Пролог

Солнце медленно, с неохотой выползало из-под зубчатой линии горизонта, словно поднимаясь по невидимой лестнице, неспешно отвергая объятия ночи. Сначала лишь холодная, бледная полоска, резкой чертой отсекающая свинцовое небо от темной, неоформленной массы земли, потом — первые робкие, нерешительные лучи. Они пробивались сквозь дымку, всегда висевшую над Шепчущим лесом, что подступал к самому Ирсану с востока плотной, темной стеной. Лучи эти были тонкими, острыми, как лезвия только что отточенных кинжалов, и медленно, с почти зловещей неторопливостью начинали резать густую, почти осязаемую ткань ночи, сотканную из теней и страхов. Чем выше поднималось светило, тем увереннее и дальше простирались его золотисто-розовые пальцы, оттесняя синие и фиолетовые призраки, заставляя их пятиться вглубь чащи, цепляясь за мохнатые стволы вековых дубов и колючие лапы сосен. Сразу за лесом, уже подернутая утренним маревом, мерцала петляющая лента речушки Серебрянки, а там, на ее противоположном, пологом берегу, теснился, кучковался, лепился друг к другу сам Ирсан – беспорядочное скопление островерхих каменных и замшелых деревянных крыш, кривых дымовых труб, частоколов заборов и одной высокой, одинокой башни, вонзавшейся в светлеющую высь. Это была спокойная тихая глушь, ну, насколько спокойной и тихой она могла быть на Мариде, где даже самый неподвижный воздух, казалось, был пропитан терпким ожиданием случайностей, а тишина сама по себе была лишь паузой между непредсказуемыми событиями. В одной из таких случайностей – выкупленной на год вперед за полцены комнатке над таверной «Заплутавший путник» – человек перевалился на другой бок, его движение было резким, порывистым, вырванным из плена недоброго сна. Его правая рука, тяжелая от налитых мышц, свисла с узкой, скрипучей кровати, и тяжелое кольцо из темного, неотполированного железа на безымянном пальце тихо, но отчетливо цокнуло о потертые половицы, нарушив утреннюю тишину звуком, похожим на удар крошечного молоточка. Парню снились сны. Нехорошие, обрывистые, как кадры из плохо слаженного спектакля. Обрывки голосов, не желавшие складываться в гармонию: низкий, хриплый, укоряющий басок отца у наковальни, заглушаемый звоном металла: «…крепче держи, сынок, мир выскользнет из рук, коли дашь слабину, он гибок и коварен…»; тихий, певучий, словно бы издалека доносящийся шёпот матери, рассказывающей о сияющих ослепительной белизной шпилях Аль-Маляка, где трава растет по линейке, а птицы поют в унисон, и где за опоздание на пост могут казнить без суда и следствия; и свой собственный, уже взрослый, жесткий голос, отдающий приказ, который эхом отражался от каменных стен: «Стой! Стражник, я сказал!». Лицо его во сне оставалось каменной маской, но мелкие мышцы вокруг глаз нервно подрагивали, выказывая внутреннюю бурю. Луч солнца, настырный и цепкий, пробившийся сквозь щель в потертых ставнях, упал ему прямо на веки, заставив моргнуть даже сквозь глубокий, липкий сон. Парень кряхнул, не открывая глаз, поднял руку с прохладного пола, протер лицо крупной ладонью, смахнув невидимые, но ощутимые паутины кошмара, и глубоко, со стоном выдохнул. — Уфф… Черт бы побрал все на свете… Он потянулся так, что суставы заскрипели и захрустели мелкой, сухой дробью, зевнул, широко и беззвучно, и только потом, медленно, словно не решаясь встретиться с реальностью, открыл глаза. Взгляд, затуманенный остатками сна, скользнул по знакомым, унылым, до мелочей изученным углам. Комнатушка и впрямь была бедной, аскетичной до предела. Выкупленная на год вперёд за смешные деньги – одно из немногих сомнительных преимуществ работы стражника низшего ранга. Пахло старым деревом, вековой пылью, пропитавшей балки, влажной, отслаивающейся штукатуркой и едва уловимо, но назойливо – вчерашней похлебкой, запах которой въелся в ткани. Стол у единственного окна, выходящего в узкий, вечно сумрачный переулок, был бесстыдно завален свидетельствами его рутинной, неустроенной жизни: парой грязных тарелок с засохшими, почерневшими остатками чего-то неопознаваемо бурого; крошками черного, как земля, хлеба; тремя книгами – потрепанный, засаленный устав городской стражи, сборник маридских баллад с вырванными страницами и тонкий, в кожаном переплете, трактат по тактике боя, прощальный подарок отца; стопка исписанных мелким, скупым почерком бумаг (отчеты, заметки, наброски карты окрестностей, которая так и не сложилась в цельную картину); два затупленных до невозможности карандаша. К столу был вплотную, впритирку придвинут единственный шаткий табурет. Кроме того, в комнате, словно стыдясь своего присутствия, ютились: потрескавшееся, мутное зеркало в деревянной раме, почти в полный рост; складная ширма из потертой ткани с выцветшими, почти призрачными изображениями каких-то экзотических птиц; большая оцинкованная бадья для купания, холодная и неуютная; и небольшая бочка с водой у стены, на крышке которой лежало грубое полотенце. У ног кровати, как верный пес, стоял его сундук – простой, дубовый, без излишеств, окованный по углам полосами простого железа. «В разы лучше, чем общая казарма с храпящими и воняющими потом мужиками, — пронеслось в голове привычной, утешительной мыслью. — Тишина. Никто не дергает. Свой угол. Но могло быть и… да ладно. Не время для пустых дум. Не время.» Наконец, сбросив с себя одеяло, грубое как мешковина, он встал на прохладные, шершавые половицы босыми ногами, ощутив всем телом утренний холод. Размял затекшую, одеревеневшую шею, сделал несколько глубоких, размеренных приседаний, чтобы разогнать застоявшуюся за ночь кровь, почувствовав, как мышцы на ногах и спине напрягаются и наполняются силой, и подошел к бадье. Зачерпнул ковшом воды – она была ледяной, колючей, настоящей утренней водой из колодца – и одним резким движением выплеснул себе в лицо. Вода хлестнула, забурлила, пробежала холодными струйками по шее и груди. Он встряхнулся, как пес после купания в лесном ручье, сбрасывая капли, и встал напротив зеркала, встречая свое отражение в тусклом стекле. В отражении на него смотрел почти нагой парень лет двадцати с небольшим, чье тело хранило историю его жизни. Невысокий, но отнюдь не малорослый – крепко сбитый, плотный, с широкими, квадратными плечами и развитой, рельефной мускулатурой, которую давали не изнурительные тренировки в пафосном гильдейском зале, а годы ношения тяжелых доспехов, бесконечных подъемов по крутым винтовым лестницам башен и жестоких, липких рукопашных схваток в грязных переулках. Ярко-пшеничный «ежик» коротко остриженных волос торчал во все стороны, непокорный и жизнерадостный. Тело было смугловатым, золотистым – наследие отца-маридца, Кардена, – и украшалось парой старых, уже побледневших, но четких шрамов: один, длинный и тонкий, на ребрах (драка с контрабандистом, вооруженным ножом, три года назад, тот промахнулся на сантиметр), другой, рваный, на левом предплечье (неудачное, глупое падение с обледеневшей лестницы в северной башне). Ярко-зеленые глаза, унаследованные от матери-альмальканки Элианы, смотрели устало, с синевой под собой, но с привычной, натренированной годами пристальной внимательностью. Они были его главным инструментом, сканером, считывающим улицы и лица, и сейчас они обшаривали собственное отражение, выискивая слабости, признаки болезни, следы недавних побоев. Аккуратный, прямой нос с едва заметным изломом посередине и темные, густые бровки дополняли картину лица, в котором не было классической красоты, но была определенная, притягательная выразительность, суровая твердость, отшлифованная годами молчаливого наблюдения и необходимости принимать быстрые, не всегда приятные решения. — Ну, Сэмми, — голос был низким, слегка хрипловатым от сна и утренней сухости в горле. — Ещё денёк. И потом — выходные. Всего один денёк. Ты сможешь? Надеюсь, черт возьми, что сможешь. Сделал глубокий, полный грудью вдох, выдохнул медленно, наблюдая, как пар от дыхания на мгновение затуманил холодное, безразличное стекло зеркала, скрыв его черты. — Наверное, не стоит говорить с самим собой? Странно выглядит со стороны. Хотя кто тут слушает? Повернулся спиной к своему отражению, как бы отворачиваясь от неудобных вопросов, и сделал несколько тяжелых шагов к сундуку. Приоткрыл крышку, которая поддалась с тихим скрипом. Внутри, с характерной для него педантичностью, аккуратно, по стопкам, была разложена одежда: серая, грубая рубаха из неотбеленного льна, темные, прочные рабочие штаны из плотной ткани, толстый кожаный ремень с простой пряжкой, шерстяные носки, запасные портянки. И сверху, как венец этой будничной коллекции, – аккуратно сложенная, выглаженная форма городского стражника: темно-синий, почти черный камзол с двумя рядами тусклых медных пуговиц и выцветшей от солнца и дождей на левом плече эмблемой Ирсана (перекрещенные ключ и якорь, символы торговли и надежды). Запахло кожей, горьковатым ладаном, которым пропитывали ткань от моли, и легкой, сырой прохладой, вечно живущей в старых деревянных ящиках. Первой, ленивой мыслью было: «Стоит все это постирать на выходных. Хотя бы прополоскать хорошенько в реке». Второй – пришла следом, горькой, знакомой усмешкой: «Если эти выходные вообще будут, и если к тому времени тебя не пошлют на ночной дозор или не заставят разбирать драку в порту». Отбросив лишние, бесплодные думы, он начал одеваться, движения его были размеренными, экономичными. Сначала штаны и рубаха, грубая ткань неприятно касалась кожи. Потом тяжелые, поношенные, но надежно прошитые, с толстой подошвой сапоги, которые многое повидали на своем веку. Затем, с почти ритуальной тщательностью, он надел форму. Поправил воротник, застегнул пуговицы сверху донизу, проверяя каждую. Из сундука достал поясную сумку из прочной кожи, потрогал, проверил на ощупь: внутри звякнули, перекатываясь, несколько медяков, свисток из бледного дерева, огниво в железной оправе, кусок мела. Пристегнул сумку к ремню. Последним взял небольшой кожаный футляр, в котором лежали запасная тетива для арбалета, маленькая масленка и скребок для чистки. Осмотрел себя в зеркало еще раз, пристально, оценивающе – теперь в отражении смотрел не просто уставший парень, а стражник города Ирсан, один из винтиков его механизма. Почти. Звук тяжелых, подбитых гвоздями сапог разнесся по пустому, еще не проснувшемуся, словно вымершему залу таверны. Звонкий, властный стук эхом отскакивал от темных, закопченных потолочных балок, заглушая лишь размеренное, хриплое посапывание двух местных завсегдатаев, «випивох», дрыхнувших в дальнем углу, завернувшись в свои пропахшие вином плащи, да приглушенные, будничные шумы, доносившиеся из-за занавески кухни – скрип помпы, накачивающей воду, мерный, отбивающий ритм стук ножа по разделочной доске, шипение чего-то на раскаленной сковороде. — Мари! Мне как обычно, и побыстрее, если можно! — Довольно громко, но без крика, буднично, почти механически, как отбарабанивая заученную фразу, произнес Сэм, останавливаясь у стойки, облокотившись на нее согнутой в локте рукой. Из-за занавески, отделявшей кухню, через пару секунд донесся живой, сочный, с легкой, приятной хрипотцой женский голос, в котором чувствовалась и усталость, и неиссякаемая энергия одновременно: —Обожди пяток минут, дорогуша! Чайник только на печку поставила, вода еще не вскипела! Присядь, не пялься как чучело! Ну, обождет. Чего ему, собственно, стоило? Раннее утро, даже первые петухи в соседнем хозяйском дворе только начинали свои пробные, нерешительные переклички, будто проверяя, все ли на месте. Времени – куча, целая бездонная пропасть. Усевшись на высокий, скрипучий табурет у стойки, он привычным движением рукава смахнул на пол крошки и липкие пятна от вчерашних возлияний, потом, слегка зевнув, уставился в пыльное окно. Вид представлял собой классический, хрестоматийный ирсанский переулок: неширокий, кривой, как сломанная кость, вымощенный неровным, вросшим в землю булыжником, с высокими, почти смыкающимися над головой островерхими крышами, создававшими ощущение постоянного полумрака. Не самый грязный (здесь проходил маршрут ночных ассенизаторов, и они хоть как-то старались), но и не самый чистый, конечно. Зато спокойный, глухой. Сейчас он был пуст, как выметенный, освещен косыми, длинными утренними лучами, в которых медленно, словно нехотя, кружилась золотистая пыль. Мысли текли привычным, накатанным, как колея на проселочной дороге, руслом. Ему предстояло плотно подкрепиться и идти на свой пост. Северная башня «Взглядов» была не слишком далеко – десять неспешных пеших минут в горку, мимо рынка. Работа стражника сама по себе не пыльная, хоть и крайне, до одури, до тошноты рутинная. Сэмюэль аус Дорт работал там уже пятый год, и каждый день был похож на предыдущий, как две капли мутной воды. Устроился он туда почти случайно, или, как любил говорить его отец Карден, хитро щурясь, «по воле Удачи-Бродяги, которая иногда заглядывает и в наши края». Помогал отцу в кузнечной лавке «Дорт и Сын», подносил уголь, качал меха, когда заявился буйный, перепивший дешевой горилки клиент – грузчик с верфей, здоровый как бык, которому показалось, что подковы для его старой клячи вышли «кривыми и позорят честь его хозяйства». Сэм, тогда еще долговязый, угловатый подросток, попытался урезонить мужчину словами, получил мощный толчок в грудь, от которого отлетел к стене, и в ответ, вспомнив пару простых, но эффективных приемов, которым учил отец на случай драк, уложил дебошира на лопатки одним точным, отработанным движением, вложив в него всю свою юношескую ярость и обиду. Как раз в этот момент, под звон падающих инструментов, в лавку за своим заказом – парой отточенных до бритвенной остроты секир для своей охраны – зашел сам капитан городской стражи, Рурик по прозвищу Медвежья Лапа. Тот цокнул языком, почесал свою знаменитую, седую, колючую щетину и спросил у Кардена, не отрывая глаз от Сэма: «А парень-то твой, подгулявший, работы ищет? В Страже места свободные есть, народ нынче буйный, неукротимый пошел, нужны крепкие руки». А Сэм как раз искал. Свой заработок. Самостоятельность. Возможность оторваться от кузни и отцовской тени. Относительно честную и, что крайне важно, стабильную работу под эгидой могущественной Гильдии. В Ирсане, где половина заработков была сезонной, связанной с рекой, или откровенно криминальной, а вторая половина – кабальной, в долговой кабале у гильдмейстеров, это было более чем заманчиво. Так все и завертелось, закрутилось, понеслось. Ранние подъемы затемно, долгие, монотонные часы на башне, когда время текло как застывшая смола, ночные патрули по вонючим, темным переулкам, разборки пьяных драк в тавернах, задержания карманников и воришек… К концу первого года вся романтика, весь флер служения и порядка испарились, оставив после себя стойкое, въедливое чувство глубокой усталости и циничное, как старая монета, понимание того, как на самом деле, изнутри, устроен его город, какие шестеренки и пружины скрыты за фасадом порядка. — Держи, милок, с пылу с жару! Не обожгись! С легким, звонким стуком о потемневшую от времени столешницу перед ним приземлилась большая, глубокая глиняная миска. Внутри, соблазнительно дымясь, лежала густая, маслянистая каша из ячменя с щедрыми кусочками темного, зажаренного до хруста и черноты мяса – скорее всего, кролика или дикой птицы, которую Мари умела доставать неизвестно откуда. Пахло дымком, специями – тмином, перцем, чем-то еще терпким и острым, что Мари с гордостью называла «своим фирменным секретом, что она унесет в могилу». Сэм поднял взгляд от миски, уже чувствуя, как слюнки побежали. За стойкой, задорно подбоченясь, стояла сама хозяйка и полновластная повелительница этого заведения – Мари. Пышная, румяная, как сдобная булочка из белой муки, дамочка лет тридцати, в которой жизнь била ключом. Рыжие, огненные, непокорные кудри, выбившиеся из-под простого ситцевого платочка, обрамляли круглое, жизнерадостное, усыпанное веснушками лицо с ямочками на щеках и умными, слишком умными, всевидящими карими глазами. Сейчас эти глаза смотрели на Сэма с выражением, которое он знал слишком хорошо, до тошноты. С выражением «у-меня-есть-к-тебе-важное-делишко-и-ты-не-откажешь». — Спасибо, Мари, выглядит, как всегда, божественно, — сказал он, уже чувствуя, как на душе скребутся мелкие, но цепкие кошки предчувствия. — Но не смотри на меня так. Умоляю. Очередной большой завоз? И надо помочь бедной, хрупкой женщине донесть все эти тяжести до лавки? Опять? Он устало выдохнул, даже не успев взять в руки ложку, предвкушая неизбежное. — Ага, ты как в воду глядишь, смышленый ты мой! — Мари хлопнула себя по бедрам ладонями, отчего раздался мягкий хлопок. — Самый что ни на есть большой завоз, прямиком из самой Вольной Гавани, с корабля! Пряности заморские, мука белая, сахар тростниковый, а может, даже пару бочонков того самого, виноградного вина с Юга привезли. Ты же мне поможешь, а, Сэмми? Ты же мой самый сильный, самый надежный и, главное, самый честный стражник! Без тебя я пропаду, меня эти жулики-торгаши обсчитают и обвешают! Он в очередной раз, уже глубоко, со смыслом вздохнул, но внутри уже смирился, капитулировал без боя. Отказать Мари было делом немыслимым, сродни самоубийству. Не только потому, что она была добрейшей души человеком и для него, одинокого стражника, всегда припасала лучший кусок мяса, самый мягкий хлеб и держала его комнату в относительной чистоте, но и потому, что она была одной из немногих в этом городе, кто относился к нему не как к «мундиру», не как к функции, а как к живому человеку, Сэму, с его проблемами и усталостью. И, что немаловажно, ее неформальная сеть связей, слухов и информаторов в городе была обширнее и эффективнее, чем у половины гильдмастеров, вместе взятых. Перечить Мари значило остаться не только без горячей еды, но и без ушей в городе. — Да, хорошо, помогу, — покорно, как приговоренный, сказал он, опуская голову. — Когда сие великое событие случится? Лицо Мари озарилось победной, сияющей улыбкой, от которой даже в зале стало будто светлее. —Вот и славно, умница! Буду ждать тебя завтра, ровно в обед. Заходи прямо ко мне на кухню, пропустим по стопочке для храбрости, а потом вместе, дружно двинем на рынок. Обещаю, долго не задержимся, только заскочим, заберем и обратно! — Она лукаво подмигнула, но в этом подмигивании, как он прекрасно знал, таилась наглая, откровенная ложь. Поход за покупками с Мари никогда, ни разу в истории не был быстрым; он превращался в многочасовое паломничество по всем рядам, с торгом до хрипоты, проверкой каждой монеты на зуб и долгими беседами со всеми знакомыми торговками. В мыслях Сэм взвыл волком, но вслух лишь крякнул. Его единственный за неделю выходной, день, который он мечтал провести в тишине и покое, чистя амуницию, перечитывая потрепанный сборник баллад, и, возможно, позволив себе пару кружек тихого, темного эля в одиночестве, стремительно, неотвратимо превращался в многочасовой, изнурительный марафон по шумным, галдящим торговым рядам с тяжелыми тюками в обеих руках и ноющими плечами. Придется смириться. Сейчас же он молча, с покорностью философа, достал из внутреннего кармана камзола свою ложку – простую, оловянную, с обкусанной временем и зубами ручкой, – тщательно протер ее краем носового платка и, отбросив все мысли, принялся за еду. Каша была обжигающе горячей, невероятно сытной и, как всегда, на удивление вкусной. На несколько блаженных минут весь мир сузился до размеров глиняной миски, до движения ложки, до простого, животного удовольствия от еды. Солнце тем временем поднялось уже достаточно высоко, разливая по улочкам и переулкам Ирсана не столько тепло (утро было прохладным), сколько яркий, чистый, почти жесткий свет, выхватывающий из теней каждую трещину в стенах, каждую щель между булыжниками. Город просыпался, потягивался, начинал свой день. Шум нарастал медленно, но верно, как прилив: сначала отдельные, сонные голоса, зевающие за скрипом открывающихся ставней, лай собак, сорящихся из-за кости, потом – грохот первых, пустых телег, вывозивших ночной мусор к свалке за городом, крики разносчиков воды, стучащих ведрами, и наконец – полноводный, неумолчный, непрерывный гул базара, достигший своей полной мощи. Торгаши, выкрикивая названия товаров на причудливой смеси Общего наречия, маридского диалекта и бог весть каких еще языков, зазывали первых, сонных покупателей. Группы знакомых переговаривались на углах, обсуждая вчерашние новости, сегодняшние цены на хлеб и муку, самые свежие, невероятные слухи. Жизнь текла бурным, непредсказуемым, совершенно не поддающимся никакому упорядочиванию потоком – типично маридским, хаотичным и живучим потоком. Сэм, уже в полной, боевой амуниции (легкий, но прочный кожаный доспех поверх формы, на широком поясе – дубинка и длинный кинжал в ножнах, за спиной в чехле – разобранный, но готовый к быстрой сборке легкий арбалет), шагал по неровной мостовой, его шаги были твердыми, уверенными. Он двигался автоматически, экономно, походкой человека, который знает, что ему идти далеко, и бережет силы, но при этом его глаза, эти зеленые, внимательные сканеры, постоянно скользили вокруг, отмечая знакомые лица лавочников, подозрительные тени, мелькающие в глубине переулков, слишком громкие, переходящие на крик споры у винной лавки. Его походка была ровной, пружинистой – походкой стражника, привыкшего к долгим патрулям. Уже отсюда, с небольшого подъема, ведущего от рынка к северным кварталам, была прекрасно, как на ладони, видна его цель – Северная башня. Она возвышалась над рыночной площадью и окружающими домами, как суровый каменный палец, немой укор, указующий в бледное небо. Сорок, а то и все пятьдесят футов темного, местами почерневшего от времени и сырости камня, поросшего внизу зеленым мхом и серебристыми лишайниками. На самом верху – узкая, открытая со всех сторон смотровая площадка под остроконечной, шиферной крышей, похожей на колпак. «Башня Взглядов». Место, откуда в ясную погоду можно было видеть и пыльную дорогу на Вольную Гавань, и извилистые, как кишечник, улочки Ирсана, и петлю Серебрянки. Его второй дом за последние пять лет, а иногда, в особенно долгие и одинокие ночные смены, казалось, что и единственный. У входа в маленькую, приземистую пристройку-сторожку у самого подножия башни копошились, переминаясь с ноги на ногу, две знакомые фигуры в таких же синих, но более потертых камзолах. Ночная смена. Руфус и Дик. Первый, Руфус, широкоплечий, бесформенный детина с лицом, изрытым оспинами и шрамами, и вечно мутными, ничего не выражающими глазами, опирался на длинную алебарду и что-то жевал, тупо глядя перед собой. Он был известен на весь гарнизон как классический «пятница», человек, который никогда, ни при каких обстоятельствах не откажется от взятки – будь то бутылка крепчайшей горилки от контрабандиста, желающего провести товар без досмотра, или парочка серебряников от купца, опоздавшего к закрытию ворот. Дик, его напарник, был полной, разительной противоположностью – сухопарый, жилистый, как веревка, с колючим, пронзительным взглядом маленьких глаз-буравчиков и вечно поджатыми, тонкими губами, складывающимися в гримасу недовольства. Сэм был с ним знаком шапочно, отдаленно, но по гарнизону ходили упорные, шепотом передаваемые слухи, что Дик – «ухо» и «глаз» самого капитана Рурика, его личный, верный информатор в рядовом составе, стукач высшей пробы. Сэм уже было автоматически кивнул им в жестком, формальном приветствии, собираясь пройти мимо в сторожку за своим основным оружием и получить короткий, дежурный инструктаж о смене, как вдруг костлявая, но сильная, как тиски, рука легла ему на плечо, останавливая на месте. Это была не лапища Руфуса (тот лишь лениво покосился), а именно цепкая кисть Дика. — Сэмми, дружище! Как дела, как жизнь молодая? — спросил Дик, и его тонкие губы неестественно, механически растянулись в улыбке, обнажив мелкие, желтые зубы. Улыбка была натянутой, фальшивой, как струна, готовая лопнуть, и абсолютно не дотягивалась до глаз, которые оставались холодными, пустыми, оценивающими. Это была маска, дешевая театральная маска, надетная для конкретного дела. Сэм почувствовал холодок под ложечкой. — Да так, ничего, понемногу тянем лямку, — ответил Сэм, с неохотой останавливаясь и поворачиваясь к собеседнику всем корпусом, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — Надо чего, Дик? Или просто поболтать соскучился? — Да уж, чего у тебя нового-то может быть, все одно и то же, — Дик махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой, назойливой мухи, и его улыбка стала еще уже. — Слушай сюда, дело есть. Бери в сторожке свой полный инвентарь и двигай прямиком, без остановок, на склад Гильдмейстра Фарроса. Тот, что на самой северной окраине, у старой, развалившейся мельницы, ты знаешь. Нынче, браток, сброду разного в городе – как блох на бродячей собаке. Все эти искатели приключений, авантюришки, охотники за сокровищами… Говорят, в старых, допотопных руинах за Шепчущим лесом черти чего нашли. Ценного, древнего. Вот и прут со всех щелей, как тараканы на свет. Гильдмейстр наш, Фаррос, беспокоится за свой товар, нервничает. Понял задание? Четко? Первой, мгновенной мыслью было: «Так и знал. Ничего хорошего от Дика ждать не стоит, Сэмми. Никогда не стоило. От него пахнет бедой». Второй – сухой, казенный, вымуштрованный ответ, который сам вырвался из его губ, как будто их двигал кто-то другой: —Понял. На склад Гильдмейстра Фарроса. Охрана объекта. Длительность смены – до вечера или до особого распоряжения. — Именно так, блеск! — Дик похлопал его по плечу уже с поддельной, фальшивой бодростью, и его пальцы впились в мышцы чуть сильнее, чем нужно. — Ступай, не мешкай. День-то начинается, дела горят. И, резко оборвав разговор, Дик развернулся и отошел к зевающему во всю глотку Руфусу, что-то негромко бросив ему через плечо. Сэм, подавив вздох, зашел в сторожку. Внутри пахло затхлостью, потом, пропотевшим деревом скамеек и олифой, которой смазывали алебарды. Помещение было пустым, унылым и грязным: пара массивных сундуков для амуниции, пыльный стенд с дежурными копьями и алебардами, покосившийся шкаф для документов с висящим на скрипучем замке, да самодельный, кривой игральный стол, сколоченный из ящиков и пустых бочек, с нацарапанной на поверхности мелом разметкой для игры в кости. Он молча, тяжелыми шагами подошел к своему персональному, небольшому сундучку (маленькая, но гордая привилегия старожила), откинул крышку. Внутри, на аккуратно постеленном куске войлока, лежали его основные, верные инструменты: хорошо сбалансированная, с набалдашником из свинца дубинка с крепким, просмоленным древком; двадцатизарядный кожанный колчан, туго набитый стальными болтами для арбалета; тяжелый, но надежный, с вмятинами от ударов деревянный щит с потускневшим гербом города; и закрытый фонарь с отражателем. Быстро, почти автоматически, наработанными до бессознательности движениями, он пристегнул колчан к поясу с левой стороны, перекинул через плечо широкий ремень щита, взял в правую руку дубинку, взвесил ее. Арбалет уже был за спиной. Осмотрелся. На стене, на ржавом крюке, висели тяжелые, холодные кандалы – безмолвный символ его власти и обязанностей. Вздохнув, снял и их, прицепив к ремню сзади, где они оттягивали пояс своим весом. «Склад Гильдмейстра Фарроса, — мысленно, еще раз повторил он, как заклинание. — Северная окраина. У старой мельницы, что стоит над высохшей канавой». Это был большой, мрачный каменный сарай, поросший мхом и плесенью, стоящий особняком от всех остальных построек, как прокаженный. По-другому его и не назовешь – утилитарное, лишенное всяких излишеств хранилище товаров, от которого так и веяло холодом, сыростью и забвением. Не самое приятное место для долгой, утомительной службы, особенно в ожидании какого-то мифического, расплывчатого «сброда». Схватив вещи, Сэмюэль аус Дорт вышел из сторожки, кивнул на прощание безучастно смотрящему куда-то в пространство Руфусу, в последний момент, того окликнул Дик и вручил ключ — Держи, не потеряй, отвечать будешь. Сэм только хмыкнул про себя и твердым, решительным шагом направился вглубь города, к северным воротам, которые отсюда были уже видны. Его шаги были размеренными, но в голове, как назойливая муха, уже крутился неприятный, тревожный вопрос: почему именно его, одного из самых опытных, проверенных дневных стражников, снимают с привычного, ответственного поста на башне, с которого открывается лучший обзор, и отправляют в глушь, караулить старый склад какого-то богача? Было ли это простым, случайным стечением обстоятельств, чьей-то сиюминутной прихотью или за этим, за этой рутиной, скрывалось что-то большее, темное и нехорошее? На Мариде, и особенно в Ирсане, где все было переплетено паутиной интересов, настоящие, честные совпадения были редкими, почти мифическими гостями. Пройдя по гулким, почти пустым в этот час улочкам северной окраины, где дома становились все реже, а заборы – все кривее, Сэм наконец достиг цели, и вид ее не внушал ничего, кроме тоски. Склад Гильдмейстра Фарроса не столько стоял, сколько грузно, угрюмо высился на самом отшибе, у самого края неглубокого обрыва над высохшим, заросшим бурьяном руслом старой мельничной канавы. Это было массивное, приземистое, одноэтажное строение из темного, почерневшего от времени, влаги и копоти камня, с высокой, крутой черепичной крышей, на которой гнездились стаи воробьев, беззаботно чирикающих. Окна, узкие и высокие, были наглухо заделаны массивными решетками и деревянными щитами, прибитыми поверх. К нему не примыкало никаких других построек — лишь заросший колючим репейником и чертополохом пустырь да полуразрушенный, печальный каркас самой мельницы, чьи сломанные лопасти, словно кости гигантской, умершей птицы, безвольно, укоризненно торчали в бледное небо. От всего места веяло забвением, тоской и ледяным безразличием. У единственной двери, низкой и широкой, обитой для прочности потрескавшимися железными полосами, на кривом, трехногом табурете сидел страж. Вернее, то, что от стражника в нем осталось. Пожилой, сгорбленный человек в потертой, не первой, и даже не второй свежести стражничьей форме, с седой, всклокоченной, как гнездо, бородой и глазами, мутными, потухшими, как два старых, запыленных стеклышка. Перед ним на перевернутом ящике стояла глиняная кружка, от которой тянуло резким, едким запахом дешевого, самогонного пойла. Это был Фавн, местная достопримечательность и живое, наглядное доказательство того, что в гильдейской страже есть теплые, спокойные места для тех, кого больше никуда не возьмут, кого списали со счетов, но не выгнали из милости. — Смена, дед, — громко, четко сказал Сэм, останавливаясь перед ним и отбрасывая на землю длинную тень. — Пришел тебя сменить. Можешь идти отдыхать. Фавн медленно, с трудом, будто двигая тяжелый, невидимый груз, поднял голову. Взгляд его долго, беспомощно блуждал, прежде чем зацепиться за фигуру Сэма, за его лицо. —А? Кто? Кто пришел? А… Дорт… Молодой Дорт, сын кузнеца. — Голос был хриплым, пропахшим табаком, перегаром и безнадежностью. — Чего приперся в наши… края? Башню свою, с видом, променял на нашу скромную… роскошь? — Он махнул рукой, слабым жестом, в сторону мрачного, безмолвного склада и горько, беззвучно хмыкнул, будто подавился собственным смехом. — Приказ. От Дика, — Сэм не стал вдаваться в подробности, объяснения здесь были лишними. — Иди отдыхай, выспись. Я до вечера, до темноты. — Приказ… — Фавн беззвучно, шевеля бескровными губами, повторил это слово, словно пробуя его на вкус, как незнакомую пищу. Потом медленно, с видимым трудом, хватаясь за стену, поднялся, пошатнулся и едва не упал, но удержался, опершись ладонью о холодный камень. — Ладно… Тут, браток, тишь да гладь, благодать. Никто сюда, к этой развалюхе, и не сунется, не свистнет. Разве что крысы голодные… да призрак старого мельника, что, говорят, когда-то тут повесился от тоски. — Он неуверенно, шаркая ногами, ковыльнул в сторону города, обернулся, и его мутный взгляд на мгновение стал чуть более осмысленным. — А ты, парень, осторожней с призраками этими. Шутки у них, сказывают, плохие, злые. С этими странными, пророческими словами, бормоча что-то невнятное себе под нос, старик поплелся прочь, волоча ноги, оставляя Сэма наедине с «развалюхой», тишиной и наступающими сумерками. Сэм, следуя инстинктам, заложенным пятью годами службы и отцовскими наставлениями, сначала не спеша, тщательно обошел здание кругом, изучая каждую трещину, каждый камень. Никаких примыкающих строений, сараев или навесов не было. Задняя стена, серая и влажная, выходила прямо на обрыв, с которого открывался вид на заросшую канаву и поля за ней. Окна были наглухо заколочены толстыми досками, решетки под ними покрыты толстым, рыжим слоем ржавчины, но целы, не перепилены. Дверь — единственный вход и выход — была тяжелой, дубовой, с массивным висячим замком, болтающимся на толстом железном ухе. Замок, к его удивлению, был новым, хорошо смазанным, и блестел жирным блеском на фоне потрескавшейся, старой древесины. Крыша местами просела, черепица кое-где отсутствовала. Вокруг — ни души, лишь следы полного, абсолютного запустения: битый кирпич, бутылочные осколки, высохший навоз. Достав из кармана холодный, тяжелый ключ, который Дик вручил ему в сторожке со скороговоркой «держи, не потеряй, отвечать будешь», Сэм вставил его в скважину, провернул. Замок щелкнул, громко и сухо. Дверь, подавшись, со скрипом и стоном открылась внутрь, в черноту. Запах ударил в нос сразу, густой, сложный — сырость погреба, вековая пыль, прогорклое льняное масло, прель старых мешковины и что-то сладковато-гнилостное, трупное. Внутри было просторно, темно и холодно, как в каменном склепе. Свет проникал лишь сквозь узкие щели в оконных щитах, рисуя в неподвижном, пыльном воздухе тусклые, мистические световые столбы, в которых кружились мириады пылинок. Помещение, насколько хватало глаз, было забито до самого потолка бессистемными стеллажами и хаотичными штабелями. Сэм чиркнул огнивом, зажег закрытый фонарь. Луч света, робкий и узкий, выхватил из непроглядного мрака безымянные ящики с непонятными, стертыми маркировками, почерневшие бочки, огромные тюки с побуревшей шерстью, груды ржавого металлолома. Никакой системы, логики в расположении не было видно — чистый хаос, склад ненужных или давно забытых вещей. Ни сторожки, ни печки, ни даже намека на какие-либо удобства — только голый камень и пыль. Только в углу, у входа, валялись пустая, вонючая бутыль и смятая, грязная рогожа — немые следы недавнего пребывания Фавна. «Осторожность — второе имя каждого гильдмейстра, — подумал Сэм, садясь на крепкий ящик у самой двери, чтобы контролировать вход. — Но это… это уже похоже на паранойю высшей пробы». Гильдия «Колеса», которую возглавлял старый Фаррос, действительно была доминирующей силой в Ирсане. Они контролировали все перевозки по Серебрянке, владели паромом, доками и половиной складских помещений в порту. Но надо помнить, что это был всего лишь скромный, провинциальный филиал могущественной, трансмаридской Гильдии Колесниц, чьи штаб-квартиры находились в крупных портах вроде Серой Устрицы или самого Аль-Маляка. Для такой махины этот убогий склад на самом отшибе был словно забытый, ненужный карман на старых, потертых штанах. День потянулся невыносимо медленно, растягиваясь, как теплая смола. Часы, отмеряемые лишь медленным, почти незаметным движением солнечных зайчиков по пыльному полу, казались резиновыми, бесконечными. Сэм периодически вставал, проверял периметр, слушал беспечные крики воробьев на крыше, пытался вполголоса разобрать полустертые маркировки на ближайших ящиках (большинство из них были нечитаемы, либо содержали загадочные символы). Рутина здесь была в разы унылее, гнетущее, чем на башне. Там, наверху, хотя бы был обзор, было чувство, пусть и иллюзорное, что ты что-то контролируешь, видишь жизнь города. Здесь же он чувствовал себя пойманной крысой в каменной, холодной ловушке, отрезанной от мира. Солнце, наконец, начало клониться к западу, окрашивая небо сначала в золотые, потом в багровые и глубокие лиловые тона, как синяки. Сумерки сгущались быстро, наступая со стороны леса. В городе, вдалеке, уже зажглись первые, робкие огни в окнах, донесся смутный, приглушенный гул вечерней жизни, смех, крики. Здесь же, на пустыре, воцарилась мертвая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом сухой травы под слабым ветерком да одиноким, печальным уханьем где-то вдали совы. Сэм, стоя у приоткрытой двери, уже всеми силами души мечтал о конце смены, о теплой, пусть и скудной похлебке в таверне и своей жесткой, но такой желанной кровати в «Заплутавшем путнике». И тут, в этой звенящей тишине, он услышал шум. Сначала приглушенный, неясный, словно скребущий, царапающий. Потом – приглушенные, сдавленные голоса, шепот. Затем – осторожные, но четкие шаги по мелкому гравию, хруст веток. Они доносились не со стороны города, куда ушел Фавн, а сбоку, со стороны темного, зловещего каркаса старой мельницы. «Фавн?Неужели вернулся, что-то забыл?» — мелькнула первая, наивная мысль. Но старик вряд ли бы шел так осторожно, крадучись, да и шагов было несколько, как минимум трое-четверо. Сэм мгновенно насторожился, все его чувства обострились, рука сама потянулась к рукояти дубинки, лежащей рядом. Он прислушался, затаив дыхание. Голоса звучали сдержанно, деловито, без паники. Потом послышалось шуршание, скрежет, словно волочили что-то тяжелое, металлическое по земле. И вдруг — новый, чужеродный запах, ворвавшийся в чистый, холодный вечерний воздух. Резкий, едкий, химический запах гари. Не уютный запах дровяного дыма, а именно гари от горящей пакли, дешевого масла, какой-то горючей смеси. Сердце Сэма заколотилось чаще, удары отдавались в висках. Это не было случайностью, ночным бродягой или диким зверем. Он тихо, крадучись, как кошка, двинулся вдоль шершавой стены склада в сторону мельницы, к черному, зияющему пролому в ее кирпичной стене. Спрятавшись в глубокой тени, он заглянул внутрь, затаив дыхание. То, что он увидел при свете уже зажженного и трепещущего факела, заставило кровь стынуть в жилах и похолодеть кончики пальцев. В полуразрушенном, заваленном мусором помещении мельницы, освещенные неровным, пляшущим светом, копошились четыре человека в синих камзолах городской стражи. Один из них, сухопарый и жилистый, с характерной позой, отдавал тихие, но четкие, отрывистые команды, размахивая рукой. Это был Дик. Двое других, крепких парней, с усилием тащили большой, тяжелый глиняный кувшин, от которого и шел тот самый едкий, тошнотворный запах — явно какая-то густая, горючая смесь, вроде смолы или нефти. Четвертый сновал у самой стены, прилаживая что-то, раскладывая пучки сухой соломы. — ...быстрее, черти, шевелитесь! — шипел Дик, и его голос, лишенный привычной фальши, звучал жестко и злобно. — Промажьте хорошенько по нижним балкам, там все сухо как трут, вспыхнет, как порох. Главное — чтобы огонь перекинулся на склад, а эту развалюху (он резким кивком головы указал на стены мельницы) не жалко, сгорит как спичка. — А стражник? Тот, Дорт, что на посту? — спросил один из грузчиков, низкорослый, коренастый парень с перебитым носом. —Фавна-то мы уже упокоили, он на дне канавы с перерезанным горлом валяется, глотку ему вскрыли, как поросенку, — без тени эмоций, будто о погоде, сказал Дик. — А Дорт… Посмотрим. Если ума хватит — присоединится к нам, будет своим. Нет — будет крайним, козлом отпущения. Вместе со всем этим хламом сгорит, и никто даже не заплачет. Рурик сказал четко — любые лишние свидетели нам не нужны. Но сперва предложим. Он не дурак, должен понять, на чью сторону масло помазано и куда ветер дует. Сэм почувствовал, как по спине, под грубой тканью рубахи, пробежал ледяной, липкий пот. Поджог. Хладнокровное убийство старика Фавна. Рурик, их капитан, верховный начальник, стоял за всем этим, дергал за ниточки. Цель стала ясна, как божий день: поджечь склад, уничтожить товары, свалить все на мифических конкурентов или «сброд», получить солидную страховку от Гильдии, убрать неугодного гильдмейстра Фарроса или просто создать повод для зачистки нелояльных. А он, Сэмюэль аус Дорт, был предначертан на роль либо молчаливого соучастника, либо удобного, идеального козла отпущения, на которого спишут все. Он отступил в тень, прижавшись спиной к холодному камню, его мозг лихорадочно, с бешеной скоростью работал, перебирая варианты. Бежать? Поднять тревогу, закричать, засвистеть в свисток? Но кто ему поверит против слова капитана и его верных людей? Его слово против их четверых, и все они в форме. Его сразу объявят сумасшедшим или, что хуже, главным поджигателем. В этот самый момент, прежде чем он успел принять решение, из сгущающейся темноты прямо перед ним, словно из ничего, выросла худая, костлявая фигура. Это был Дик. Он стоял, держа в одной руке горящий, потрескивающий факел, а другой опираясь на эфес уже обнаженного короткого меча. Его лицо в свете пламени казалось вырезанным из желтого воска. —Ну что, Сэмми? Приятель? — тихо, почти ласково, с оттенком насмешки спросил он. — Посмотрел? Понял, наконец, как ветер дует и куда качнулась чаша? Сэм, не выпуская дубинки из сжатой в белой костяшке руки, медленно выпрямился во весь рост, встречая его взгляд. —Понял. Вы поджигаете склад. И убили Фавна. Холодным расчетом. — Старый хрыч был никому не нужен, балласт. Как и этот склад, эта груда хлама. — Дик помахал факелом в сторону темного здания, и тени заплясали на его лице. — А вот ты — нужен. У тебя голова на плечах работает, не как у этих оболтусов. Рурик таких ценит, уважает. Работа, конечно, грязная, не для белоручек, зато платят хорошо, очень хорошо. И своих — защищают, прикрывают. Присоединяйся к нам. Забудь про эту гильдейскую пайку, про эту нищенскую зарплату. Будешь при капитане, как сыр в масле кататься, как кот в сметане. Искушение было. Мгновенная, яркая картинка мелькнула перед внутренним взором: достаток, уважение (или страх) в глазах горожан, возможность не прогибаться под каждым встречным гильдмейстером, власть. Но затем, как холодный душ, всплыло другое: безжизненное, холодное тело Фавна в грязной канаве. Холодные, пустые глаза Дика, в которых не было ничего человеческого. Цинизм, грязь и подлость этого всего. — А если откажусь? — спросил Сэм, и его собственный голос прозвучал удивительно твердо, спокойно, без тени дрожи. Дик вздохнул, как взрослый, уставший от капризов непослушного ребенка. —Тогда будешь, как Фавн. Только тебя еще и виновным во всем объявят, очерним в грязи. Скажем, ты поджег склад, будучи на взятке у конкурентов, а старик Фавн, честный служака, пытался тебя остановить, и ты его прирезал. Удобно, правда? Все сходится, все пазлы складываются. В этот момент один из стражников, копошившихся у мельницы, крикнул, указывая рукой: —Дик! Смотри-ка! — Он указывал на темную, бесформенную груду тряпья у самой стены склада, в тени. При свете факелов стало видно: это было тело Фавна. Старика не оставили в канаве, а перетащили сюда, к самому эпицентру будущего пожара, сделав частью подстроенного уличения. Один из подручных Дика уже щедро поливал его одежду и волосы из того же зловонного кувшина с горючкой, не глядя на лицо мертвеца. Этот вид, эта откровенная, демонстративная, бесчеловечная жестокость, переполнили чашу его терпения до краев. В Сэмюэле, сыне честного, неподкупного кузнеца и беженки, сбежавшей от тирании и казней, что-то глубокое, основополагающее сломалось и встало на место одновременно, выкристаллизовалось в твердое решение. —Нет, — сказал он четко, холодно, отступая на шаг и поднимая дубинку в боевую позицию. — Я не с вами. И никогда не буду. Лицо Дика исказилось гримасой искреннего разочарования и вспыхнувшей, мгновенной злобы. Фальшь исчезла без следа. —Жаль. Очень жаль, Сэмми. Глупый выбор. Братки! — крикнул он, не отводя от Сэма своего змеиного взгляда. Из тени развалин мельницы, отбрасывая длинные, прыгающие тени, вышли трое остальных стражников, вооруженные уже не только мечами, но и дубинками. Они молча, профессионально разошлись, окружая Сэма полукругом, отрезая пути к отступлению в сторону города. Дик отступил на несколько шагов, давая им пространство для действий, но не выпуская из поля зрения. —Живым не обязательно, — бросил он через плечо, и в голосе его зазвучала ледяная командирская твердость. — Главное — чтобы потом опознать можно было по форме и лицу. Чтобы все было чисто. Мгновение застыло в трепещущем, неровном свете факелов, в густеющих сумерках. Запах гари и горючей смеси стал гуще, едкий, черный дымок уже начинал подниматься от пропитанной одежды Фавна, обещая скоро превратиться в адское пламя. Четверо стражников, бывших его коллег по службе, людям, с которыми он дежурил и пил горилку, сжимали оружие, их лица в зыбком, неверном свете казались чужими, искаженными жадностью, страхом и решимостью. Дик, держа факел высоко, стоял чуть поодаль, как режиссер, его взгляд был холодным, расчетливым и беспощадным. Дик не стал ввязываться в рукопашную сразу. Его роль была тактической, руководящей. С мерзкой, хищной ухмылкой он отступил еще на шаг к телу Фавна и резким, почти небрежным движением швырнул горящий факел прямо в лужу горючей жижи, облившей одежду старика и сухое дерево у стены. Сухой, страшный, жирный чпок разорвал тишину, и оранжево-желтое, яростное пламя взметнулось вверх, жадно, с треском поглощая тряпье и сухую древесину. Зловещее, быстро растущее зарево осветило лица нападавших, превратив их в танцующие, демонические маски из света и глубокой тьмы. «К делу, братки! Кончайте его, нечего зевать!» — прошипел Дик, и его голос прозвучал как скрежет железа по камню. Боец номер три, тот самый ловкий, с холодными глазами горца и коротким, широким мечом, рванулся первым, без предупреждения. Он был быстр, проворен, как змея, выбрасывающая жало. Меч просвистел в воздухе, нацеливаясь под ребра Сэму, туда, где кожаный доспех был тоньше, где между пластинами была уязвимая щель. Инстинкт, отточенный годами уличных стычек и тренировок, сработал раньше сознательной мысли. Сэм не стал пытаться скидывать со спины тяжелый щит — на это не было и доли секунды. Вместо этого он резко, всем корпусом развернулся к атакующему, подставив под удар не тело, а древко своей дубинки, которое держал в обеих руках горизонтально, как барьер. Лязг! Сталь со скрежетом ударилась о твердый, просмоленный дуб. Удар был сильным, яростным, от него онемели пальцы, но клинок, к счастью, скользнул в сторону, лишь слегка оцарапав кожу на боку, оставив тонкую, горящую полоску. Боль была острой, но терпимой, знакомой. Проклятие, они действительно хотят меня убить, здесь и сейчас, — пронеслось в голове Сэма, и эта простая, ужасная мысль выжгла остатки сомнений, страха, нерешительности. Теперь это была не служба, не конфликт — это была борьба за выживание, насмерть. Его очередь. Адреналин загудел в ушах, как рой разъяренных пчел, сжимая мир до размеров трех врагов перед ним. Он видел, как коренастый парень с перебитым носом и высокий, долговязый громила начали расходиться по флангам, чтобы взять его в клещи, в классические «клещи». У него были секунды, не больше. Он сделал короткий, резкий, неожиданный выпад вперед, мимо только что атаковавшего мечника, который не успел восстановить равновесие. Его цель — коренастый стражник, который был ближе всего к нему и, казалось, меньше всего ожидал такой дерзкой контратаки. Дубинка Сэма описала короткую, сокрушительную дугу снизу вверх. Удар пришелся точно, по всем канонам, по предплечью противника, в которое тот вкладывал силу для замаха собственной, тяжелой дубиной. Раздался глухой, неприятный, костный хруст, не слишком громкий, но оттого не менее жуткий в ночной тишине. Стражник взревел от дикой, неожиданной боли, его оружие выпало из внезапно ослабевшей, безвольной руки. Он отпрянул, хватаясь за сломанную руку выше запястья, лицо исказила гримаса шока, непонимания и чистой животной ярости. Это был не смертельный удар, но выводящий из строя наверняка, эффективно. Коренастый боец, теперь искалеченный, с лицом, побелевшим от боли, откатился в сторону, выругавшись таким матом, которым мог бы позавидовать матерый контрабандист с верфей. Он выбыл из активной схватки, но не из боя — его ярость искала выхода. Высокий громила, увидев, что стало с его напарником, на мгновение застыл в нерешительности, но потом, с диким, бессмысленным воплем, бросился на Сэма, размахнувшись своей тяжелой, окованной железом дубиной, как молотом. Удар был широким, неуклюжим, но чудовищно мощным, рассчитанным на сокрушение. Сэм едва успел отпрыгнуть назад, почувствовав, как ветер от дубины прошелся по его лицу. Оружие пролетело в сантиметрах от его головы, со свистом рассекая воздух. Положение было отчаянным, критическим. Перед ним — все еще опасный, опытный мечник, оправившийся от неудачи, и разъяренный, сильный великан с дубиной. Сзади — быстро растущий, уже ревущий огонь, который уже начинал перекидываться с тела Фавна на сухие доски обшивки склада, пожирая их с жадным треском. Жар бил в спину, обжигал шею. А где-то в тени, за пределами круга света, стоял Дик, наблюдавший за всем, как хищный паук, готовый в любой момент вступить в схватку. Дик, увидев, что одного из его людей уже вывели из игры, перестал быть просто наблюдателем. «Долгая возня! Кончайте его!» — крикнул он и, выхватив из-за пояса короткий, отточенный метательный нож, швырнул его в сторону Сэма, не целясь особо, но рассчитывая на отвлечение. Лезвие, сверкнув в свете пламени, просвистело в дыму и воздухе. Сэм, все внимание которого было приковано к движению высокого стражника, заметил блеск стали на самой периферии зрения слишком поздно. Он инстинктивно рванулся в сторону, но острое, холодное жало ножа вонзилось ему в левое плечо, чуть выше края кожаного доспеха. Боль, острая, жгучая, пронзила тело, как раскаленный гвоздь. Он кряхнул, стиснув зубы, почувствовав, как по рукаву тут же разлилось теплое, липкое пятно крови. Рана была неглубокой, но болезненной и, что хуже всего, отвлекающей, мешающей движению руки. В этот момент Боец 3 (мечник) вновь атаковал, холодно пользуясь его замешательством и раной. На этот раз удар был хлестким, горизонтальным, молниеносным, направленным прямо в шею, чтобы покончить разом. Сэм, превозмогая острую, дергающую боль в плече, успел присесть, почти упав на одно колено. Клинок со свистом просвистел над его головой, срезав несколько прядей пшеничных волос, которые медленно поплыли вниз, к земле. Он был в ловушке, в капкане. Отступать — прямо в объятия всепожирающего огня. Оставаться на месте — под перекрестными, убийственными удадами. В его груди, где-то глубоко, под сердцем, что-то щелкнуло — не физически, а где-то в глубине духа, воли. Это была не слепая ярость, не отчаяние, а холодная, четкая, отчаянная решимость выжить любой ценой. Он вспомнил слова отца у наковальни, сказанные много лет назад: «Когда тебя зажали в угол, сынок, бей по тому, кто кажется сильнее, кто впереди. Сломай хребет стае, и остальные разбегутся». Сэм не стал отступать. Он, наоборот, сделав вид, что потерял равновесие, вдруг сделал резкий, неожиданный выпад вперед, прямо на мечника, который стоял ближе. Тот, не ожидавший такой наглости от раненого, изможденного человека, инстинктивно отпрянул на шаг, подставляя под удар свою левую ногу. Этого было достаточно. Дубинка Сэма, вложенная в удар всей силой его крепких, налитых адреналином мышц, со всего размаха ударила стражника в бок коленной чашечки. Раздался сухой, отвратительный звук, похожий на то, как ломается толстая, мокрая ветка. Мечник вскрикнул — высоко, пронзительно, почти по-женски — и рухнул на землю, как подкошенный, хватаясь руками за раздробленное, превратившееся в месиво колено. Он выл от невыносимой боли, катаясь по пыльной, холодной земле, не в силах подняться. Двое выведены из строя, и уже серьезно. Но цена за эту победу была высокой, слишком высокой. Пока Сэм наносил удар, Высокий громила наконец нашел свою цель, момент. Его тяжелая, страшная дубина, описав широкую дугу, обрушилась Сэму на спину, чуть ниже лопаток, со всей силой его могучего тела. Удар был оглушительным, сокрушающим. Мир на миг почернел, наполнился искрами и оглушительным звоном в ушах. Сэм рухнул на одно колено, едва удерживаясь сознанием от полного падения. Боль разлилась по спине горячей, невыносимой волной, сдавила легкие. Он почувствовал, как что-то внутри хрустнуло, сместилось, дыхание перехватило, стало невозможным. Это было серьезно, очень серьезно. Он был ранен, измотан до предела, почти окружен бушующим огнем, и враги еще не закончили. На ногах, кроме него, тяжело дышащего, оставались только высокий стражник, злобно усмехающийся в предвкушении конца, и Дик, который теперь медленно, не спеша, с холодным расчетом вытаскивал из ножен свой длинный, боевой меч, лезвие которого блеснуло в огне. Пламя позади них уже вовсю пожирало угол склада, треск и грохот рушащихся балок нарастал, превращаясь в сплошной рев. Жар становился невыносимым, физически ощутимым, как стена. Вдалеке, со стороны города, наконец послышались первые тревожные, перепуганные крики и глухой, набатный звон колокола с башни ратуши — пожар заметили, город начинал просыпаться от ужаса. Дик подошел ближе, его лицо в свете бушующего пожара было похоже на лицо подземного демона, явившегося в мир. —Зря, Сэмми. Очень зря ты так поступил. Теперь и помереть тебе придется позорной, грязной смертью поджигателя и убийцы товарищей. Жаль, мог бы быть полезен. Сэм, опираясь на дубинку, как на костыль, с нечеловеческим усилием воли, скрипя зубами, поднялся на ноги. Каждое движение, каждый вдох отзывался дикой, рвущей болью в спине и плече. Он знал, что еще одного такого удара, как от дубины, он не выдержит, не переживет. Он был на самой грани, на краю пропасти. Но сдаваться было некуда, отступать некуда. Только вперед, сквозь боль, сквозь огонь, сквозь них. Боль в спине была всепоглощающей, тупой, глухой волной, которая накатывала с каждым ударом сердца, угрожая сломать его волю, размыть сознание. В ушах гудело, как в раковине, в глазах плавали темные, плывущие пятна, мир терял четкость. Сэм стоял на одном колене, опираясь на верную дубинку, как на единственный якорь в этом бушующем море боли и огня. Перед ним высилась, колыхаясь в мареве жара, фигура высокого стражника, снова замахивающегося своей страшной, окованной железом дубиной. А чуть дальше, в клубах едкого, черного дыма, вырисовывался четкий силуэт Дика с обнаженным, длинным мечом – хищник, терпеливо ждущий момента для точного, добивающего удара. Мысль о поражении, о том, чтобы сгореть здесь, на этом пустыре, как предатель и поджигатель, в глазах всего города, была горше, невыносимее самой физической боли. Где-то в глубине, под толстыми слоями усталости, страха и отчаяния, зашевелилось, проснулось что-то древнее, упрямое и яростное. Это было не наследство матери-альмальканки с ее железной дисциплиной и выдержкой, а чисто маридское, дикое, доставшееся от отца, от этой земли – животное, неукротимое нежелание сдаваться, цепкая, слепая жажда выжить любой ценой, вопреки всему. «Не сейчас, — прошептал он себе сквозь стиснутые, окровавленные зубы, чувствуя вкус железа на языке. — Еще не сейчас. Не здесь.» И он сделал то, чему учили на самых первых, изнурительных тренировках в страже, но что никогда по-настоящему, всем существом не понимал, пока не оказался один на один со смертью, на самой грани. Он вдохнул. Не просто глоток воздуха, а вобрал в себя все – едкий запах гари, горький вкус крови на губах, холод земли под коленом, всепроникающий жар огня за спиной, звенящую тишину внутри себя перед бурей. И с этим глубоким, полным вдохом он мобилизовал последние, скрытые резервы, тот самый тайный запас выносливости и силы, который есть у каждого, кто часами стоит на посту под дождем, кто преследует преступника через весь город, не чувствуя ног, кто сжимает зубы и делает еще один шаг, когда тело уже кричит, что больше не может. Это был не магический всплеск, а чисто физиологический, предельный рывок организма. Второе дыхание. Ощущение было странным, почти мистическим – не магическим исцелением, а приливом второй, неожиданной волны сил, вырвавшихся из самых глубин. Острая, рвущая боль в спине не исчезла, но отступила, превратившись в терпимое, жгучее, фоновое нытье. Головокружение прошло, муть в глазах рассеялась, мир снова стал четким, детализированным, хотя и окрашенным в багровые тона пожара. В жилы будто влили расплавленный, тяжелый свинец – дающий невероятную, пусть и кратковременную, мощь. Он чувствовал каждую мышцу, каждый нерв, обостренно, до болезненности слышал треск каждого полена в огне и тяжелое, хриплое дыхание своих противников. Он поднялся. Не встал, не поднялся с колен, а именно поднялся – плавно, мощно, как демон из самой преисподней, рожденный в огне и ярости. Его движение было настолько неожиданным, полным скрытой силы и решимости, что высокий стражник инстинктивно отступил на шаг, прервав свой победный замах, и в его глазах мелькнуло недоумение, а затем – тень страха. — Что за чертовщина… — пробормотал он, сжимая дубину еще крепче. В этот самый момент громкий, оглушительный грохот, как удар грома, потряс землю под ногами. Перегретая, почерневшая балка в стене склада не выдержала натиска огня и с страшным треском рухнула внутрь здания, выбросив в ночное небо фонтан ослепительных искр и клубящегося, черного, удушливого дыма. Пламя с новой, удвоенной силой рванулось вверх, осветив всю поляну, мельницу, фигуры людей адским, пульсирующим заревом, отбрасывая длинные, прыгающие тени. Со стороны города послышались уже не отдельные испуганные крики, а нарастающий, мощный гул толпы и четкие, командные, властные окрики – городская стража (настоящая, основная часть, а не эта шайка предателей) и, возможно, люди гильдии уже спешили к месту пожара, к месту преступления. У Дика, в его холодных, расчетливых глазах, мелькнуло быстрое, как вспышка, понимание. Времени больше нет. План рушится, свидетели приближаются. —Кончай его! Немедленно! Быстро! — заорал он, и в его обычно спокойном голосе впервые прозвучала не просто злоба, а настоящая, неконтролируемая тревога, паника. Высокий стражник, подстегнутый этим отчаянным криком начальника, с диким, бессмысленным воплем, заглушаемым ревом огня, бросился на Сэма, наноcя удар дубиной сверху вниз, со всей силой, стремясь размозжить ему череп, покончить раз и навсегда. Но Сэм был уже другим. Он не стал уворачиваться или пытаться блокировать этот сокрушительный удар. Вместо этого он сделал молниеносный, почти самоубийственный шаг внутрь дистанции удара, прямо под опускающуюся, страшную дубину. Это был отчаянный, смертельно опасный прием, на который мог решиться только тот, кто уже смотрел в лицо смерти и принял ее. Дубина с тяжелым свистом пролетела у него за спиной, задев лишь край плаща, который тут же затлел. А Сэм, оказавшись вплотную к громиле, всадил ему в солнечное сплетение не острие, а тяжелый, свинцовый набалдашник своей дубинки, вложив в короткий, взрывной удар всю силу восстановленных мышц, всю ярость и отчаяние. Стражник выгнулся, глаза его полезли на лоб, полные непонимания и шока. Воздух с булькающим, хриплым стоном вырвался из его перехваченных легких. Он рухнул сначала на колени, а потом и навзничь, на спину, бессмысленно, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Он был не мертв, но выведен из боя надолго, возможно, навсегда. Остался только Дик. И бушующее, всепожирающее пламя, которое уже начало окружать их с двух сторон полукругом, отрезая путь к отступлению в сторону мельницы. Жар пек лицо, высушивал глаза, дым ел слизистую, вызывая мучительный кашель. Дик стоял, сжимая меч так, что костяшки пальцев побелели. Его расчетливая холодность, маска, сменилась наконец настоящей, кипящей яростью. План рушился на глазах, с грохотом. Свидетель жив, и более того — победил его людей. Свои люди повержены, валяются на земле. Оставался один, последний выход – лично устранить проблему и попытаться скрыться в хаосе пожара и подходящей толпы. —Иди ко мне, выродок, отщепенец! — прошипел он, принимая низкую, уверенную боевую стойку, меч перед собой. — Покажу, чем опытный боец отличается от твари вроде тебя! Сэм, тяжело, со свистом дыша, повернулся к нему, перехватив дубинку. Оружие в его руке казалось внезапно легким, как перо. Боль была теперь лишь фоном, топливом для ярости. Он понимал – Дик опытнее, старше, вооружен намного лучше (длинный, острый меч против короткой дубинки), и он свеж, не ранен. Но у Сэма было кое-что другое, неосязаемое. Ясность цели. Он знал, что борется за правду, за свою жизнь, против явного зла. И знал, что позади него – только стена огня, отступать некуда. Это знание делало его опасным. Дик не стал ждать, не стал тянуть. Он атаковал первым, мечом, отработанным в десятках, если не сотнях уличных драк и заказных убийств. Удар был не изящным фехтовальным выпадом, а коротким, жестким, практичным уколом в живот — быстро, мерзко, смертельно. Сэм едва успел отбить клинок боковым движением дубинки. Звяк! Сталь со скрежетом ударилась о скрученный, прочный дуб. Дик, не теряя темпа, тут же сменил траекторию, сделав подсечку — не мечом, а ногой, в ботинке с железным носком, стремясь опрокинуть Сэма на раскаленную, покрытую углями землю. Сэм прыгнул назад, почувствовав, как пламя сзади лижет его кафтан, запах паленой кожи и шерсти ударил в нос. Он был в ловушке, в тисках: впереди – смертоносный, опытный клинок, сзади – бушующий, ревущий костер. Треск горящего дерева превратился в сплошной, оглушительный рев, заглушающий все другие звуки. Еще одна балка, уже внутри склада, с глухим, предсмертным стоном рухнула, выбросив в ночное небо новый фонтан искр, осветивший сцену на миг ослепительной вспышкой. Освещение стало судорожным, пульсирующим – яркие, слепящие вспышки сменялись густыми, дымными, почти непроглядными тенями. «Сгоришь, как паршивая крыса!» — прохрипел Дик, пользуясь моментом дезориентации от вспышки. Он сделал резкий, длинный выпад, меч направился прямо в грудь. Сэм инстинктивно отпрыгнул вбок, прямо к груде полусгоревших, дымящихся обломков, которые упали с крыши. Нога наступила на тлеющую, горячую балку, и едкий, густой дым ударил в лицо. Он закашлялся, глаза застилали слезы, мир поплыл. И это был его шанс. Последний. Использовать окружение, превратить врага в союзника. Вместо того чтобы отступать от огня, он, сделав вид, что окончательно ослеп и дезориентирован, рванулся вдоль горящей стены склада, туда, где пламя было особенно яростным, лизало самую крышу, где все было охвачено огнем. Дик, уверенный, что загнал жертву в самый угол, с триумфальной, жестокой усмешкой бросился за ним, как борзая за зайцем. Но Сэм не бежал от огня — он заманивал, вел свою смертельную игру. Он заметил то, что видел еще при первом, утреннем осмотре: старую, полугнилую, но все еще массивную водосточную трубу, прикрученную к самому углу здания толстыми, ржавыми хомутами. Она уже тлела у основания, дымилась. Сэм резко развернулся, спиной к горящей стене, и с силой, на которую только был способен, ударил дубинкой не по Дику, а по этой трубе, прямо в месте ее верхнего крепления к стене. Дубовый, свинцовый набалдашник со всего размаха, с хрустом врезался в ржавый металл и прогнившее дерево. Раздался скрежещущий, металлический хруст. Крепление, источенное ржавчиной и огнем, не выдержало. Тяжелая, раскаленная докрасна в верхней части чугунная труба с оглушительным, страшным грохотом, обрушилась вниз, прямо на то место, где должен был оказаться Дик, если бы он продолжил свое преследование по прямой. Дик увидел падающую на него массу из огня, металла и кирпичей в самый последний момент. Он отпрыгнул назад и в сторону, но не совсем успешно, потеряв грацию. Раскаленный докрасна конец трубы чиркнул по его левой ноге, прожёг сапог, кожу и мясо до кости. Он вскрикнул от дикой, обжигающей боли и отшатнулся, потеряв на мгновение равновесие. Его меч описал в воздухе беспомощную, неуправляемую дугу. Это было все, что нужно Сэму. Он не стал добивать, не стал наносить ответный удар. Целью теперь была не победа в честном бою, а побег, спасение, жизнь. Пока Дик, хромая и корчась от боли, отступал от огненного завала и хватался за обожженную, дымящуюся ногу, Сэм развернулся и побежал. Но не в сторону города — оттуда уже доносились крики и звон алебард приближающихся стражников, это была верная смерть или плен. И не в сторону открытого поля за канавой — там его бы заметили с башен, догнали на лошадях. Он рванул в единственное возможное, оставшееся укрытие — к полуразрушенному, темному каркасу старой мельницы. Пламя еще не добралось до нее полностью, но дым уже густыми клубами валил из окон и дверей. Это был безумный риск, прыжок из огня в полымя, но и единственный шанс, лазейка. Он нырнул в черный, зияющий пролом в кирпичной стене, тот самый, откуда несколько минут назад вышли поджигатели, в самое логово зверя. Внутри было темно, дымно, невыносимо жарко и страшно. Глаза слезились, в легких саднило, каждый вдох был пыткой. Он двигался почти на ощупь, спотыкаясь о груды битого кирпича, полусгнивших досок и неведомого хлама. Сзади, со стороны пылающего склада, сквозь рев огня, раздался яростный, полный ненависти вопль Дика: «Он здесь! В мельнице! Ловите его! Он поджигатель! Убийца!» Голоса других стражников, уже подбежавших к месту пожара, ответили неразборчивыми, перепуганными криками. Начиналась облава, охота на человека. Но теперь у них был законный предлог. Сэм, кашляя и сплевывая черную сажу, пробирался вглубь развалин, к противоположной, дальней стене, где, как он помнил по давним патрулям, должен был быть еще один, запасной выход — к самому обрыву над высохшей канавой. Его раны ныли, каждое движение отзывалось новой волной боли, одышка сжимала грудь железным обручем. Второе дыхание заканчивалось, иссякало, оставляя после себя жестокую, всепоглощающую усталость и обостренную, жгучую боль во всем теле. Он чувствовал, как кровь сочится из раны на плече, пропитывает рукав, становится липкой и холодной. Наконец, он нащупал в темноте деревянную, покосившуюся дверь, почти сгнившую от сырости. Толкнул ее плечом, слабо, потом сильнее. С треском и скрипом она поддалась, открывая вид на крутой, заросший колючим кустарником склон, и темную, глубокую ленту канавы внизу, где текла тонкая струйка воды. Вдалеке, за полями, тускло, как россыпь желтых бусинок, светились огни Ирсана, его дома, его прошлой жизни. Он обернулся на последний раз. Сквозь дыру в стене мельницы, как через рамку картины, было видно, как огромное, багровое зарево пожара рвется в черное небо, освещая суетящиеся, маленькие фигурки людей у склада. Дик, опираясь на одного из своих уцелевших людей, что-то яростно, размахивая руками, кричал, указывая рукой прямо в его сторону, в темноту мельницы. Позади была карьера, иллюзия порядка, жизнь по чужим, грязным правилам. Впереди — темнота, боль, холод и полная, абсолютная неизвестность. Сэмюэль аус Дорт глубоко, больно, с хрипом вдохнул дымный, холодный ночной воздух, и бросился вниз по склону, в объятия ночи, в бегство. Склон был крутым, скользким от прошлогодней гнилой листвы, влажной глины и мелких камней. Сэм не бежал, а почти скатился вниз, цепляясь за выпирающие корни и острые камни, глуша стоны боли, которые рвались из горла. Упав на мягкое, илистое дно канавы, он на мгновение замер, прислушиваясь, затаив дыхание. Сверху, со стороны пожара, неслись крики, команды, но здесь, в глубокой низине, царила глубокая, сырая, почти могильная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом воды где-то впереди и писком ночных насекомых. Запах гниющих растений, тины и сырой земли ударил в нос, странно чистый после дыма и гари. Он был на самой окраине, за пределами даже самых бедных, убогих кварталов. С одной стороны — пылающий, как факел, склад и мельница, с другой — темная, неоформленная масса спящих огородов, сараев и заборов, а за ними, вдали, — темная полоса городской стены с редкими огнями сторожевых башен. Пролезть через главные ворота или даже через калитку ночью, в таком виде, теперь было немыслимо, равно самоубийству. Но он знал этот город, как свои пять пальцев, знал каждую щель, каждый тайный ход. Пять лет патрулей, ночных обходов и засад не прошли даром – он знал Ирсен как свои пять пальцев. В его голове, сквозь боль и усталость, всплыла четкая, детальная карта: чтобы добраться до кузни отца на южной стороне, у Старой Смоляной улицы, нужно было пересечь почти весь Ирсан по диагонали, с северо-запада на юго-восток. Прямой путь через центральные, освещенные улицы — чистое самоубийство, его узнают в первые же минуты. Оставались только задворки, изнанка города: кривые, темные переулки, грязные дворы, узкие проходы между заборами, подвальные лазейки, о которых знают только местные мальчишки, некоторые алкаши, бродячие коты и стражники, закрывающие на них глаза за мелкую, регулярную взятку. Первым делом он стянул с себя пылающий по краям, пропахший дымом и гарью стражничий плащ и швырнул его в черную, стоячую воду канавы, где тот с тихим шипением ушел под воду. Затем содрал и свой камзол с медными пуговицами, бросив его в ту же трясину, оставив на себе только темную, грязную от копоти, сажи и крови рубаху. Дубинку пришлось оставить с тяжелым сердцем — она была слишком узнаваема, стандартная экипировка, и мешала лазать, бесшумно двигаться. Он спрятал ее под нависшим корнем старой ивы, отметив место в памяти. Теперь он был не стражником, а оборванцем, ночным бродягой, одним из многих. Идеальная маскировка для ночного Ирсана. Боль в спине и плече тупо, настойчиво пульсировала, затуманивая сознание, зовя отключиться, забыться. Он заставил себя дышать ровно, глубоко, и оглядеться, сориентироваться. Лунный свет, усиленный заревом пожара, слабо, но освещал местность. Он вспомнил, что эта канава должна выводить к старой, полуразрушенной водоподъемной станции, которую город забросил лет десять назад, когда провели новый водовод. Оттуда, через дыру в фундаменте, можно было попасть в главный канализационный коллектор, а по нему — пройти под самой стеной и вынырнуть уже в самом городе, в самом сердце района Трущобного рынка. Маршрут опасный, грязный, смердящий, но абсолютно скрытный, известный лишь бомжам и отчаянным контрабандистам. Сжав зубы, стиснув боль, он пополз вдоль канавы, стараясь не шуметь, не хлюпать по грязи. Каждое движение давалось с огромным трудом, мышцы ныли, рана на плече саднила. Через несколько минут тяжелого пути он услышал позади себя, сверху, на краю обрыва, голоса и тяжелый топот — поиски, судя по всему, расширялись, спускались вниз. Его теперь искали всерьез. Водоподъемная станция предстала перед ним темным, зловещим, как развалины замка призраков, силуэтом с обвалившейся крышей и пустыми, черными проемами окон. Запах стоячей воды, плесени и чего-то мертвого, разложившегося, стал почти осязаемым, висящим в воздухе. Сэм, помня маршрут, нашел знакомую, полузаваленную кирпичами и мусором дыру в кирпичной кладке у основания. Раздвинув осторожно руками хлам, он протиснулся внутрь, в абсолютную, густую темноту. Замер, давая глазам привыкнуть, и прислушался, затаив дыхание. Где-то вдалеке, в глубине, монотонно капала вода. И было слышно далекое, гулкое эхо шагов и криков — возможно, его преследователи уже осматривали развалины сверху, заглядывали в провалы. Он двинулся дальше, медленно, осторожно, на ощупь, помня страшные рассказы бродяг об ямах-ловушках, обвалах и свалках в этих старых туннелях. Нога нащупала скользкие, шаткие железные ступени, ведущие вниз, в самую преисподнюю. Спустившись, он почувствовал под ногами липкую, зловонную, илистую жижу. Воздух стал густым, спертым, тяжелым и невыносимо вонючим — смесью нечистот, гнили и химикатов. Это был главный коллектор, по которому текла большая часть городских отходов. Лунный свет слабо пробивался сквозь редкие, заросшие решетки сверху, создавая жуткие, движущиеся блики на черной, маслянистой воде, в которой плавали неопознаваемые предметы. Он пошел, прижимаясь к холодной, мокрой кирпичной стене, стараясь идти по узкому, скользкому уступу, а не по самой жиже, в которой таилась неизвестность. Мысли о времени не было — было только движение вперед, одно за другим, преодоление тошнотворного запаха, темноты и нарастающей, свинцовой слабости. Где-то впереди, как он помнил, должен был быть поворот и еще одна, более крутая лестница наверх, ведущая в подвал заброшенного склада специй у самого Трущобного рынка. Внезапно он услышал плеск впереди, справа. Не монотонное капание, а именно движение в потоке, всплеск. Он замер, вжавшись в стену. Из темноты, из-за поворота, на него уставились две пары мелких, красных, не мигающих огоньков. Крысы. Огромные, размером с небольшую кошку, маридские туннельные крысы, привыкшие к этому аду. Они сидели на каком-то выступе, не двигаясь, лишь тихо шипели, почуяв запах крови, свежей крови. Сэм, подавив панику, медленно, не делая резких движений, наклонился, нащупал в липкой жиже полусгнившую доску и с силой швырнул ее в сторону крыс, одновременно издав низкий, угрожающий, животный рык, как делал это не раз, разгоняя стаи бродячих собак на ночных постах. Доска с глухим шлепком упала в воду, забрызгав грязью. Крысы, после мгновения нерешительности, с визгом и писком отступили в темноту, но он знал — они где-то рядом, следят. Сердце бешено, гулко колотилось в груди, отдаваясь болью в ранах. Наконец, он нашел нужный поворот и начал карабкаться по обледенелой, ржавой железной лестнице наверх, в мир людей. Люк наверху был привален чем-то тяжелым, деревянным. Упираясь спиной и здоровым плечом (боль в раненом плече пронзила тело белым, острым огнем), он сдвинул его на несколько сантиметров с тихим скрежетом. В щель хлынул чуть менее вонючий воздух и слабый, оранжевый свет уличных факелов. Он выбрался в пыльный, заваленный хламом и бочками подвал. Через трещину в ставне увидел знакомую, родную и опасную картину: Трущобный рынок ночью. Не то чтобы он спал — здесь просто менялся тип активности, как смена караула. Исчезли честные (относительно) торговцы, появились скупщики краденого, продавцы контрабандной горилки, дешевые проститутки и наемные ножи, предлагающие свои услуги. И, конечно, патрули городской стражи, которые здесь не столько поддерживали порядок, сколько собирали дань с этого полукриминального болота, закрывая глаза на мелкие преступления. Сэм знал, что сейчас его лицо, покрытое сажей, грязью, потом и запекшейся кровью, вряд ли кто-то узнает с первого, беглого взгляда — он был похож на любого другого обитателя ночного дна. Но походка раненого человека, его скованность, нервный, бегающий взгляд могли выдать его с потрохами. Нужно было двигаться уверенно, с походкой местного пропойцы или вора, возвращающегося с «делом», не обращая на себя внимания. Он вытер лицо и руки о менее грязный край рубахи, расправил плечи, подавив стон, и вышел в переулок, сливаясь с тенями. Двигался не спеша, с легкой, покачивающейся, пьяной походкой, но глаза постоянно сканировали окружение. Избегал прямых лучей света от редких фонарей и факелов у таверн. Услышав впереди грубый смех и знакомый звон алебард патруля, свернул в темную, вонючую арку, перелез через низкий, разваливающийся забор чьего-то двора, прошел через него, спугнув спящих кур, и вышел на следующую, параллельную улицу. С каждым шагом, приближающим к дому отца, внутреннее напряжение росло, сжимая горло. Вот он, стараясь не шуметь, миновал харчевню «Три бочки», где обычно собирались извозчики и грузчики, играя в кости. Вот прошел быстрым шагом мимо лавки цирюльника, где ему когда-то, после одной драки с контрабандистом, зашивали рану на ребрах. Вот свернул на Смоляную улицу — темную, тихую, глухую, пахнущую дегтем, углем и старостью. В конце ее, как маяк, тускло светилось одно-единственное окно в первом этаже — окно кухни их дома, окно кузницы отца. Но прежде чем выйти на прямую видимость дома, на открытое пространство, он, следуя инстинкту, затаился в глубокой тени старого, проржавевшего водостока. Он заставил себя остановиться, осмотреться, прислушаться к ночным звукам. И не зря. В противоположном конце улицы, в глубокой, непроглядной тени под широким свесом крыши амбара, замерла, почти растворяясь в темноте, неподвижная фигура в длинном плаще. Слишком неподвижная для ночного прохожего или пьяницы. И очертания плаща, его крой, были до боли знакомы. Стражник. Возможно, здесь уже устроили засаду, караул. Его дом, его последнее пристанище, оказался под наблюдением. Рурик и Дик действовали быстро, без промедления. Они понимали, что он, будучи раненым и загнанным, рано или поздно может попытаться связаться с родными, найти помощь, деньги, убежище. Сэм почувствовал, как холодный, липкий пот выступил на спине, смешиваясь с кровью. Прямой, открытый подход означал верный плен, а затем — смерть или пожизненную каторгу как «убийцы и поджигателя». Нужен был другой путь, хитрый, известный только своим. Он вспомнил: у их дома был крошечный, заросший крапивой и лопухами дворик сзади, куда выходило окно кладовой. А в стене этого дворика, за кучей старых, ржавых подков и металлолома, была потайная, низкая калитка, ведущая в узкий, слепой соседский переулок, тупик. Калитка скрипела ужасно, на всю округу, но если подойти к ней с другой стороны, с переулка… Обойдя целый квартал по еще более грязным, темным и вонючим задворкам, спотыкаясь о мусор, он вышел к этой калитке с «тыла», с внешней стороны. Замок на ней был простым, ржавым, домашним. Сэм, помедлив, достал из потаенного кармана на поясе маленькую, но прочную отвертку (инструмент, всегда бывший с ним со времен ученичества у отца, для мелкого ремонта амуниции) и вставил ее в скважину. Через минуту тихой, сосредоточенной возни, чувствуя пальцами внутренности механизма, он услышал глухой, удовлетворяющий щелчок. Он замер, прислушиваясь. Из-за забора, из дома, доносился знакомый, родной звук — ровный, мощный, как работа парового молота, храп его отца, Кардена. Его сердце сжалось от боли, тоски и вины. Он просунулся в узкую щель и, как тень, бесшумно скользнул в родной, пахнущий углем и домом двор. Он был дома. Но это был уже не безопасный кров, не убежище. Это была временная, опасная ловушка, которую он должен был покинуть навсегда, и сделать это быстро, пока не пришли другие. Двор был тесным, до боли знакомым, родным. В темноте, по памяти, угадывались очертания наковальни под деревянным навесом, аккуратные груды металлолома, бочка с водой для закалки. Воздух пах углем, остывшим металлом, кожей и слабым, упрямым запахом крапивы, которую мать так и не смогла выполоть до конца, как ни старалась. Из единственного окна на первом этаже, прикрытого изнутри ставнями, пробивалась тонкая, золотистая полоска света — в кухне, как всегда, горела ночная лампа, маленький огонек в масле. Элиана всегда оставляла ее, словно ожидая, что кто-то вернется поздно, что дом всегда должен быть готов принять своего хозяина. Сэм крадучись, на цыпочках, подошел к черному ходу — низкой, покосившейся дверце, ведущей прямо в маленькую, темную прихожую у кухни. Ключ от нее он не брал с собой на пост, он всегда висел внутри. Пришлось использовать старый, детский трюк: нащупал под глиняным горшком с засохшим базиликом плоский, холодный камень, а под ним — прохладный металл запасного ключа. Рука дрожала от усталости и напряжения, когда он вставлял его в скважину. Щелчок, когда замок открылся, показался ему оглушительно громким, подобным выстрелу. Он вошел в темную, узкую прихожую, пахнущую кожей, воском, сушеными травами и теплом домашнего очага. Из-за приоткрытой двери кухни доносился тихий, размеренный, убаюкивающий звук — тиканье старых, дорогих настенных часов с маятником, подаренных матери ее отцом, дедом Сэма, в Аль-Маляке, когда-то давно. Этот звук был мелодией его детства, символом порядка и безопасности. Он приоткрыл дверь, замер на пороге. В тусклом, теплом свете масляной лампы за простым кухонным столом сидела его мать, Элиана. Она не спала. Перед ней лежала раскрытая книга в кожаном переплете, но она не читала. Ее тонкие, изящные, белые пальцы (такие неуместно изящные, аристократические для этого дома простого кузнеца) перебирали четки из черного, отполированного дерева — еще одна память о потерянной, далекой родине, о другой жизни. Она была одета в простой, шерстяной домашний халат, и ее темные, гладко зачесанные назад в тугую косу волосы серебрились на висках в мягком свете лампы. Услышав скрип половицы, она подняла голову, и их взгляды встретились в полумраке. Сначала в ее до серости уставших, проницательных, умных глазах отразилось привычное, ежевечернее беспокойство, затем — мгновенное, сметающее все облегчение («Он дома, он цел, он вернулся»), и тут же, почти сразу, сменившееся — леденящий, бездонный ужас. Она увидела все, с первого взгляда: сажу и грязь на лице, рваную, закопченную и темными пятнами окровавленную рубаху, дикий, испуганный, потерянный взгляд в его зеленых, ее глазах, неестественную, скованную болью позу, в которой он замер. — Сэмюэль? — ее голос был тихим, но в нем, как стальная пружина, прозвучала привычная твердость и материнская тревога. Она встала так резко, что стул заскрипел, отодвигаясь. — Что случилось? Ты… ты ранен. Кровь. Он не успел ответить, открыть рот. Из спальни, за стеной, донесся тяжелый топот босых ног и сердитый, сонный, хриплый голос, который он знал с пеленок: —Эли? Кто там? Опять коты шарятся на кухне? Или ветер? В дверном проеме,ведущем из спальни, заполнила собой все пространство массивная, могучая фигура Кардена Дорта. Он был босой, в простых холщовых штанах, его могучая, покрытая шрамами, татуировками и седыми волосами грудь вздымалась от глубокого сна. Сонное, размытое выражение с его лица, лица старого воина и кузнеца, смыло мгновенно, как водой. Карие глаза, похожие на два тлеющих угля, сузились, оценивая ситуацию с профессиональной, мгновенной скоростью человека, повидавшего много. — Папа, — выдохнул Сэм, и в этом одном слове, в этом обращении, прозвучала вся его усталость, боль, отчаяние и надежда. Карден молча, тяжелыми, но быстрыми шагами шагнул вперед, схватил Сэма за плечо (то самое, раненое, Сэм не смог сдержать гримасу боли, и отец это заметил) и втащил его в кухню, тут же, не выпуская, захлопнув дверь в прихожую на задвижку. —Говори. Быстро. Без прикрас, без умолчаний, — приказал он, усаживая сына на стул у стола. Его голос был низким, густым, как гул наковальни под тяжелым молотом. И Сэм говорил. Сбивчиво, сжато, путаясь, но беспощадно честно, глядя в стол. Ночной склад на отшибе. Подготовленный поджог. Убитый, хладнокровно зарезанный старик Фавн. Предложение Дика присоединиться к преступлению. Его отказ. Драка один против четверых. Побег через канаву и вонючий коллектор. Стражник в засаде на их же улице, у их дома. Карден слушал, не перебивая, не двигаясь, его лицо, обычно красное от жара кузни, становилось все мрачнее, землистее, все больше напоминая один из тех гранитных, мшистых валунов, что лежат в русле Серебрянки, неподвижных и вечных. Элиана стояла рядом, прижав длинные, тонкие руки ко рту, ее глаза блестели в свете лампы от непролитых, сдержанных слез. Но она не плакала, не впадала в истерику. Она давно, еще в юности, в Аль-Маляке, научилась не тратить драгоценные силы на слезы. Когда Сэм, закончив, умолк, в маленькой, уютной кухне повисла тягостная, густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием мужчин. Карден тяжело, со свистом вздохнул, как бык. —Рурик. Жадная, продажная сволочь. Я всегда говорил, что у него цена на все, даже на честь и присягу. Но на такое… на убийство своих и поджог… — Он с силой сжал огромный кулак, костяшки побелели, хрустнули. — Они не оставят тебя в покое, сынок. Ты — живой свидетель, ходячая проблема. Для них ты хуже, чем открытый враг. Ты — угроза их благополучию, их грязным схемам. — Я знаю, — хрипло, сухо сказал Сэм, глядя на свои окровавленные руки. — Мне нужно уходить. Сейчас же. Из города, далеко. Элиана наконец отняла руки от лица. Ее лицо было бледным, как мел, но безупречно собранным, решительным. —Они будут искать тебя здесь. Уже ищут, раз поставили караул на улице. Собирай вещи, только самое необходимое, что можно унести. Карден, — она повернулась к мужу, и в ее глазах горел холодный, практичный огонь, — деньги. Все, что есть. И его вещи из сундука наверху, те, что мы хранили. Карден молча кивнул, без лишних слов, и тяжелыми, но быстрыми шагами направился в их спальню, откуда скоро послышался звук открывающегося потайного ящика. Элиана тем временем принялась действовать с пугающей, отлаженной эффективностью, как будто готовилась к этому дню много лет. Она вытащила из чулана походный, дорожный мешок из плотной, промасленной кожи, который Сэм когда-то брал в долгие патрули. —Рубахи теплые, штаны, запасные портянки, — перечисляла она себе под нос, складывая одежду из комода аккуратными свертками. — Плащ. Твой хороший, дорожный, не этот гильдейский тряпьё. — Она достала из большого сундука темно-серый, длинный, потертый плащ с глубоким капюшоном, подбитый тонкой, но теплой овчиной. — Аптечка, бинты, мази. — В мешок полетели маленькие, аккуратные свертки с сушеными травами (тысячелистник, подорожник), чистые бинты из кисеи, баночка с темной, густой мазью на основе дегтя и воска. Все это она хранила для таких вот «случаев», которые всегда возможны на Мариде. Карден вернулся, неся два небольших, но явно тяжелых мешочка. Один — из потрепанной, но прочной кожи. Другой — из плотной, грубой холстины. —Вот, — он протянул Сэму кожаный мешочек. Тот звякнул глухо, но весомо. — Твои сбережения. Все до единой монеты. Сто шестьдесят семь золотых гильдейских, как ты сам и считал в прошлый раз. — Во втором мешочке что-то булькануло при движении. — А это — горилка. Самая крепкая, двойной перегонки. Не для веселья. Для ран — жжет адски, но гной вытянет и червей убьет. И для… сделок, если что. Иногда бутылка лучше слов. Потом Карден, не говоря ни слова, ушел в примыкающую кузницу и через минуту вернулся, неся что-то длинное, завернутое в промасленную, серую ткань. Развернув ткань на столе, он положил перед Сэмом копье. Но не стандартное, грубое стражничье, а другое, особенное. Его древко было темным, почти черным, отполированным до мягкого блеска временем и руками, наконечник — из темной, синей, дамасской стали, с изящными, смертоносными долами и клеймом мастера. Это было оружие не рядового бойца, а мастера, красивое, сбалансированное и страшное в своей эффективности. —Мое старое. «Прощальный привет». Служило верой и правдой в неспокойные времена. Теперь… теперь решай, послужит ли оно тебе. Возьми. Сэм взял копье. Оно идеально, как влитое, легло в его руку, баланс был безупречным, будто продолжением руки. Комок встал в горле, говорить он не мог, только кивнул, сжимая древко. Элиана тем временем закончила собирать мешок, туго затянула ремни. Она подошла к Сэму, взяла его лицо, грязное и окровавленное, в свои холодные, нежные ладони и посмотрела ему прямо в глаза, заглядывая в самую душу. —Ты сделал правильный выбор, сын мой. Единственно возможный для тебя. Не смог бы жить с этим, если бы согласился, стал бы тенью самого себя. Мы… мы гордимся тобой. Помни это. — Голос ее дрогнул лишь на миг, но она взяла себя в руки. — Ты выживешь. Ты сильный. И умный, куда умнее, чем кажешься. Помни все, чему мы тебя учили — и твой отец, и я. И не доверяй никому на этой дороге. Никому. Даже тем, кто говорит сладкие слова и сулит золотые горы. Особенно им. Она наклонилась и быстро, по-альмалькански чопорно, но с невероятной нежностью, поцеловала его в лоб, оставив легкое, прохладное прикосновение. Потом отстегнула с пояса маленький, железный ключ и сунула ему в руку. — От сундука в твоей старой комнате, наверху. Там кое-что лежит для тебя. Иди, возьми. Сэм, кивнув, поднялся, взяв копье, и на цыпочках поднялся наверх, в свою бывшую, детскую комнату, которая теперь служила кладовкой. Все было так, как он оставил, уходя на службу и сняв комнату у Мари, — скромно, бедно, но по-своему уютно. Он открыл сундук у стены тем самым ключом. На самом дне, под стопкой старых детских игрушек (деревянный меч, свистулька) и книг, лежала небольшая, плоская, изящная деревянная шкатулка с инкрустацией. Внутри, на бархатной, темно-синей подкладке, покоилась колода карт. Не простых игральных, а старинных, явно ручной работы, с причудливыми, загадочными изображениями незнакомых ему существ, символов и знаков. И маленький, свернутый в плотную трубочку пергамент, перевязанный шелковой лентой, с надписью на изящном, витиеватом альмальканском: «Судьба — не слепа, сын мой. Она благоволит тому, кто умеет считать ходы и видеть узор». Подарок матери на его шестнадцатилетие, о котором он почти забыл. Он сунул шкатулку в мешок, на самое дно. Когда он спустился вниз, он был уже другим человеком. Не стражником, не сыном, а беглецом, изгоем. В длинном дорожном плаще, с отцовским копьем в руке, тяжелым мешком за спиной и колчаном болтов на поясе. Арбалет он собрал и зарядил, повесив через плечо. Карден тяжело, как кузнечным молотом, положил свою огромную руку ему на здоровое, все еще крепкое плечо. —Путь один — на Вольную Гавань. Там можно затеряться в толпе, найти работу на корабле или в порту, может, даже наняться к какому-нибудь капитану дальнего плавания. Иди по старой, забытой дороге вдоль реки, не по большому тракту. Первую ночь, как бы ни было тяжело, не останавливайся, иди. И если будут догонять… если настигнут… — Он посмотрел на копье в руке сына, и в его глазах вспыхнула старая, боевая ярость. — Ты знаешь, что делать. Ты мой сын. — Прощайте, — прошептал Сэм, понимая всем существом, что, возможно, видит их в последний раз, что возврата нет. — Не прощайся, — отрезал Карден резко, почти грубо. — Не говори так. Говори «до встречи». Мир, тесен, сынок, а дороги имеют свойство пересекатся. Теперь вали. Через подвал, в старый ход. Помнишь, как мы его пробивали? Сэм кивнул, не в силах говорить. Еще в детстве, играя, они с отцом прорыли из погреба под кузницей узкий, скрытый лаз в заброшенный соседский колодец, а оттуда — в старый, засыпанный городской ров. На случай «больших неприятностей», как шутил тогда отец. Шутка стала страшной реальностью. Минуту спустя, простившись последним взглядом, он уже полз по узкому, сырому, пахнущему землей и плесенью туннелю, оставляя позади тихий свет кухонной лампы, мерное тиканье часов и двух людей, молча, плечом к плечу стоявших в темноте и провожавших его в последний, опасный путь. Он выбрался за городскую стену у самого мелководного места русла Серебрянки, там, где ров был давно засыпан строительным мусором и свалкой. Было далеко за полночь, предрассветная тишина окутала землю. Пожар на севере уже затухал, догорал, но над Ирсаном все еще висело зловещее, багровое зарево, клубился черный, жирный дым. Он не оглядывался, не мог. Он пошел на юг, вдоль темной ленты реки, туда, где через три, а то и пять дней тяжелого пути лежала Вольная Гавань — город-легенда, город-призрак, город свободы и порока, который сам был загадкой, вызовом и, возможно, новой, более изощренной ловушкой. Каждый шаг отдавался болью в спине, в плече, в ногах. Адреналин окончательно схлынул, оставив после себя свинцовую, всепоглощающую усталость и ломоту во всем теле, будто его били палками. Он пил горилку отца маленькими, жгучими глотками, чтобы заглушить боль и сбрызгивал плечо для того чтобы продезинфицировать рану, с трудом перевязанную наспех. Жжение было сродни прикосновению каленого железа, но потом, через минуту, стало чуть легче, тупая боль отступила. Он шел всю оставшуюся ночь и весь следующий день, почти не останавливаясь, сбиваясь с ног от усталости, прячась в придорожных кустах и канавах при виде одиноких путников или медленных, скрипучих телег. К вечеру второго дня, когда солнце уже садилось, окрашивая поля в золото, он был уже в двадцати, а то и тридцати милях от Ирсана. Дорога вилась среди невысоких, поросших вереском холмов и редких, темных рощ. Силы были на исходе, ноги подкашивались, в глазах стоял туман. Нужно было найти хоть какое-то укрытие для ночлега, иначе он рухнет прямо на дороге, и его найдут утром либо разбойники, либо патруль. И тогда, в самый момент, когда он уже подыскивал место для привала у старого, полузасохшего дуба, он услышал за спиной, со стороны города, ненавистный, знакомый скрип колес и мерный, усталый топот копыт. Он обернулся, сердце заколотилось в панике, холодный пот выступил на лбу. По дороге, поднимая облако рыжей пыли, медленно, не спеша двигалась тяжелая, крытая потрепанным брезентом повозка, запряженная парой усталых, но еще крепких, рабочих лошадей. На козлах, покачиваясь в такт движению, сидел одинокий возница, маленькая, сгорбленная фигурка. Сэм мгновенно, не раздумывая, спрыгнул с дороги в густые придорожные кусты, схватился за древко копья, прижался к земле. Это могли быть преследователи, переодетые. Или простые разбойники, высматривающие добычу. Или… Повозка, поскрипывая, поравнялась с его укрытием и, к его ужасу, остановилась. Возница, тщедушный, похожий на высохшую гусеницу человечек в потертом, но добротном, дорожном плаще и остроконечной шапке, наклонился с козел, прикрыв глаза от низкого, слепящего солнца ладонью. —Эй, путник! Не прячься, вижу тебя! — крикнул он скрипучим, но громким голосом. — Подвезешься до ближайшей развилки? Вид у тебя, прямо скажем, не слишком свежий и не праздничный. Похоже, ты и день, и ночь от кого-то бежал, и бежал быстро. Или за кем-то гнался? — Его голос был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нем слышалась не угроза, а живое, неподдельное любопытство и… хитрая, цепкая расчетливость. Сэм, всматриваясь из кустов в хищное, умное, как у старой лисы, лицо с колючими глазами-щелочками и вечной усмешкой на тонких губах, понял. Это не стражник и не бандит-громила. Это торгаш. Один из тех, кто колесит по всем дорогам Марида, покупая и продавая что угодно и где угодно, включая информацию, услуги и молчание. Самый опасный, непредсказуемый и в то же время самый полезный тип людей на свете. — Бежал от, — хрипло, через силу, ответил Сэм, не выпуская из рук копья, но и не показываясь из укрытия полностью. — Так и думал, так и думал, — торгаш удовлетворенно кивнул, почесав заросший щетиной подбородок. — Ну, что скажешь? Место в повозке есть, брезент цел. Довезу с ветерком. Правда, путь мой дальний — аж до самой Гавани, до самых ее вонючих доков. А такие услуги, понимаешь, в нынешние, неспокойные времена… — Он сделал многозначительную, театральную паузу, потер большой и указательный палец друг о друга в универсальном жесте, означающем деньги. — Стоят недешево. Учитывая твой… э… деликатный, скажем так, статус и отсутствие лишних вопросов с моей стороны. Сэм понял, что о каком-либо торге, скидках речи нет и быть не может. Это был ультиматум, предложение, от которого нельзя отказаться, но которое граничило с грабежом. —Сколько? — спросил он, уже чувствуя, как тяжелый, драгоценный мешочек с золотом жжет ему бедро под одеждой. Торгаш ухмыльнулся во весь свой беззубый, в основном, рот, обнажив редкие, желтые, как старый сыр, зубы. —Вижу, ты парень понятливый, смышленый. Люблю таких. Пятьдесят золотых. Авансом, сейчас. И еще десять — по прибытии на место, в Гавани. За мою скромность, молчание и за то, что никого не видел и ни с кем, тем более со стражниками, не разговаривал. Честно? Пятьдесят золотых. Почти треть всех его сбережений, накопленных годами. Грабеж средь бела дня, на пустынной дороге. Но что оставалось? Идти пешком, с незаживающими ранами, по большой дороге, где в любой момент могли нагнать конные патрули из Ирсана с приказом «доставить живым или мертвым»? Или лечь здесь, под этим дубом, и умереть от потери крови, истощения и лихорадки в канаве, как собака? Сэм с глухой, бессильной ненавистью посмотрел на хищную, довольную физиономию торгаша, потом на бесконечную, уходящую за горизонт пыльную дорогу перед собой. Он молча, не говоря ни слова, расстегнул мешочек на поясе, отсчитал пятьдесят тяжелых, теплых от тела золотых монет и, вылезая из кустов, протянул их. Торгаш, которого звали, как он сразу представился, Гензель, ловко, как фокусник, подхватил монеты, быстро, звеня, пересчитал их, сунул в потаенный карман внутри своего просторного плаща. —Садись под навес, приятель. Отдыхай, спи. Добрый старый Гензель довезет тебя в целости и сохранности, как родного. А если будут по дороге вопросы от любопытных… ты — мой глухонемой племянник с севера, везешься на лечение к знахарю в Гавань. Договорились? Молчок? Сэм, не говоря ни слова, лишь кивнув, с последними силами втащил себя, свое копье и мешок в темный, пропахший сеном, дешевой кожей и чем-то кислым, как уксус, кузов повозки. Он рухнул на относительно мягкие тюки, завернулся с головой в плащ с капюшоном и закрыл глаза. Повозка, скрипя и покачиваясь, тронулась с места, лошади зафыркали. Сквозь дремоту, через боль и усталость, он слышал, как торгаш Гензель что-то весело насвистывает, потом начинает рассказывать самому себе, или ему, или просто ветру, бесконечную, витиеватую, явно выдуманную байку о том, как он однажды продал снег суровому норд-хеймскому ярлу, а потом, через год, купил у того же ярла «солнечный луч, запечатанный в хрустальную бутылку, для белых ночей»… Голос его, скрипучий и монотонный, сливался со стуком колес о камни, превращаясь в однородный, убаюкивающий, почти колыбельный гул. Повозка медленно, но верно двигалась на юг, в сторону заходящего солнца, оставляя за спиной дымящиеся развалины прошлой жизни, карьеры, дома Сэмюэля аус Дорта. Впереди, в густеющих, лиловых сумерках, тонула извилистая дорога, ведущая в Вольную Гавань — город, который сам был загадкой, вызовом, мифом и, возможно, новой, более сложной ловушкой. Но сейчас, качаясь на тюках в такт колесам, истекая кровью и силами, он мог позволить себе только одно — не думать. Просто слушать скрип колес, бессмысленные байки хитрого торгаша и тиканье своих собственных часов, отсчитывающих начало чего-то нового и страшного. И пытаться заснуть. Конец Пролога.