело врезалось в камень с такой силой, что трещины разбежались от точки удара, и осколки посыпались в пропасть, исчезая в серой мгле, которая поглотила их без следа. — Райто: Райджин! — крикнула Акари, и её голос гремел, как раскат грома в горах, отражаясь от скал и возвращаясь обратно многоголосым эхом. Молния, вырвавшаяся из её меча, приняла форму дракона — огромного, сверкающего, ревущего. Сотни разрядов сплелись в его тело, создавая чешую из чистого света, и он взметнулся в воздух над мостом, извиваясь, как живое существо. Его пасть раскрылась в беззвучном крике, когда он вонзился в Данзо, разрывая его тело на куски. Старик закричал — и этот крик был полон боли, ужаса и неверия. Его тело горело, электричество разрывало плоть, выжигало внутренности, оставляя после себя только обугленную кожу и запах палёного мяса. Но он не умирал. Изанаги снова сработал, и Данзо появился на другом конце моста — целый, но с одним закрывшимся Шаринганом на руке. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Кровь стекала с его губ, и он вытер её тыльной стороной ладони, оставляя красный след на бледной коже. Его одежда была разорвана, и куски ткани свисали с его тела, открывая старые шрамы и свежие ожоги, которые ещё дымились. Ветер гулял над пропастью, и пыль оседала на его плечах, смешиваясь с кровью, образуя грязные потёки на сером камне. — Ты... — прохрипел Данзо, его голос был хриплым, как скрежет камней. — Ты сильнее, чем я думал. Теперь ясно… ученик двух гениев из Учиха. Но это ничего не меняет. Ты всё равно умрёшь здесь, девочка. Вместе с этим предателем.   Она атаковала снова. Серия ударов — быстрых, как молнии, смертоносных, как яд гадюки, каждый покрыт голубыми разрядами, которые шипели и жалили — обрушилась на Данзо. Он блокировал, уклонялся, контратаковал, но Акарибыла везде. Она двигалась быстрее, чем его глаз успевал следить, быстрее, чем его руки могли реагировать. Каждый её удар был точным, каждый — расчётливым, и каждый заставлял его использовать Изанаги. Каменные плиты под их ногами трескались от силы их столкновений, и осколки летели в пропасть, исчезая в серой бездне. Семь. Шесть. Пять. Шаринганы на его руке закрывались один за другим, и с каждым разом его лицо становилось всё бледнее, а дыхание — всё тяжелее. Он не мог увернуться. Не мог контратаковать. Она просто была быстрее. Сильнее. Яростнее. — Акари! — голос Саске прозвучал резко, с той особенной надменной ноткой, которую он всегда использовал, когда хотел показать своё превосходство. — Оставь его мне. Убирайся, пока я не решил, что ты мне мешаешь. — Заткнись, Саске! — крикнула Акари, уворачиваясь от куная Данзо. Клинок просвистел в миллиметре от её уха, и она почувствовала, как ветер от его движения задел её волосы. — Ты в плену у собственной беспомощности! Сиди и смотри, как работают взрослые! Её слова были как пощёчина. Саске зарычал, и в его глазах вспыхнула ярость — горячая, что поднималась из самой глубины его гордости. Он ненавидел, когда ему напоминали о слабости. Он ненавидел, когда кто-то был сильнее. А больше всего он ненавидел, когда эту силу демонстрировала Акари. — Ты думаешь, я слаб? — прошипел Саске, и его голос дрожал от сдерживаемой злости.  Он закрыл глаза. Печать, которой Данзо сковал его, начала трещать, покрываясь мелкими трещинами, которые расползались по всей её поверхности, словно лёд под натиском весны. Мышцы напряглись, кости захрустели от напряжения, и его тело начало дрожать от усилия. Он не мог двигаться — но он мог думать. Мог концентрироваться. Мог направлять свою чакру туда, куда она была нужна. — Ты думаешь, я позволю тебе решать мою судьбу? — крикнул Саске, открывая глаза. Его Мангекё Шаринганвращался с бешеной скоростью, и печать начала рассыпаться, как сухая глина. — Ты просто жалкая предательница и подружка моего брата. Зачем ты вообще здесь? В этот момент Акари отпрыгнула назад, и её ноги врезались в каменные плиты, оставляя трещины на месте приземления. Её руки сложились в печати, и воздух вокруг неё нагрелся, закручиваясь в спираль раскалённого воздуха. — Катон: Гокакю но Дзюцу! — крикнула она, и огромный шар пламени вырвался из её рта. Огонь был таким горячим, что камень под ним начал плавиться, и перила моста окрасились в оранжевый свет, отбрасывая длинные тени на серый камень. Данзо отскочил, но огонь был слишком широким. Пламя лизнуло его правую руку, и старик зашипел от боли, когда кожа начала вздуваться волдырями и чернеть. Он прижал обожжённую руку к груди, и его глаз сузился от боли. — Ты используешь стихию огня? — спросил Данзо, и в его голосе звучало удивление, смешанное с насмешкой. — Ты ведь не Учиха. Это не твоя стихия. — Моя стихия — та, которую я выбираю, — голос Акари был твёрже стали. — Мне не нужен клан, чтобы иметь право на силу. Мне не нужно разрешение, чтобы использовать то, чему я научилась! — она шагнула вперёд, и её чакра взметнулась вокруг неё, как пламя. — Ты не имеешь права даже дышать одним воздухом с теми, кого ты убил! — Какая трогательная речь, — раздался голос Саске. Он поднялся на ноги, отряхивая пыль с одежды. Печать, сковавшая его, исчезла, оставив лишь лёгкий пар, поднимающийся от его кожи. В его глазах горела усмешка. — Ты здесь из-за Итачи или Шисуи? Не слишком много Учиха на тебя одну? — А может я здесь из-за тебя? — Акари резко обернулась, и в её голосе звенело раздражение. — Если хочешь раскрыть мои карты, то поговорим чуть позже. Сейчас я немного занята! Саске усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень раздражения. — Я справлюсь с ним сам, — сказал Саске, и в его голосе слышалась та особенная, надменная нотка, которая всегда бесила Акари. — Ты можешь просто стоять и смотреть, как я это делаю.  Акари сжала зубы, но не ответила. Сложив печати, она направила сотню голубых разрядов чакры в грудь Данзо.Взрыв был ослепительным. Молния и ветер смешались в смертоносный вихрь, который разорвал тело Данзо на куски. Свет заполнил всё вокруг, оставляя только этот ревущий, рычащий ураган, который дробил камень и плавил сталь. Мост содрогнулся, и несколько плит обрушились в пропасть, исчезая в серой мгле. Кровь, плоть, куски одежды — всё смешалось в этом вихре, и когда свет угас, на каменных плитах осталось только тёмное пятно, быстро впитывающееся в камень. Четыре. — Она... она уничтожает его, — прошептала Карин из-за каменной колонны, и её голос дрожал от страха и восхищения. — Она сильнее, чем я думала. — Она только начала, — сказал Мадара, наблюдая за битвой из тени, скрытый за выступом скалы. В его голосе слышалась странная, почти неуместная удовлетворённость. — Ты ещё не видела, на что она способна, когда её злость достигает предела. Данзо появился снова — у самого края моста, тяжело дыша, его одежда была разорвана в клочья, лицо бледно, как смерть. Он стоял на коленях, и его руки дрожали, когда он пытался подняться. Кровь сочилась из его рта, и каждая капля оставляла тёмный след на сером камне. — Ты... ты не человек, — сказал Данзо, и его голос был хриплым, как у умирающего зверя. — Хуже, чем Учиха. Ты — проклятие, которое я должен был уничтожить! — Райто: Санкай! — крикнула Акари, и её голос гремел, как глас судьбы. Молния разветвилась на три направления, ударив в Данзо с трёх сторон одновременно. Три голубых луча пронзили его тело с такой силой, что он подлетел в воздух, и его тело содрогнулось от удара. Он не успел уклониться — техника Изанаги сработала снова, но теперь он появился ещё более израненным, с ещё одним закрывшимся Шаринганом.  Три. — Саске! — закричала Акари, поворачиваясь к нему. Её голос был резким, как удар хлыста. — Не стой как истукан.  Саске усмехнулся, и в его глазах вспыхнула та особенная, опасная искра, которая появлялась только перед смертельным ударом. — Я не нуждаюсь в твоих советах, — сказал Саске, и его голос был холодным, как лёд. — Просто не мешай мне. Сусаноо, — прошептал Саске, и его голос был тихим, но в нём слышалась вся сила его клана, вся его ярость, вся его боль. Ветер закружился вокруг него, поднимая пыль в воздух. Великан сформировался вокруг него. Полное Сусаноо. Огромное, как башня, с рогами, как у древнего демона, с доспехами, покрытыми тёмно-фиолетовыми пластинами, с крыльями, которые распростёрлись в стороны, касаясь краёв моста. Его лицо было маской ярости, и в его руке была стрела — длинная, острая, покрытая чёрным пламенем Аматэрасу, которое пылало, не сжигая само себя, прожигая воздух вокруг. — Стреляй! — закричала Акари, отпрыгивая в сторону. Её ноги оторвались от каменных плит, и она взлетела в воздух, уходя с линии огня, приземляясь на уцелевший участок моста. Сусаноо выпустило стрелу. Она летела прямо в Данзо, рассекая воздух с таким свистом, что камни по бокам трескались от ударной волны. Чёрное пламя оставляло за собой шлейф, который выжигал кислород, создавая вакуум за собой. Пыль вокруг испарялась, не успев коснуться земли. Саске смотрел на летящую стрелу, и на его губах играла холодная усмешка. Он не смотрел на Акари, но его слова были обращены к ней: — Не думай, что я буду тебя благодарить. Данзо понял, что не увернётся. Его глаз расширился, когда он увидел стрелу, летящую прямо в него — чёрное пламя Аматэрасу прожигало воздух, оставляя за собой шлейф, который выжигал кислород. Он поднял руку. Его пальцы сложились в печать, которая была выжжена в его памяти ещё до того, как он стал тем, кем стал. Ту, которую он хранил как последний козырь. — Стихия Дерева, — сказал Данзо, и его голос был тихим, но в нём слышалась обречённость. Он знал, что это конец. Но он не собирался умирать легко. Из каменных плит моста выросли огромные корни, обвившие его тело, создавая защитную оболочку. Кора была тёмной, как старая кровь, и она росла с невероятной скоростью, оплетая его в кокон, который должен был выдержать удар. Корни прорвали камень, и осколки разлетелись в стороны, падая в пропасть, исчезая в серой мгле. Стрела вонзилась в дерево, и чёрное пламя охватило его, но Данзо внутри остался невредим. Древесина горела, трещала, разлеталась на куски, обнажая внутреннюю защиту, но он стоял внутри своего кокона, защищённый от пламени. Мост содрогнулся от удара, и несколько опор треснули, посылая мелкие камни в бездну. — ДНК Хаширамы, — сказал Мадара из тени, и его голос звучал с лёгкой насмешкой, как у человека, который наблюдает за спектаклем. — Он вживил в себя клетки Первого Хокаге. Это даёт ему доступ к Стихии Дерева и усиливает его Изанаги. — Он уязвим, — сказал Саске, и его голос был твёрдым, как сталь, которую куют в огне. Он стоял на краю моста, и его Сусаноо пульсировало вокруг него, готовое к новой атаке. — Его техника не бесконечна. Каждый раз, когда он использует Изанаги, он теряет один Шаринган. У него их осталось всего два. — Тогда покончим с этим, — сказала Акари, и в её голосе не было сомнений. Только решимость. Только обещание смерти. Ветер трепал её волосы, и её чакра пульсировала вокруг неё, как второе сердце, готовое к последнему удару. Она и Саске атаковали одновременно. Акари — с земли, её меч, покрытый молнией, танцевал в воздухе, как живая молния, каждый удар был смертельным, каждый — точным. Её движения были плавными, как у танцора, но в каждом из них чувствовалась такая сила, что воздух вокруг неё разрывался на куски. Она била в грудь, в живот, в горло — каждый удар был направлен на то, чтобы уничтожить, разорвать, сжечь. Серая пыль взметалась вокруг неё, и камни трескались от силы её чакры, оставляя глубокие борозды на мосту. Саске — сверху, его Сусаноо обрушивало на Данзо град ударов. Кулаки великана, каждый размером с каменную глыбу, вонзались в мост, превращая его в руины. Каждый удар мог уничтожить целую армию, но он бил только одного человека — старика, который разрушил его жизнь, который заставил его брата страдать, который был причиной всей его боли. Мост стонал и трещал, готовый рухнуть в любую секунду, и обломки летели в пропасть, исчезая в серой бездне. Два. — Сдохни уже! — закричала Акари, вонзая меч в сердце Данзо. Её голос сорвался, и в нём звучала вся боль, которую она носила в себе. Один. Данзо упал на колени. Последний Шаринган на его руке закрылся, и его тело начало слабеть, теряя последние силы. Он был смертен. Впервые за многие годы он чувствовал, как смерть обнимает его холодными руками, как жизнь покидает его тело, как кровь вытекает из его сердца. Его глаза расширились, и в них впервые за долгое время мелькнуло нечто, похожее на страх. Настоящий страх. Не перед смертью — перед тем, что он оставляет после себя. Перед тем, что всё, что он построил, рухнет вместе с ним. — Ты... ты думаешь, что победила? — прохрипел Данзо, глядя на Акари. Его голос был тихим, как шёпот, но в нём слышалась последняя искра его яда. — Коноха... Коноха никогда не простит тебя. Ты — предатель. Они будут охотиться на тебя, как на дикого зверя. Твоя жизнь закончится в темнице, на цепи, как у собаки! Ты будешь проклята. Каждый твой шаг будет преследовать тень прошлого. — Я убила чудовище, — сказала Акари, и её голос был холодным, как лёд, который сковывает реки зимой. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было жалости. — И не важно, как это назовут другие. Я знаю правду. И правда всегда побеждает ложь. Она вытащила меч, и кровь хлынула из раны, заливая каменные плиты, смешиваясь с серой пылью. Данзозакашлялся, и тёмные сгустки выплеснулись из его рта, пачкая его подбородок и грудь. Ветер завывал над пропастью, и мост скрипел под их ногами, готовый обрушиться в любую секунду. — Изанаги... — прошептал он, пытаясь сложить печать. Его пальцы дрожали, и он не мог их удержать. Слишком много раз он использовал эту технику. Слишком много раз он откладывал свою смерть. Теперь пришло время платить. — Нет, — сказал Саске, подходя к нему. Его шаги были тяжёлыми, и каждый шаг оставлял кровавые следы на камне, которые быстро впитывались в серую поверхность. Он остановился над Данзо, и его тень упала на старика, закрывая его от света. — Хватит. Он поднял меч и одним ударом отрубил Данзо руку на которой были Шаринганы. Рука упала на плиты с глухим стуком, и импланты, которые поддерживали её, начали гнить, превращаясь в пепел прямо на глазах. Серая пыль оседала на обрубок, смешиваясь с кровью. — Теперь ты ничто, — сказал Саске, и в его голосе слышалась та же холодная ненависть, которую он носил в себе все эти годы.  Данзо смотрел на свою культю, и его лицо было белым, как бумага. Кровь текла из обрубка, и он не мог остановить её. Его дыхание становилось всё тише, и глаза начали стекленеть, теряя фокус. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип. — Теперь ты смертен, — сказал Саске, поднимая меч. Его клинок блеснул в тусклом свете, отражая багровые отблески заката, которые пробивались сквозь тучи. — Я всегда был смертен, — сказал Данзо, и в его голосе слышалась последняя искра вызова. — Но и ты тоже. Ты не сможешь убежать от своей судьбы, Саске Учиха. Ты умрёшь так же, как твой брат. В одиночестве. В отчаянии. С ненавистью в сердце. Никто не будет оплакивать тебя. Никто не вспомнит твоего имени. Они бросились друг на друга. Клинки скрестились, и искры посыпались во все стороны, освещая мост на мгновение. Саске ударил — Данзо блокировал. Данзо ударил — Саске уклонился. Они кружили по мосту, и их тени плясали на каменных плитах, как призраки прошлого. Каждый удар был быстрее предыдущего, каждый выпад — смертоноснее. Они двигались, как два хищника, которые знают, что только один из них выживет. Ветер кружился вокруг них, поднимая пыль, и мост стонал под их ногами, готовый рухнуть. Их мечи вошли в тела друг друга одновременно. Саске почувствовал, как лезвие пронзает его плечо. Кость хрустнула, и боль пронзила его тело, но он не закричал. Он только сильнее сжал рукоять своего меча и вонзил его глубже, в самое сердце врага. Данзо почувствовал, как меч Саске входит в его грудь, пронзая лёгкое, и его дыхание перехватило. Они замерли, глядя друг на друга, и кровь капала на каменные плиты, смешиваясь, образуя одну красную лужу, которая быстро впитывалась в камень. — Ты... проиграл, — прошептал Саске, и в его голосе слышалась усталость и удовлетворение. Его глаза горели холодным огнём, и он смотрел на Данзо, как на труп. — Мы... проиграли оба, — сказал Данзо, и его голос был тихим, как последний вздох. Его тело слабело, и он чувствовал, как жизнь покидает его. В этот момент Акари метнулась вперёд. Её рука — быстрая, как молния, как удар змеи, как сама смерть — вонзилась в глазницу Данзо. Пальцы сомкнулись вокруг Шарингана. Кровь хлынула из пустой глазницы, заливая его лицо, и его тело начало слабеть, теряя последние силы. Крик был пронзительным, животным, полным боли, которой он никогда не позволял себе чувствовать. Ветер завывал над пропастью, заглушая его крик, но он всё равно звучал, как предсмертный вопль умирающего зверя. — Это... это не... — прохрипел Данзо, и его голос захлебнулся кровью. Его тело дрожало, и он пытался что-то сказать, но слова тонули в кровавой пене. — Это не принадлежит тебе, — сказала Акари, сжимая его в руке. Её пальцы были тёплыми от его крови, и она чувствовала, как пульс Шарингана бьётся в её ладони, как живое сердце, как последний крик друга, который ждал этого момента годы. Ветер трепал её волосы, и серая пыль кружилась вокруг неё, словно сама природа оплакивала этот момент. — Он принадлежит Шисуи. Данзо упал на колени. Его тело начало распадаться — техника Изанаги кончилась, и все раны, которые он откладывал, обрушились на него сразу. Кожа начала трескаться, кровь хлынула из каждой поры, и его тело начало рассыпаться, как песок, который утекает сквозь пальцы. Его лицо, его руки, его грудь — всё превращалось в пепел, который развеивал ветер. Он пытался что-то сказать, но его голос угас, и только последний вздох вырвался из его губ, прежде чем он исчез окончательно. — Ты... ты заплатишь... — прошептал Данзо, и его голос был тихим, как умирающий ветер, который затихает перед тем, как исчезнуть навсегда.  — Я уже заплатила, — сказала Акари, и её голос был твёрдым, как сталь, которую куют в огне. Она стояла над ним, и её тень падала на его умирающее тело.  Данзо упал лицом вниз на каменные плиты и замер. Его тело перестало дышать, и последняя искра жизни покинула его. Стало тихо. Так тихо, что Акари слышала, как ветер гуляет над пропастью, как капли крови стекают в бездну, как её собственное сердце бьётся в груди.  Саске стоял над ним, тяжело дыша. Его плечо кровоточило, и кровь стекала по руке, капая на каменные плиты, оставляя тёмные пятна на сером камне, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на тело человека, который уничтожил его клан. Который был причиной всей его боли. И в его глазах не было триумфа. Было только облегчение. Тяжёлое, выжженное облегчение, которое приходит, когда бремя, которое ты нёс годами, наконец снимается с твоих плеч. Он смотрел в тёмное небо, где облака расступались, открывая звёзды, и его дыхание постепенно выравнивалось. Раздались хлопки. Акари и Саске перевели взгляд на подходившего в их сторону Мадара.  — А вы молодцы, справились. Превосходный тандем, — нннаклонился, и его тень упала на тело старика, как предвестие нового начала. — Десять Шаринганов, — сказал он, и его голос звучал спокойно, как у коллекционера, оценивающего редкость. — Клетки Хаширамы. И глаз Шисуи, который ты, Акари, забрала себе. Неплохая добыча. Ты стала сильнее, чем я ожидал. Это делает тебя ещё более ценной. — Глаз Шисуи не принадлежит ни тебе ни кому другому. Он вернется в Коноху, — сказала Акари, сжимая сумку на поясе. Её голос был резким, как удар хлыста, и в нём слышалась сталь, которая не гнётся. — Не претендую, — согласился Мадара, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. Он поднял тело Данзо, и его рука легко удерживала вес старика, как будто тот был пустым мешком. — Я не претендую. Мне нужно другое от тебя. Глаз Шисуи — это твоя ноша.  Он открыл пространство Камуи, и воздух вокруг него закрутился, заискрился, создавая воронку, которая тянула свет в себя. Тело Шестого Хокаге исчезло внутри, растворяясь в искажённом пространстве, и через секунду воронка закрылась, оставляя только лёгкий ветерок, который развеял пыль. — Я ухожу, — сказал Мадара, и его голос звучал с той особенной, уверенной ноткой, которая не терпела возражений. Он повернулся к Саске, — Саске, советую тебе не идти в Коноху сейчас. Твои глаза на грани слепоты. Мангекё требует жертв. Ещё немного — и ты потеряешь зрение. Ты чувствуешь это, не так ли? Как мир становится тусклым. Как цвета исчезают. Саске молчал, но его челюсти сжались. Он знал. Он чувствовал, как его зрение тускнеет, как мир становится серым, как тени сгущаются на периферии. Его Мангекё Шаринган был проклятием, которое он принял добровольно. — Но я знаю способ, — сказал Мадара, и его голос стал мягче, почти участливым. — Тебе необходимо пересадить глаза Итачи, ты получишь Вечный МангекёШаринган. Твоё зрение восстановится. Ты станешь сильнее, чем когда-либо. Тогда ты сможешь уничтожить Коноху. Акари резко обернулась, и в её глазах вспыхнул гнев — горячий, чистый, невыносимый. Её рука сжала меч, и её чакра взметнулась вокруг неё, как ураган. — Ты не посмеешь, — сказала она, и её голос был холодным, как лёд. — Ты не посмеешь использовать глаза Итачи для уничтожения деревни! Ты не можешь осквернить память Итачи таким способом! — Это не осквернение, — сказал Мадара, и его голос оставался спокойным, как гладь воды перед бурей. — Итачи хотел, чтобы Саске стал сильным, чтобы его брат выжил.  Акари повернулась к Саске. Его лицо было бледным, и в его глазах — в этих тёмных, глубоких глазах, которые когда-то были полны надежды — она увидела усталость и отчаяние. И понимание. Он знал, что Мадара прав. — Саске, — сказала Акари, и её голос дрогнул. — Не слушай его. Ты не должен этого делать.  Саске поднял на неё глаза, и в них была та особенная, холодная пустота, которая появляется, когда человек уже принял решение, когда он уже выбрал свой путь. Мадара повернулся, собираясь уйти, но Акари шагнула вперёд, вставая на его пути. Её меч был обнажён, и её глаза горели яростью. — Ты не уйдёшь, — сказала она, и её голос был холодным, как сталь.  Предок Учиха поднял руку, и пространство вокруг него снова закрутилось, открывая портал. — Саске, — сказал Мадара. — Дам тебе ещё один совет. Избавься от неё. — Он кивнул в сторону Карин, которая стояла в тени, её лицо было бледным, глаза широко раскрыты. — Она бесполезна, — сказал Тоби. — Её чакра почти истощена. Она только замедляет тебя.   — Я не... — начала Карин.   — Тихо. Я не с тобой говорю.   Он повернулся к Саске.   — Решай сам, — сказал он. — Но помни: сантименты — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Акари, — сказал он, и его голос звучал из глубины воронки. — Ты не сможешь спасти всех. Но ты можешь попытаться спасти его. Если он позволит тебе. Он исчез, и воронка закрылась за ним, оставляя только тишину и ветер. Акари стояла сжимая меч, и её дыхание было тяжёлым. Ветер трепал её волосы, и она смотрела в пустоту, где только что стоял человек в маске. Она повернулась к Саске. — Ты не сделаешь этого., — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я не позволю тебе. Саске стоял, сжимая катану. Его лицо было бледным, глаза — красными, Мангекё вращался, сканируя пространство, словно хищник, высматривающий добычу. Ветер стих, и на мосту повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает перед самым страшным ударом. Карин стояла в тени, её руки дрожали, но она не делала попытки бежать. Она знала, что бесполезно.    — Карин, — сказал он, и его голос был холодным, как сталь, которую выковали в ледяном пламени. — Подойди.   Карин сделала шаг вперёд. Её ноги дрожали, но она шла. Потому что он сказал. Потому что она всегда шла за ним, даже когда знала, что идёт в пропасть. Её глаза были полны боли и преданности — той слепой, отчаянной преданности, которая не видит границ.   — Саске... — прошептала она, и её голос дрожал, как осиновый лист на ветру. —Ты не...   — Ты была полезна. Но ты свидетель, который знает слишком много. Ты видела мою слабость.    — Саске, остановись! — крикнула Акари, бросаясь вперёд. Она влетела между ним и Карин, вставая на пути его меча. Её собственный клинок был обнажён, и её чакра пульсировала вокруг неё, готовая к удару.   — Уйди с дороги, Акари, — сказал Саске, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь, которая не гнётся. — Это не твоё дело.    — Нет, — сказала Акари, и её голос был твёрдым, как камень. — Это неправильно. Она рисковала жизнью ради тебя, когда никто другой не был рядом. Ты не можешь просто выбросить её, как мусор   — Могу, — сказал Саске, и в его голосе слышалась глухая, тягучая ненависть. — Я отсекаю всё, что мешает. Всех, кто может стать слабостью.   — Ты делаешь то, что велит тебе твоя ненависть, — сказала Акари, и её голос дрогнул. — А это разные вещи. Ненависть не делает тебя сильным. Она делает тебя слепым.   Саске замер. Его глаза сузились, и в них вспыхнул тот особенный, опасный огонь, который появлялся только тогда, когда его гордость была задетта.   — Ты говоришь мне о слепости? — сказал он, и его голос стал громче, в нём зазвенела сталь. — Ты, которая всё это время знала правду об Итачи? Ты, которая жила с этим секретом, пока я страдал? Ты, которая предала меня, скрывая то, что я должен был знать с самого начала? Не получилось с один Учиха, потому что умер, ты легла под другого?! Разве не твои чувства к Шисуи Учиха, подтолкнули тебя лечь со мной? Кажется из нас двоих — лицемерка ты, Акари!   Акари побледнела. Её руки дрогнули, и она на мгновение опустила меч.   — Что? — прошептала она, и в её голосе слышалось удивление.   — Ты слышала, — сказал Саске, и его голос был полон яда, который он носил в себе все эти годы. — У тебя был Шисуи. Его нет. И во мне ты видела — его. Как замену. А потом еще и спелась с моим братом. Скрывая от меня правду о нем! А теперь когда Итачи нет, пришла спасать меня?! Где твоя правда была раньше?   — Я не могла... — комог крика застрял в горле и голос Акари сел.   — Не могла? — перебил её Саске, и его голос сорвался на крик, который разнёсся над пропастью. — Или не хотела? Или ты просто хотела сохранить свою тайну, свой комфорт, свою ложь?   Она сделала шаг вперёд, и её голос стал громче, твёрже.   — Я думала о том, чего хотел Итачи! — крикнула Акари в ответ, и в её голосе слышалась боль, которую она носила годами. — Он не хотел, чтобы ты знал! Он просил меня молчать! Он сказал, что если ты узнаешь правду, ты станешь таким, как сейчас — полным ненависти, готовым уничтожить всё на своём пути! И он был прав, Саске! Посмотри на себя! Ты — то, что он хотел предотвратить! И ты обвиняешь меня в том, что я пыталась уберечь тебя от этой правды?   — Ты не имела права решать за меня! — закричал Саске, и его голос сорвался. — Ты не имела права скрывать от меня то, что касается моей жизни!    — А ты имеешь право решать, кому жить, а кому умирать? — Акари сжала кулаки, и её голос стал низким, полным презрения. — Ты носишь маску благородства, но внутри ты пуст. Ты так боишься признать, что твоя ненависть была ошибкой, что готов убить всех, кто напоминает тебе об этом.   Саске замер. Его рука с катаной дрогнула, и в его глазах мелькнула тень — неуверенность, которую он так старательно прятал. Он смотрел на Акари, и в его взгляде смешались противоречивые чувства. Злость на то, что она скрывала правду. Ненависть к самому себе за то, что поверил в ложь. И что-то ещё — то, что он не мог назвать. Тяга к ней. Желание, чтобы она была рядом. Ненависть к этому желанию.   Акари видела это в его глазах. Она видела его боль, его растерянность, его отчаянную попытку сохранить контроль над тем, что уже выходило из-под контроля.   — Ты хочешь знать, почему я молчала? — сказала она, и её голос стал тише, но в нём всё ещё слышалась сталь. — Потому что я боялась, что это тебя сломает. Я боялась, что ты станешь монстром. И я оказалась права.   — Ты не знала меня, — сказал Саске, и его голос дрогнул.    — Я знала тебя лучше, чем ты думаешь, — сказала Акари, и в её голосе слышалась глубокая усталость. — Я видела твою и слабость. И я любила тебя, со всем демонами!   Саске замер. В его глазах была ярость, но в них была и растерянность. Он хотел ненавидеть её. Он должен был ненавидеть её. Но он не мог.   — Не надо... — начал Саске, но его голос сорвался. — Замолчи, — прошипел Саске, и в его голосе слышалась ярость, смешанная с болью.   — Нет, — сказала Акари, делая шаг вперёд.   Саске смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Ненависть? Любовь? Желание разорвать её на части? Или желание прижать к себе так сильно, чтобы она никогда не ушла?   — Ты думаешь, что знаешь меня, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом. — Но ты не знаешь, что я чувствую. Ты не знаешь, как я ненавижу себя за то, что не могу перестать думать о тебе. Как я ненавижу себя за то, что не могу просто убить тебя и забыть.   — Тогда убей, — сказала Акари, и её голос был спокойным, как лёд. — Если тебе станет легче. Если это поможет тебе забыть все это. Убей меня, Саске. Сделай это.   Они стояли друг напротив друга, и между ними было всего несколько сантиметров. Меч Саске был в дюйме от горла Акари. Но она не отступала. Она смотрела на него с вызовом, и в её глазах не было страха.   — Уйди, — прошептал Саске, и его голос дрогнул.   — Нет, — сказала Акари.   — УЙДИ! — закричал он, и в его крике слышалась вся боль, которую он носил в себе годами.   — НЕТ! — закричала она в ответ, и её голос сорвался.   Они продолжают смотреть на друг на друга, и в их глазах горит вызов. Оба упрямы. Оба что-то друг от друга прятали. Но сейчас отступить ни он, ни она не готовы.   — Саске! Женский голос эхом разнёсся над пропастью, разбивая тишину, которая повисла над мостом. Учиха обернулся на голос. Его лицо было перекошено от ярости и презрения — той особенной, холодной ярости, которая не знает пощады. Ветер трепал его чёрные волосы, и в его глазах горел тот опасный огонь, который заставлял врагов отступать. Серые облака медленно плыли над мостом, и редкие лучи света пробивались сквозь них, освещая каменные плиты, покрытые пылью и кровью. — Сакура? — сказал он, и его голос был холодным, как сталь, которую только что выковали в ледяном пламени. — Что ты здесь делаешь? — Я пришла к тебе, — сказала Сакура, делая шаг вперёд. Её руки дрожали, но она держала их за спиной, чтобы никто не видел. — Я хочу присоединиться к тебе.  Тишина. Ветер стих, и только серые облака медленно плыли над мостом, наблюдая за этой сценой. Акари стояла между Саске и Карин, но её взгляд был прикован к Сакуре. Она видела, как розоволосая дрожит, как её пальцы сжимаются в кулаки, как она пытается казаться твёрдой, хотя внутри всё рушится. — Зачем? — спросил Саске, и его голос был пустым, лишённым эмоций. — Зачем тебе это? — Я хочу быть с тобой, — сказала Сакура, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Даже если это означает уничтожение Конохи. Даже если это означает стать предательницей. Я люблю тебя, Саске. И я не хочу терять тебя снова, не хочу смотреть, как ты уходишь в темноту без меня. Саске смотрел на неё долго. Он искал ложь. Он искал слабость. Он искал причину, чтобы оттолкнуть её. — Ты врёшь, — сказал он наконец, и его голос был холодным, как лёд. — Я, — сказала Сакура, и её голос дрогнул. — Ты пришла, чтобы остановить меня.  Сакура побледнела, но не отвела взгляда. Её руки сжались в кулаки, и она сделала ещё один шаг вперёд. — Я хочу быть с тобой, — сказала она.  — Хорошо, — сказал Саске, и его губы изогнулись в тонкой, почти незаметной усмешке, которая не тронула его глаз. — Докажи. — Как? — спросила Сакура, и в её голосе слышалась надежда, смешанная со страхом. Саске кивнул в сторону Карин. Его жест был едва заметным, но в нём чувствовалась вся жестокость его натуры. — Убей её, — сказал он, и его голос был ровным, как будто он просил её передать соль за столом. — Убей её, и я поверю, что ты готова идти до конца. Докажи, что твоя любовь сильнее твоей морали. Карин замерла. Её лицо стало белым, как бумага, и её дыхание перехватило. Она смотрела на Саске, и в её глазах была боль — не страх смерти, а боль предательства. Боль от того, что человек, которому она отдала всё, готов выбросить её, как ненужную вещь. — Саске... — прошептала она, и её голос сорвался. Сакура смотрела на Карин. Она видела страх, но видела и что-то ещё — ту особенную, глухую покорность, которая появляется у людей, которые уже смирились со своей судьбой. — Ты хочешь, чтобы я убила невинного человека? — спросила Сакура, и её голос дрогнул. — Она не невинна, — сказал Саске, и его голос был холодным, как лёд. — Она помогала Акацуки. Она помогала мне. Она — преступница. — Она помогала тебе, потому что любила тебя, — сказала Акари, и её голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она шагнула вперёд, вставая рядом с Карин, и её рука легла на рукоять меча. — Она рисковала жизнью ради тебя. Исцеляла тебя, когда ты был на грани смерти.  Саске усмехнулся — холодно, безжалостно, и его взгляд скользнул с Сакуры на Акари. — Ты хочешь защитить её? — сказал он, и его голос был полон яда. — Ты всегда защищаешь всех, кто слабее. Но ты никогда не защищала меня. Ты просто наблюдала, как я тону.  Акари сжала кулаки, но не отвела взгляда. — Я делала то, что считала правильным. — Ты провалилась, — словно плюнув в саму душу девушке, поговорил Саске. Он повернулся к Сакуре, и его глаза сузились. — Ты хочешь быть рядом со мной? Хочешь доказать свою любовь? Тогда сделай то, что не сможет она. Она все пытается быть героиней. А ты — докажи, что ты лучше. Что ты готова идти до конца. Убей Карин. Или убей её. — он кивнул на Акари. — Выбери. Докажи, что твоя любовь стоит больше, чем её пустые оправдания. Сакура смотрела на Акари. На её лицо — спокойное, решительное, без страха. — Ты хочешь, чтобы я убила её, потому что она тебе мешает? — Сакура отвела взгляд, ее голос дрожал. Все она понимала, стоя тут перед ним, перед Акари. Все итак понятно, ей, глупой Сакуре Харуно. — Я хочу, чтобы ты доказала свою преданность мне, — сказал Саске. — Или ты хочешь избавиться от неё, потому что она — единственная, кто может спасти тебя от самого себя? Саске молчал. Его челюсти сжались, и в его глазах мелькнула тень — та особенная, глухая боль, которую он так старательно прятал. — Тебя ведь тянет к ней, — сказала Сакура, и её голос дрогнул. — Ты хочешь ее, но не меняя. И сейчас, ты хочешь, чтобы я убила её, чтобы тебе не пришлось мучиться выбором. — Ты многого о себе думаешь, — сказал Саске, но его голос дрогнул. Акари стояла неподвижно. Её глаза были прикованы к Саске, и в них горел вызов.  — Саске, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь пытаться заставить других уничтожить меня. Но я не отступлю.  Саске смотрел на неё долго. Его рука с мечом дрожала, и в его глазах была ярость, смешанная с чем-то ещё — тем, что он не мог контролировать. — Ты такая же, как он, — прошептал Саске, и его голос был полон отвращения. — Такая же, как Наруто. Ты пытаешься спасти меня, даже когда я не хочу, чтобы меня спасали, — Саске медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами Акари. — Что ж, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Думаю нам есть что обговорить. Я хочу сказать тебе кое-что. Девушка делает увереный шаг, краем глаза наблюдая за Сакурой, которая прячет в складках плаща кунай. «Понятно, Сакура. Решила идти на него в одиночку? Потянем еще время» — Хочешь говорить здесь? При свидетелях? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. Подходя ближе к Учиха, Акари ощущала его энергию и чакру. Того Саске что они знали, действительно там не было. Но сейчас он на грани, он печется от своих же решений. Саске поднял руку. Его пальцы коснулись её щеки — лёгкое, почти нежное прикосновение, от которого у неё перехватило дыхание.  — Ты не должна была приходить, — прошептал он, и его голос был полным сожаления. — Не сегодня… — Я не могла не прийти, — сказала она.  В ту же секунду рука Саске метнулась вперёд. Его пальцы, сложенные в форме клинка, летели прямо в её горло. Чидори — не полное, но достаточное, чтобы пробить плоть и кости. Достаточное, чтобы убить. — Саске! — закричала Сакура, бросаясь вперёд, держа наготове кунай. Акари замерла. Она видела, как сверкает молния на его пальцах. Видела его глаза — пустые, холодные, без капли сожаления. И поняла: он действительно собирается убить её. Не колеблясь. Удар не пришёлся. Вместо этого она услышала звон металла — кунай, блокирующий Чидори. И голос — спокойный, усталый, но твёрдый. — Хватит, Саске. Акари открыла глаза. Сзади нее стоял Какаши. Одна его рука удерживала руку с Чидори, а вторая с кунаем направлена на Саске.   — Какаши-сенсей... — с успокоением выдохнула Сакура.   — Сакура, Акари, назад! Обе! — сказал Какаши, не оборачиваясь. — Теперь моя очередь. Позаботьтесь о девушке. Саске отдёрнул руку, и его Чидори погас, оставляя только запах озона и потрескивание воздуха, которое медленно растворялось в ветре. Он отступил на шаг, глядя на своего учителя с ненавистью и удивлением — в его глазах смешались злость и что-то похожее на растерянность. Ветер трепал его волосы, и серая пыль кружилась вокруг его ног. — Какаши… Ты тоже пришёл остановить меня? Хатаке опустил кунай и сделал шаг вперёд. — Ты знаешь, Саске, я винил себя. Винил за то, что не заметил, как тьма пожирает тебя. Винил за то, что не остановил тебя, когда ты ушёл из Конохи. Винил за то, что не был тебе тем учителем, которым должен был быть. Я видел твою боль, но я не знал, как достучаться до тебя. — Твоя вина ничего не меняет, — сказал Саске, и его голос был пустым, лишённым эмоций. — Прошлого не вернуть. Ты не можешь исправить то, что уже сломано. — Знаю, — сказал Какаши. — Поэтому я хочу исправить это сейчас. Пока ещё есть время. Пока ты не зашёл слишком далеко. Он поднял руку, и в его ладони засветилась молния — Чидори, та самая техника, которую он создал много лет назад и которой научил Саске. Сотни голубых разрядов пульсировали в его ладони, издавая тот особенный, пронзительный звук, который напоминал крик тысячи птиц. Свет отражался от его лица, делая его бледным и решительным. — Я убью тебя, Саске, — сказал Какаши, и его голос дрогнул. — Своими руками. Акари никогда не сможет этого сделать. Наруто всегда будет верить, что сможет вернуть тебя. Чтобы избавить Сакуру от этой ноши. Чтобы искупить свою вину.  Саске смотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление — впервые за долгое время. Он видел, что Какаши не шутит. Он видел, что его учитель действительно готов сделать это. Какаши вспомнил Хирузена — Третьего Хокаге, который много лет назад стоял перед своим учеником, Орочимару, и готовился убить его. Вспомнил его глаза — полные боли и сожаления. Вспомнил, как старик сказал:  «Иногда любовь к ученику означает, что ты должен остановить его, даже если это разорвёт твоё сердце».  Какаши чувствовал то же самое сейчас. Его сердце разрывалось на части, но он знал, что должен сделать. В стороне, у стены, Сакура опустилась на колени рядом с Карин. Её руки дрожали, но она протянула их к раненой женщине, и её ладони засветились зелёным светом — лечебная чакра потекла по телу Карин, затягивая раны, восстанавливая сломанное. Тёплый свет окутывал их обеих, создавая островок покоя среди хаоса битвы. — Зачем вы это делаете? — спросила Карин, глядя на неё с подозрением и болью. Её голос был слабым, но в нём слышалась горечь. — Спасаете меня. Я ваш враг. Я хотела помочь разрушить Коноху. — Ты не враг, — сказала Сакура, и её голос дрогнул. — Ты просто любила не того человека. Как и я. Ты хотела быть рядом с ним, даже когда он причинял тебе боль.  Карин замолчала. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Они капали на каменные плиты, оставляя тёмные пятна на сером камне. Сакура подняла голову. Её глаза были красными от слёз, но в них горел огонь — тот особенный, отчаянный огонь, который появляется, когда человек готов идти до конца. — Я хочу спасти его от самого себя, — сказала Сакура, и её голос был твёрдым, как сталь. — Даже если для этого придётся убить его. Даже если это разорвёт моё сердце. Потому что я не могу смотреть, как он падает. Я не могу позволить ему стать монстром. Карин смотрела на неё долго. В её глазах была боль, но в них было и что-то ещё — уважение.  — Он не изменится, — сказала Карин. — Но если кто-то и может остановить его, то это ты — Акари, — Узумаки взглянула на девушку, что стояла в стороне.  Акари стояла в тени, сжимая рукоять меча. — Сакура, — тихо сказала Акари, не оборачиваясь к подруге, которая стояла рядом. Её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Я заставлю его отступить. Но для этого мне понадобится время. Много чакры и отвлекающий манёвр. — Какой отвлекающий манёвр? — спросила Сакура, и её голос дрогнул. — Любой, — сказала Акари, и её голос был твёрдым. — Лишь бы он дал мне время. Сакура кивнула. Она не спросила, как Акари собирается это сделать. Не спросила, хватит ли у неё сил. Она просто кивнула, потому что верила. Потому что выбора не было. — Хорошо, — сказала Сакура, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я отвлеку его. Она шагнула вперёд, но Акари схватила её за руку. Её пальцы сжались вокруг запястья Сакуры, и она посмотрела ей прямо в глаза. — Будь осторожна, — сказала Акари, и её голос дрогнул. — Он не колеблется. Он не остановится, если ты встанешь у него на пути. А ты — колеблешься. Ты всё ещё любишь его. И это может тебя убить. — Знаю, — сказала Сакура, вырывая руку. Её глаза горели решимостью. — Но я постараюсь. Она побежала в сторону битвы, и её ноги легко касались каменных плит. Ветер развевал её розовые волосы, и она чувствовала, как сердце колотится в груди, как кровь стучит в ушах. — Как вы друг друга выносите? — спросила Карин, протирая глаза, толи от пыли, толи от слез. — О чем ты? — Она любит его. Он любит тебя, а ты его… у вас некий треугольник. Но она не ведет себя, как соперница твоя. — Мы не враги с ней. И далеко не друзья. Мы товарищи, мы из одной деревни. И даже чувства к Саске, не смогут встать перед нашим долгом. — Товарищи, значит… Саске атаковал снова. Воздух вокруг сжался от силы удара, и каменные плиты моста покрылись трещинами, разбегающимися во все стороны, как паутина. Какаши едва успел поднять руку, и пространство перед ним закрутилось, искажаясь, как поверхность воды, в которую бросили камень.    Саске зарычал, и его голос был полон ярости.   — Камуи, — прошипел Саске, и его глаза сузились. — Ты используешь Шаринган. Глаз Учиха. Ты, как и Данзо, как и все они, наживаешься на гибели моего клана. Ты ничем не лучше его.    — Это не так, — ответил Какаши, тяжело дыша. Его рука дрожала от напряжения, и он чувствовал, как чакра покидает его тело. — Этот глаз — не трофей. Он — память. Память о моём друге.    — Мне плевать на твои воспоминания, — сказал Саске, и его голос стал холодным, как лёд. — Ты не имеешь права носить этот глаз. Ты не имеешь права называть себя моим учителем.   — Саске...   — Замолчи, — сказал Саске, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. В нём слышалась та особенная, глухая угроза, которая появляется только у тех, кто готов уничтожить всё на своём пути.    Его ненависть подтолкнула Сусаноо к новому уровню. Великан вырос, его доспехи стали толще, покрываясь дополнительными слоями фиолетовой чакры, которая пульсировала, как второе сердце. Крылья расправились шире, касаясь краёв моста, и чёрное пламя Аматэрасу охватило его полностью, превращая в живой кошмар, который мог уничтожить всё на своём пути. Ветер завыл вокруг, поднимая пыль и мелкие камни.   — Умри! — закричал Саске, и его голос сорвался.   Сусаноо занесло руку для удара, готовясь обрушить всю свою мощь на Какаши, и в этот момент техника рассеялась.   Скелет великана исчез, чёрное пламя погасло, и Саске остался стоять на коленях, тяжело дыша. Его тело дрожало, и он чувствовал, как силы покидают его. Его глаза — Мангекё Шаринган — вращались, но зрение уходило, растворялось в сером тумане. Мир стал размытым, как акварельный рисунок под дождём, и он не мог сфокусироваться ни на одной точке.   — Нет... — прошептал Саске, и его голос был полон отчаяния. — Не сейчас... не сейчас... Я должен... я должен закончить это...   — Его глаза, — сказала Карин из тени, и её голос дрожал. — Он ослепнет, если продолжит в том же духе. Мангекё пожирает его. Каждая техника, каждый удар приближает его к полной слепоте.   — Черт… значит у него нет выбора, — сказала Акари, наблюдая за ним из тени. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. Она видела, как он падает на колени, как его тело дрожит от истощения. Она видела его боль. И она знала, что должна сделать.   Сакура увидела момент.   Саске стоял на коленях, его Сусаноо исчезло, глаза были закрыты, дыхание прерывистое и тяжёлое. Он был уязвим. Впервые за всё время он был беззащитен. Его меч лежал на каменных плитах, и он не мог поднять его. Его чакра была почти истощена, и он не мог защитить себя.   Она выбежала из тени. Её кунай был в руке — острый, смертоносный, покрытый ядом, который она приготовила заранее. Достаточно одного укола, чтобы парализовать. Достаточно одного удара, чтобы убить. Она бежала, и её сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки вокруг.   Она подняла кунай, и её рука дрожала.   И замерла. — Саске... — прошептала она, и её голос сорвался. — Прости... я не могу...    В этот момент Саске открыл глаза.   Он повернулся. Его лицо было бледным, глаза — мутными, почти слепыми, но он видел её.    — Ты не можешь, — сказал Саске, и его голос был спокойным, почти ласковым. Он говорил с ней, как с ребёнком, который не понимает, что делает. — А я — могу.   Он выбросил руку вперёд. Чидори — слабое, едва мерцающее, но всё ещё смертоносное — засветилось на его пальцах. Сотни голубых разрядов пульсировали вокруг его ладони, издавая тот особенный, пронзительный звук, который напоминал крик тысячи птиц. Сакура смотрела на приближающуюся молнию, и её тело не слушалось. Она не могла двинуться. Не могла уклониться. Не могла даже закричать.   Какаши попытался вмешаться. Его ноги оторвались от земли, но он знал, что слишком далеко.   — Сакура! — закричал Какаши, и его голос сорвался.   В этот момент из темноты вылетела тень — оранжевая, быстрая, неудержимая. Она ворвалась в пространствомежду Саске и Сакурой, и рука перехватила Чидори. Молния ударила в ладонь Наруто, разбрасывая искры во все стороны, но он не дрогнул. Стоял, как скала, и смотрел в глаза Саске. В его взгляде была та особенная, непоколебимая твёрдость, которая заставляла людей верить в невозможное. — Хватит, — сказал Наруто, и его голос был твёрдым, как сталь, которую куют в огне.  Саске отшатнулся. Его глаза расширились, и на его лице мелькнуло удивление, смешанное с яростью. — Наруто... — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я сказал — хватит, — повторил Наруто, и его голос стал громче. Он сделал шаг вперёд, и его тень упала на Саске, накрывая его целиком. — Я не позволю тебе убивать наших друзей. — И ты здесь, — ответил Саске, и его голос был холодным, как лёд. — Прям, как в старые добрые, да? У вас у всех одна пластинка… Придумайте уже, что-то новое.  — Саске ты перешел все границы! — прокричал Наруто. Ранее всегда улыбающийся парень, который мог за мотивировать любого на жизнь, стоял сейчас и испытывал злость. — Я всегда верил в тебя, Саске. Потому что ты — мой друг. И я знаю, что где-то там, внутри, ты всё ещё тот же Саске. Но сейчас! Ты напал на своего товарища! Так нельзя! Они стояли друг напротив друга — два друга, две судьбы, две половинки одного целого. И между ними была пропасть, которую нельзя было преодолеть словами. Только делом. Акари подняла руку. Тэн, сидевший на её плече, расправил крылья и издал низкий, гортанный крик — не тот, которым вороны предупреждают об опасности, а тот, которым они созывают стаю, когда приходит время действовать. — Техника Тысячи Воронов, — сказала Акари, и её голос был спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Я перенесу нас с Саске в другое место.  — Ты перенесёшься вместе с ним? — Сакура побледнела, и её глаза расширились. — Но твоя чакра на пределе. — Знаю, — перебила Акари, и её голос был твёрдым. — Но выбора нет. — Ты с ума сошла! — закричал Какаши, бросаясь к ней. — Акари! Не смей! — Прости, Какаши… Я должна, — сказала Акари, и её голос был спокойным, как поверхность озера. —Потому что я люблю его. — Ты вернёшься? — спросил Какаши, и в его голосе слышалась тревога. — Конечно, — сказала Акари, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я всегда возвращаюсь. Ты знаешь это. Она повернулась к Тэну. Ворон взлетел с её плеча и закружил над головой, и его крик стал громче — призыв, который услышали те, кто был далеко. Те, кто ждал в темноте. Те, кто был частью Акари с самого начала. Из теней начали появляться вороны. Сначала один. Потом пять. Потом десять. Чёрные крылья заполнили пространство вокруг моста, и воздух наполнился их криками — тысяча голосов, тысяча крыльев, тысяча глаз, которые смотрели на Саске с той самой преданностью, с которой Тэн смотрел на Акари. Они кружились вокруг них, создавая чёрный вихрь, который поднимал в воздух пыль и мелкие камни. — Что это? — прошептал Саске, отступая. Его глаза расширились, и он попытался активировать Сусаноо, но его чакра была слишком слаба. Она подняла руку. Вороны взметнулись в воздух и устремились к Саске, обвивая его, как цепи, как живая тьма, которая не причиняла боли, но лишала воли. Он попытался вырваться, но вороны были повсюду — они проникали сквозь его защиту, как сквозь туман, как сквозь сон. — Что ты делаешь? — закричал Саске, пытаясь вырваться. Его Сусаноо попыталось сформироваться, но вороны проникали сквозь него, как сквозь туман, как сквозь сон, оставляя только пустоту и тишину. — Я забираю тебя, — сказала Акари, и её голос был спокойным, как гладь воды перед бурей. — Туда, где мы сможем поговорить.  Её тело начало растворяться — превращаться в тысячи чёрных перьев, которые смешивались с воронами, становясь частью стаи. Тэн летел рядом, его крылья касались её лица, и она чувствовала его тепло, его силу, его любовь. Она чувствовала, как чакра покидает её тело, как мир становится размытым и далёким. В последний взгляд зеленые глаз на Сакуру, Какаши и Наруто. И исчезла. Вместе с Саске.