Часть 1. Как же трудно быть стойким

Комнату прорезал холодный свет — в тот же миг её наполнили тёплые лучи луны. Казалось, будто к моему окну приставили прожектор, словно издеваясь надо мной. Будто сама Вселенная не хотела, чтобы я заснул. Этот сговор всего сущего бесил меня до мурашек. Но настоящая причина была куда более очевидной — и пугала меня до учащённого сердцебиения. Ссора родителей с утра пораньше. Вот что вырвало меня из мира сна, так манящего обратно в свои объятия. Их крики звенели, как колокол у самого уха, не давая утонуть в тёплой тишине постели. — Опять… Слова сорвались сами собой. Я даже не осознал, что мозг произнёс их автоматически — стоило лишь в очередной раз услышать родительский конфликт. Это давно уже не было новостью. Скорее — смирением с ситуацией, которая только сильнее нагнетала атмосферу в нашей семье. Я нащупал очки, оставленные на тумбочке возле кровати, и кинул взгляд на часы. — 6:20, — сказал я вслух, будто кому-то отвечая, словно кто-то действительно спросил у меня время. Нехотя я сел на кровать и уже в этот момент начал прокручивать в голове сегодняшний день. Среда — самый гадкий и нежеланный для меня день недели. Нет, в этот день не было сложных предметов или уроков, которые давались бы с трудом. Проблема была в другом: осознание того, что учебная неделя пройдена лишь наполовину, делало этот день особенно тяжёлым. А крики мамы с папой, доносящиеся с первого этажа, окончательно стирали любые краски. Ссоры родителей никогда не были редкостью. Но после переезда в этот серый, тёмный посёлок, затерявшийся где-то на отшибе мира, всё стало ещё хуже. Будто сама тайга пыталась поглотить его своими лесами, спрятать от карт и глаз людей, чтобы никто и никогда не знал о его существовании. — Тоша? Мой внутренний монолог оборвал хрупкий, испуганный, но до боли знакомый голос. Это была Оля. В нём слышалась тревога и почти мольба. Она приоткрыла дверь моей комнаты и замерла в коридоре. — Да, Оль? — я постарался говорить осторожно, словно боялся спугнуть добычу. — Родители опять ругаются… Её голос сдавливал ком в горле, не давая дышать ровно. В этих словах звучала тонкая, почти детская печаль. — Я уже понял, — отмахнулся я от очевидного. — Я так устала от этого… от их криков и ссор, — сказала она почти шёпотом. Голос был настолько тихим и слабым, что его едва можно было расслышать. Но я слышал каждую нотку. Потому что мне было её жалко. Обида за сестру всегда жила во мне — как паразит, не дающий спокойно жить. Обида на родителей за то, что нам с Олей приходится всё это видеть. Ладно я — мне уже шестнадцать, я понимаю, к чему идёт их давно треснувший брак. Но Оле всего девять. Она даже не догадывается, чем всё может закончиться. От этой мысли в животе появлялась жгучая боль, а сердце начинало биться быстрее. — Не бойся, Оль. Они ещё помирятся, — сказал я спокойным, твёрдым голосом. Хотя сам прекрасно понимал, насколько неубедительно это звучит. — Не думаю… — тихо ответила она, словно раскусив мою ложь сквозь слабую улыбку, которую я натянул специально, лишь бы она хоть на секунду забыла обо всём этом. — Иди сюда, — я поманил её пальцем. Оля подошла, и я обнял её — так же, как в день нашего переезда сюда, с братской нежностью. — Я всегда буду с тобой. Главное — не расстраивайся раньше времени. Всё у нас ещё будет. Это просто временные трудности, — говорил я, будто наставляя её на правильный, светлый путь. Но верил ли я сам в эти слова? Определённо нет. Это была лишь маска — ради неё. — Правда, Антон? — Конечно, — улыбнулся я. — Вот увидишь. И на мгновение я сам поверил. Поверил, что родители забудут обиды и вспомнят о нас. Но иллюзия разбилась вместе со звоном стекла с первого этажа. Что-то разбилось. Оля вздрогнула в моих объятиях и тихо пискнула. Во мне вспыхнула ярость. Эти «взрослые» люди заставляли собственных детей дрожать от страха. — Есть хочешь? — спросил я мягко. — Да. — Что именно? Она посмотрела на меня с невинной, но уже хитроватой улыбкой. — Бутерброды со сгущёнкой и чай. — Хорошо, сейчас принесу, — сказал я, потрепав её по голове. Я спустился на первый этаж и прошёл на кухню. Осколки стеклянного стакана валялись возле холодильника, а на его дверце красовалась небольшая вмятина — словно в неё бросили вовсе не стакан, а ударили кулаком. Я поставил чайник и принялся нарезать хлеб, попутно открывая банку сгущёнки. Разложил ломтики на тарелке, поставил сверху банку и взял два стакана с заваренным чаем. Разве я не смогу заставить сестру улыбаться по-настоящему? Разве не смогу сделать её счастливой, хотя бы немного? Значит, нужно стараться больше. С этими мыслями я поднялся по лестнице и вошёл в комнату Оли. Она уже успела переодеться и принесла на второй этаж свою куртку и мою. Мы всегда так делали — при очередной утренней ссоре родителей, чтобы лишний раз не задерживаться на первом этаже перед выходом в школу. Завтрак прошёл быстро. Я ограничился лишь чаем — пока я отвлёкся, Оля умудрилась съесть весь хлеб и почти половину банки сгущёнки. — И как в тебя столько влезает? — усмехнулся я. Она ничего не ответила, лишь недовольно отвернулась, но при этом улыбалась. --- В школу я отправился один. Пока я собирал рюкзак, за Олей зашли подруги, и она ушла с ними. Я не стал её останавливать — времена, когда в посёлке пропадали дети, закончились ещё три года назад. После того как лейтенант Тихонов, ныне уже майор, поймал того маньяка. Что с ним сделали дальше — я не знал и знать не хотел. Не хотелось вспоминать те тревожные дни, когда весь посёлок стоял на ушах. — Почему я вообще об этом вспомнил? Ответ был очевиден. Я слишком переживал за Олю. Боялся, что с ней может что-то случиться, что её кто-то обидит. Ей и так нелегко из-за обстановки дома. Я вышел из дома. Снег под ногами звонко захрустел, а лёгкий морозный ветер, дувший со стороны леса, ударил в лицо. С непривычки защипало глаза, и они заслезились. Я шёл, полностью погружённый в сотни мыслей о предстоящем школьном дне. Очередной день в классе, где даже за три года я так и не заработал авторитет. Отношение ко мне оставалось таким же предвзятым, как и в первый день в этой школе. В какой-то момент я остановился. Мир вокруг словно замер. Хруст снега под ногами исчез. Я стоял посреди дороги, окружённой лесом. Остановился ли я сам — или просто от бессилия? Да. Именно от него. — Я… устал? Откуда взялось это чувство? Откуда эта мысль? Я запрокинул голову вверх, насколько мог, будто пытаясь разглядеть что-то у себя за спиной. Потом опустился на колени. Очень многие забывают о чувствах человека. О том, что эмоциональное выгорание куда страшнее, чем кажется. Надломленный дух — вот что было тогда у Антона. Он строил из себя сильного брата перед Олей, с головой уходил в учёбу, забывая, когда в последний раз просто гулял.Когда он чувствовал себя ребенком.Он взял на себя домашний быт, потому что родители словно отказались выполнять свои обязанности, переложив их на старшего сына. Он слишком долго был крепкой стеной — и не заметил, как сам пошёл трещинами. А школьная жизнь добивала его, словно стрелы, одна за другой. В глазах поплыло от слёз. Их неприятно защипало. Дыхание сбилось, и ещё немного — и он бы начал задыхаться. Хотелось закричать. Закричать от несправедливости жизни так, чтобы хоть кто-нибудь услышал. Но собирался ли Антон плакать и жаловаться? Нет. Он не был из тех, кто просто сдаётся. Его дух был по-настоящему стойким. Но всё же одна-единственная слеза предательски скатилась по щеке — будто выдавая его миру. Хотя вокруг не было ни одной живой души. Он поднялся, отряхнул колени и пошёл дальше, к школе. Перед этим глубоко вдохнул — словно набирая воздух перед погружением в школьный быт. Подходя к школьным воротам, я заметил три фигуры и два еле заметных огонька сигарет в темноте. Это были Рома и Бяша. Они стояли почти у самого входа, загораживая третью фигуру, которую я сначала не узнал. Но, заметив футляр от скрипки, сразу понял, кто это. — Полина… — мелькнуло в голове. — Полин, ну чего ты? Хочешь, я после скрипки тебя подожду? Провожу до дома, — говорил Рома, явно не зная, как ещё уговорить её. Полина прикрыла нос и рот рукой. — Ром, не кури рядом со мной, пожалуйста. Я не переношу запах сигарет. Увидев меня, она слегка кивнула в знак приветствия. Я ответил коротким кивком и чуть приподнял руку. После этого Полина резко развернулась и быстро вошла в школу. — Ага, щас, последняя сигарета на… — пробормотал Бяша. — О, Тоха, здорово! — Рома заметил меня и протянул руку. Мы обменялись крепкими рукопожатиями — и с ним, и с Бяшей. И на мгновение мне стало легче. Эти разговоры ни о чём, пусть и пустые, помогали отвлечься. Ведь если всё время закапываться в учёбе и проблемах, недолго и поехать головой. Рома всё ещё злился, не понимая, почему Морозова никак не обращает на него внимания, когда меня вдруг накрыло странное чувство. Неприятное. Будто кто-то пристально смотрел мне в спину. Я обернулся — никого. Но ощущение не исчезло. Краем глаза я взглянул на третий этаж, на единственное окно, где горел свет. Дыхание остановилось. Время замерло. Я увидел хищный взгляд. Зелёные,изумрудные глаза, будто светящиеся в темноте. Это была Катя. Сомнений не было. Даже с такого расстояния я узнал этот взгляд — холодный, цепкий, изучающий. Я резко отвёл глаза. — Блять… — вырвалось у меня полушёпотом. — Ты чего, Тох? — заинтересовался Рома. — Да вон… Смирнова взглядом пилит, — кивнул я в сторону окна. Рома с Бяшей лениво посмотрели туда, затем так же медленно перевели взгляд на меня. — Да забей хуй, — почти одновременно сказали они и рассмеялись. А мне было не до смеха. Опять слухи пойдут. Опять кто-нибудь решит, что прилежный ученик из «9В» пошёл не по той дороге — стоит с хулиганами, курит. Эта мысль неприятно царапнула. — Нам же с Ромкой на неё плевать, — сказал Бяша. — Вот именно, — подхватил Рома. — Хочу — и буду курить хоть до посинения. С этими словами он выбросил окурок и тут же полез в карман за новой сигаретой. Бяша подпрыгнул на месте и почти вплотную подошёл к нему. — Ты же сказал, что у тебя последняя на! — Для тебя последняя, — спокойно ответил Ромка. — Ты мне ещё две пачки проиграл на прошлой неделе. — Ну давай хотя бы одну на двоих на! Я не стал «наслаждаться» запахом табака и направился в школу. В раздевалке скинул куртку, и ноги сами понесли меня в сторону кабинета. Я думал о том, как бы поскорее скоротать время на уроках. Материал я всегда изучал заранее — дома. Я должен хорошо учиться. Поступить в нормальный университет. Получить хорошую должность. Правда, пока я ещё не знал — какую именно. — Но там уже что-нибудь придумаю, — снова будто ответил сам себе. — Петров! Уверенный голос раздался за спиной. Вот и всё. Сейчас эта сплетница вцепится мне в шею и будет допрашивать до потери пульса. А потом по школе поползут слухи, которые обязательно дойдут до учителей. И прощай, статус прилежного ученика. И всё это — только потому, что я лишние десять минут простоял рядом с хулиганами? Да уж. Этот мир становится всё жёстче с каждым годом. — Петров, ты у нас что, в хулиганы подался? — с лёгким смешком произнесла она. Я повернулся к ней вполоборота и увидел её совсем близко. Золотистые волосы аккуратно заплетены в косу, которую она иногда демонстративно перебрасывала рукой. Чёрный пиджак — ничего особенного, но на ней он смотрелся по-взрослому. Слово «Катя» здесь было неуместно — скорее уж Екатерина. Длинная чёрная юбка, белые колготки и высокие туфли, благодаря которым она стояла почти наравне со мной. И этот резкий запах клубники — он то и дело бил в нос. Я повернулся к ней полностью, выдохнул и как можно спокойнее сказал: — Если ты про то, что я стоял с Ромой и Бяшей — я не курил. Мне сейчас не до этого. — Ах, не курил он, — протянула Катя. — Конечно, конечно. На её губах появилась хитрая улыбка. В ней мелькнуло что-то хищное — будто маленькие клыки, которыми при желании можно и горло перегрызть. — А от кого тогда табаком несёт за километр? — не унималась она. — Может, директору рассказать о твоём новом увлечении? Её слова пробивали до мурашек. Будто меня втоптали в грязь и демонстративно вытерли об меня ноги. Но это не было неожиданностью. Я всегда знал, какая она. В висках неприятно ударил пульс, словно через меня пропустили разряд тока. В животе появилась жгучая боль. Я не хотел устраивать с ней сцену. Хотя иногда желание послать эту сплетницу куда подальше буквально переливалось через край. — Катя… — осторожно начал я. — Пожалуйста, не сейчас. Я очень устал. Я развернулся и пошёл в сторону кабинета. Я ждал очередных колкостей, угроз, насмешек. Невольно напряг плечи, будто её слова могли стать материальными и ударить мне в спину. Но ничего не последовало. Я прошёл половину пути — тишина. Не было даже стука её каблуков, который я так хорошо запомнил за эти годы. Казалось, Катя просто… исчезла. Провалилась сквозь землю. Я не решился обернуться. Я боялся снова попасть в её хищные лапы — из которых, похоже, только что вырвался.