Часть 1

Путь до Вольной Гавани занял еще три долгих, выматывающих душу дня, каждый из которых растягивался в сознании Сэма, как теплая смола, медленно капающая с сосновой ветки. Торгаш Гензель, этот хитрый, как лис, и цепкий, как болотная пиявка, человечек, оказался на удивление болтливым собеседником, настоящей сорокой, не умолкавшей с рассвета до поздних сумерек, и столь же жадным до любой, даже самой призрачной выгоды, как лесной троль из старых баек. Но, что было самым неожиданным в этой омерзительной твари, — данное слово он держал с пугающей, педантичной точностью. Он подкармливал Сэма черствыми, как камень, сухарями и жестким, как ремень, вяленым мясом неизвестного происхождения (разумеется, скрупулезно прибавляя стоимость каждой крошки к окончательному счету за «услуги сопровождения и конфиденциальность»), делился мутной водой из своего бурдюка и даже, скрипя зубами, выдал маленький глиняный горшочек с густой, дурно пахнущей мазью, бормоча себе под нос: «На, намажь, щенок, чтобы рана поскорей затянулась и ты не сдох у меня в повозке, испортишь товарный вид». По ночам, когда мир погружался во власть теней и странных шорохов, Сэм спал, вернее, проваливался в тяжелую, тревожную дрему в кузове, под протекающим, пропахшим плесенью брезентом, прислушиваясь сквозь сон к симфонии ночных звуков Марида — протяжным, леденящим душу крикам неведомых тварь в гуще далеких лесов, тоскливому, многослойному вою шакалов, перекликающихся через холмы, и тихому, почти интеллигентному перешептыванию самого ветра, который, казалось, обсуждал на неизвестном языке судьбы всех, кто осмелился путешествовать в темноте. Днем, когда солнце стояло в зените, безжалостно выжигая пыль с дороги, он, полулежа на тюках, наблюдал, как медленно, но неотвратимо менялся пейзаж за бортом его убогого убежища: пологие, поросшие вереском холмы постепенно сходили на нет, сменяясь влажными, плоскими равнинами, воздух становился тяжелым, насыщенным, пахнущим не просто соленой морской свежестью, а сложным, многослойным коктейлем из запаха прелых водорослей, йода, дегтя, далеких, пряных рынков и чего-то гнилостно-сладкого, что несло с собой сам Океан. На исходе третьего дня, когда солнце, огромное и багровое, уже клонилось к зубчатой линии горизонта на западе, дорога, извивавшаяся до этого среди низких дюн, неожиданно резко пошла вверх, взбираясь на высокий, каменистый холм, последний рубеж перед Великой Водой. И когда лошади, тяжело сопя, втащили наконец повозку на вершину, перед ними, затаившими дыхание, открылась панорама, от которой у Сэма, видавшего виды, сердце на мгновение замерло, а затем забилось с новой, тревожной силой. Вольная Гавань раскинулась внизу, в гигантской, почти идеально круглой естественной бухте, будто выдолбленной в каменном теле материка рукой какого-то безумного титана. Ее защищали от ярости океанских штормов высокие, серые, зубчатые скалы, вставшие на страже подобно каменным великанам. Сам город был громадным, многослойным, сложным организмом, выросшим без всякого плана, лишь по воле случая и коммерческой выгоды. У самой воды, у подножия скал, теснились, налезая друг на друга, бесчисленные доки, верфи, причалы и сараи, утыканные бесчисленным лесом мачт и рей — это было похоже на голый, скрюченный зимний лес после ледяного шторма. Выше, по крутым склонам, цепляясь за каждый выступ, карабкались террасами дома — сначала простые, деревянные, почерневшие от времени и соли, затем все более каменные, крепкие, а на самых вершинах холмов высились здания побогаче, увенчанные куполами, острыми шпилями и резными флюгерами. Но было видно и другое, новое, чужеродное. Над многими ключевыми зданиями — над массивной, когда-то пестрой ратушей в центре, над самыми большими складами у главного пирса, над стройными, новыми казармами — развевались не пестрые, выцветшие маридские или гильдейские флаги с их хаотичной геральдикой, а строгие, безупречно белые прямоугольные полотнища. На них сияла золотая, геометрически безупречная символика: стилизованные, перекрещенные циркуль и угольник на лазурном поле — герб Архитекторов Аль-Маляка, знак новой, железной руки на горле города. Но больше всего поражали, даже пугали своим видом городские стены. Старая, хаотичная, «живая» кладка маридской постройки, неровная, обросшая мхом и кустарником, была теперь увенчана ровными, геометрически точными, как по линейке вычерченными зубцами из светлого песчаника. К приземистым, полукруглым старым башням были пристроены новые, стремительные, высокие и стройные, сложенные из светло-серого, чуждого этим местам камня, который явно везли за тысячи миль. Они стояли, холодные и бесстрастные, как суровые, не моргающие стражи, взирающие на город не для защиты от внешней угрозы, а с единственной целью — контроля. Контроля над каждым камнем, каждой улицей, каждой мыслью, что рождалась в головах внизу. — Ну, вот она, красавица наша, ненаглядная, — скрипуче, с неприкрытой горечью произнес Гензель, сплевывая через плечо в пыль дороги. — Только красота-то нынче, заметь, не мягкая и пышная, а… колючая. Острая. Год назад, помнится, в это самое время суток над ней дым стоял коромыслом от сотен жаровен, гомон и гвалт стоял на всю бухту, а по Главной улице пьяные, отчаянные моряки с полудюжины миров орали свои дикие песни, не боясь ни бога, ни черта. А теперь взгляни-ка — тишь да гладь, да благодать божья. Будто город вымер, будто мор по нему прошелся. Он был прав, старый циник. От громадного, кишащего когда-то жизнью города доносился не привычный для Марида оглушительный, хаотичный гул свободной жизни, а ровный, организованный, механический гул — металлический скрежет лебедок в порту, отмеренные, как часы, шаги патрулей, приглушенные, лишенные эмоций голоса, отдающие команды. Не было слышно того самого многоголосия рынка, взрывов искреннего, громового смеха, спонтанных, жарких перепалок, криков уличных зазывал. Была тишина. Упорядоченная, неестественная, давящая тишина. Подъехав ближе к огромным, перестроенным главным воротам, они увидели то, что окончательно выбило почву из-под ног у Сэма. Очередь. Длинную, нескончаемую, медленно ползущую, как гигантская уставшая змея, вереницу из повозок, телег, вьючных животных и пеших людей, которая тянулась к массивным створкам, украшенным теперь теми же циркулем и угольником. Рядом, через специальную, узкую калитку, двигалась другая очередь — для тех, кто прибыл пешком или не имел груза. И здесь, у ворот в Вольную Гавань, царила немыслимая, противоестественная для маридцев дисциплина. Никто не толкался, не пытался пролезть без очереди, проскочить за взятку. Люди стояли молча, уставясь в землю или в спину впередистоящего, лишь изредка в толпе слышался сдержанный, придушенный кашель или краткий, перешепот, мгновенно затихавший при приближении стражи. — Раньше, — ностальгически, с тоской в голосе вздохнул Гензель, занимая место в хвосте бесконечной колонны повозок, — здесь, у ворот, была настоящая жизнь! Давка, драка, торги и взятки стражникам прямо на глазах у всех, обмен новостями, сплетнями, товарами… Теперь же, гляди, — благолепие. Порядок. Стоишь, ждешь, молчишь. И платишь пошлину уже не стражнику прямо в карман, чтоб он глаз закрыл, а в казну самих Архитекторов. По квитанции. С печатью. Представляешь? Весь этот цирк — ради квитанции! Сэм, выглядывая из-под грязного края брезента, чувствовал, как по его позвоночнику пробегает леденящий, тошнотворный холодок глухой, животной тревоги. Это был не тот знакомый, родной хаос, это была Система. Четкая, отлаженная, бездушная. А в системе, как он начинал понимать, беглому стражнику из глухого, провинциального Ирсана, человеку без прошлого и будущего, было куда сложнее затеряться, чем в самом безумном маридском карнавале. Очередь двигалась мучительно медленно, с черепашьей скоростью. Сэм, не сводя глаз со щели, наблюдал за новой, отточенной процедурой досмотра. К каждой повозке, к каждому путнику подходили не привычные разболтанные городские стражники, а двое бойцов нового образца. Но какие это были стражники! Их доспехи — не разношерстное нагромождение кожаных и стальных пластин, а единообразные, полированные до зеркального блеска латные кирасы из синей стали с голубой бархатной отделкой на плечах и груди. Шлемы с опущенными забралами полностью скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз. Движения их были отточенными, синхронными, лишенными малейшей индивидуальности, будто передвигались не люди, а прекрасно смазанные механизмы. Один из пары, видимо старший, проверял документы у возницы, сверяя каждую букву с каким-то списком на вощеной деревянной табличке, которую он держал в руке. Второй, не говоря ни слова, методично, с каменным спокойствием обыскивал повозку. Он не рылся в беспорядке, как это делали ирсанские стражи, а действовал по строгой, видимо, выученной наизусть системе: простукивал молоточком стенки и днище на предмет потайных отделений, проверял тюки и мешки длинным, тонким стальным щупом, заглядывал под сиденье, в самые потаенные уголки. Его взгляд, скользящий из-под узкой прорези забрала, был холодным, всевидящим, абсолютно лишенным человеческого любопытства или усталости. Наконец подошла их очередь. Гензель, этот вечный циник, внезапно преобразился: его сгорбленная спина выпрямилась, на лице расцвела подобострастная, слащавая улыбка, а голос приобрел визгливые, заискивающие нотки. —Доброго здравия, верные слуги порядка и стабильности! Всего самого наилучшего! Вот, извольте, мои скромные бумаги, вот декларация на товар, все, как полагается, честно и прозрачно… Сам понимаете, мелкий торговец, живу тихо, никого не трогаю… Стражник-клерк молча, не глядя на него, взял пергаменты, стал сверять, водя пальцем по строчкам. Второй, со щупом, приблизился к кузову. Его глаза, два блестящих точки в темноте забрала, остановились на Сэме, сидящем среди тюков. —Вылезай. Документы. Сэм, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди и укатиться в придорожную канаву, медленно, стараясь не дергаться, сполз на теплую от солнца землю. Он стоял, вжимаясь в грубую ткань своей дорожной рубахи, стараясь не показывать ни боли в спине, ни страха в глазах, под пронизывающим, безэмоциональным взглядом этого стального человека. Его одежда была поношена, плащ — в грязи и пятнах, лицо — небрит и устало. Он был похож на одного из сотен таких же потерянных душ — беженцев, наемников, искателей приключений, что стекались в Гавань в надежде на новую жизнь или просто на пропитание. — Документы, — повторил стражник ровно ту же фразу, не изменив ни тона, ни громкости, будто говорящая машина. — Он… немой, почтеннейший господин стражник, убогий, — быстро, сыпля словами как горохом, вступил Гензель, щедро посыпая свою речь слащавыми интонациями и уничижительными эпитетами. — И документы у него, несчастного, потерялись в дороге, украли, подлецы! Я его, милости вашей, из жалости мирской на попечение взял. В Гавани, может, к добрым целителям отведу, авось, и речь вернется… А пока — тихий, работящий парень, глазастый! Стражник молча выслушал эту тираду, не проронив ни звука, потом взглянул на своего напарника с табличкой. Тот, закончив сверку, едва заметно, почти не кивнул, возвращая Гензелю его бумаги. —Проходите. Немого зарегистрировать в Бюро Найденных и Потерянных в течение трех дней с момента въезда. Штраф за просрочку — два серебряных в день. Следующий! Их пропустили. Сэм едва поверил своей удаче, этому нелепому, абсурдному спасению. Но облегчение, хлынувшее в грудь, было кратким, как вспышка молнии. Пока они, подгоняемые кнутом Гензеля, проезжали под громадной, мрачной аркой новых ворот, Сэм думал о том что ему делать. Город внутри новых стен оказался еще более поразительным, пугающим своей выверенной, мертвой красотой. Внимание к симметрии и деталям было маниакальным. Главная улица, когда-то, судя по рассказам, кривая, живописная, полная неожиданных поворотов и уютных уголков, теперь была выпрямлена, словно по линейке. Фасады домов побелили известью до ослепительной белизны, а там, где они были разной высоты или ширины, к ним пристроили искусные деревянные или каменные «накладки», фальш-стены, создавая иллюзию ровной, бесконечной линии. Уличные фонари — не старые, кованые, причудливые, а новые, стандартные, — висели на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга, словно бусины на нитке. Даже вывески лавок и таверн были приведены к единому, унылому стандарту: темные деревянные доски с выжженными или вырезанными золотыми буквами одного и того же строгого, не имеющего излишеств шрифта. — Видишь? — тихо, так, чтобы не услышали стоящие неподвижно, как статуи, стражники на перекрестке, сказал Гензель, наклоняясь к нему. — Раньше тут, на этом самом углу, детвора бегала, орала, играла в «щипчики». Игра такая была, простая. Взрослые, лавочники или просто прохожие, специально клали пару медяков на видное, но сложнодоступное место — на карниз, на край колодца, на полку у входа, в полураскрытый карман. А ребятня пыталась стащить монетку, не попасться владельцу. Кто больше собрал, тот и победитель. Никто не злился по-настоящему, все смеялись, подыгрывали. Дети учились ловкости, смекалке, пониманию улицы. Теперь за такое… — он понизил голос до шепота, — теперь это называется «поощрение мелкого воровства и хаотичных моделей поведения». Родителей — крупный штраф и учет в Бюро, детей — на исправительные работы по наведению порядка. Игры теперь другие, утвержденные свыше: «Расставь предметы по линейке в порядке убывания» или «Повтори за инструктором комплекс синхронных движений». Веселуха, правда? Они свернули в узкий, темный, пахнущий рыбой и дегтем переулок, ведущий в сторону порта, туда, где, как обещал Гензель, еще сохранились «дешевые, но не задающие вопросов ночлежки». Здесь, в этих венах города, следы нового порядка были менее явными, но ощущались в самой атмосфере, в воздухе. Люди двигались быстро, суетливо, постоянно оглядываясь через плечо, разговоры велись вполголоса, сжато, без жестов. Смех, если и звучал, то приглушенно, быстро обрываясь, как будто из-за толстой, запертой двери. На лицах читалась не вольная маридская бесшабашность, а усталая осторожность, постоянное ожидание неприятностей. Гензель наконец высадил Сэма у неказистого, покосившегося набок двухэтажного здания с едва читаемой вывеской: «Постоялый двор «У треснувшего колокола». Место выглядело грязным, заброшенным, но, по крайней мере, живым в своем убожестве. —Мы здесь, — констатировал торгаш, останавливая повозку. — Конец нашего совместного путешествия. Остальные десять золотых, как договаривались, если не забыл. Дружба дружбой, а счетчик — врозь. Сэм, стиснув зубы, чувствуя, как ненависть к этому хищному старикашке подступает к горлу, молча отсчитал деньги, последнюю часть своего некогда солидного капитала. Гензель ловко, одним движением, подхватил монеты, сунул в тот же потаенный, вечно ненасытный карман внутри своего просторного плаща и вдруг, глядя куда-то поверх головы Сэма, в серое небо, сказал неожиданно серьезным, даже почти человеческим тоном: —Слушай сюда, парень. Даю тебе совет старого, видавшего виды воробья, который уже и сам не помнит, сколько раз избегал кошачьих лап. Ты тут теперь абсолютно чужой, да еще и, я чую, с длинным, темным хвостом за спиной. Запомни два правила, если хочешь протянуть здесь хоть сколько-нибудь. Первое: делай вид, что ты пустое место, пыль под ногами, тень на стене. Не выделяйся ни ростом, ни голосом, ни взглядом. Второе: если уж выделился, если почувствовал на себе чей-то пристальный, изучающий взгляд — беги. Не оглядывайся, не думай, не пытайся понять. Беги, как будто за тобой гонится сама Смерть с косой. Потому что так оно, скорее всего, и будет. Тут думать некогда. Тут выживают. Он хлопнул Сэма по относительно здоровому плечу,сел на свою повозку и, не сказав больше ни слова, не обернувшись, тронул вожжами, растворившись через минуту в лабиринте таких же грязных, темных улочек. Сэм остался один на пустынной, заваленной мусором площади перед постоялым двором. Ветер гонял по земле обрывки бумаги и шелуху от семечек. Он глубоко, со свистом вдохнул воздух, пахнущий теперь не свободой, а страхом и озоном, и, подтянув потуже ремень своего тощего мешка, зашел в «Треснувший колокол». Внутри было так же темно, грязно и пустынно, как и снаружи. За стойкой, покрытой слоями липкой грязи, сидел сам хозяин — мрачный, угрюмый тип с лицом, похожим на сморщенное, забытое яблоко, и маленькими, свиными глазками, которые оценивающе скользнули по Сэму с ног до головы. Условия были выдвинуты без предисловий: пять серебряников в сутки, еда отдельно и по двойной цене, постояльцев в книгу не регистрировать, вопросы не задавать, шума не устраивать, в комнату посторонних не водить. Сэм, чувствуя, как последние силы покидают его, молча согласился, отсчитал за неделю вперед (последние серебряники из отдельного мешочка) и, получив в ответ тяжелый, ржавый ключ, поднялся по скрипучей, готовой развалиться лестнице в свою каморку под самой крышей. Комната оказалась настоящей конурой: крошечное, заляпанное грязью окошко под потолком, продавленная, кишащая клопами кровать, ветхий табурет и больше ничего. Запах стоял удушливый — смесь плесени, мышей, старого пота и отчаяния. Но это было укрытие. Первое за много дней относительно безопасное место, где можно было выдохнуть, прийти в себя, подумать. Он бросил мешок на пол, сам рухнул на кровать, не обращая внимания на скрип пружин и зудящие укусы, и провалился в черную, бездонную яму беспамятства. Первые два дня он провел, почти не выходя из этой конуры, отлеживаясь и приходил в себя после побега, ран и дороги. Он с огромным трудом, скрипя зубами, сменил старые, пропитанные кровью и гноем повязки, обработал глубокую рану на плече и ушибы на спине (пришлось использовать крепчайшую отцовскую горилку — боль была адской, белой и горячей, он чуть не потерял сознание, но зато воспаления, к его удивлению, не случилось). Он ел скудную, безвкусную похлебку, которую приносил хозяин, и пил теплую, мутную воду из кувшина. Но главное — он изучал город из своего крошечного окна, наблюдая за неумолимым, точным, как часовой механизм, распорядком патрулей новой городской стражи. Они ходили по одним и тем же маршрутам, в одно и то же время, делая остановки в одних и тех же точках. Предсказуемо. Это, как ни странно, давало слабую надежду. В предсказуемости была слабость, была возможность расчета. На третий день, почувствовав, что тело, хотя и ноющее, но больше не подводит, а разум требует действия, он решил наконец разведать обстановку и найти хоть какую-то возможность подзаработать. Его сбережения, и без того скромные, таяли с катастрофической скоростью. Он вышел в район порта, который, как он слышал еще в Ирсане от бывалых моряков, всегда был местом, где можно было найти работу для сильных рук и не задающих вопросов голов — грузчиком, сторожем на складе, или… наемником для неясных, сомнительных дел, не требующих регистрации. Порт, увиденный вблизи, предстал перед ним гигантским, отлаженным, бездушным механизмом, работавшим с пугающей, индустриальной четкостью. Грузы переносились не толпой кричащих, переругивающихся носильщиков в разношерстной одежде, а организованными, безмолвными бригадами в одинаковых синих холщовых куртках с номерами на спине. Надсмотрщики в строгих мундирах с клипбордами в руках методично отмечали что-то, сверяясь с часами. Сэм почувствовал себя лишним, ненужным винтиком, выпавшим из этого отлаженного процесса. Здесь не было места для одиночек, для тех, кто шел против течения. Он зашел в несколько портовых таверн — они были более оживленными, чем заведения в центре, но все равно странно притихшими, словно в них гуляли не живые люди, а их тени. Разговоры о найме, о «делишках» велись не открыто, а шепотом, в самых темных углах, за опущенными головами. И везде, куда он ни обращался, звучали одни и те же требования: бумаги, регистрация в новом «Бюро Трудовых Направлений», справка о благонадежности, рекомендации. У него не было ничего. Он был человеком без имени, без прошлого, без будущего в этом новом мире. Разочарованный, голодный, с гневом копящимся в груди, он купил у уличного торговца, ютившегося в арке, жирный, подозрительного вида пирожок с мясом неизвестного происхождения и, не находя себе места, присел на низкую парапетную стенку у одного из многочисленных каналов, пересекавших город, — остатков старой дренажной системы. Он ел, почти не чувствуя вкуса, наблюдая рассеянным взглядом, как по темной, маслянистой воде канала медленно, с трудом пробирается небольшая лодка, груженная бочками. Лодочник, старый седой маридец с лицом, выветренным морскими штормами до состояния старой кожи, пытался причалить к скользким, полуразрушенным мосткам, но его постоянно сносило слабым, коварным течением. Он ругался себе под нос, боролся с веслом, снова и снова пытаясь зацепиться. Это было неловко, человечно, знакомо… и совершенно неэффективно с точки зрения новой, строгой эффективности. И тут, в этот момент простой человеческой борьбы, он увидел ее. На противоположной стороне канала, у входа в узкую, темную, как пасть, щель между двумя высокими складами, стояла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Одетая в простое, но чистое платье серого цвета, с большой плетеной корзиной в руках. Она выглядела растерянной, даже испуганной, и ее глаза, большие и темные, украдкой, нервно оглядывались по сторонам, выискивая опасность. Потом, убедившись, что синих плащей патруля поблизости нет, она быстрым, ловким, отточенным движением вытащила из корзины небольшую, аккуратную связку сушеной рыбы и, поднявшись на цыпочки, положила ее на выступающий, полуразрушенный кирпич стены, почти под самой крышей, там, где был прикреплен желоб для стока дождевой воды. Место было выбрано идеально — заметное, но труднодоступное. Затем она отошла на пару шагов, сделала вид, что поправляет платок на голове, и замерла в ожидании. Сердце Сэма екнуло. Он замер, забыв о недоеденном пирожке, инстинктивно понимая, что наблюдает за чем-то важным, за чем-то из далекого, почти забытого уже прошлого. Через минуту, будто по сигналу, из той самой темной щели между домами выскочил мальчишка лет девяти-десяти, худой, как щепка, с грязным, перепачканным лицом и не по-детски блестящими, острыми глазами. Он одним взглядом, быстрым, как у ястреба, оценил ситуацию, метнулся к стене и, с невероятной, обезьяньей ловкостью, вскарабкался по неровностям старой кладки и ржавой водосточной трубе, цепляясь пальцами босых ног за малейшие выступы. Через несколько секунд связка рыбы была у него в руках. Он спустился еще быстрее, кивнул девушке (та едва заметно, краем губ, улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько тепла и грусти) и, прижав добычу к груди, скрылся в темноте переулка. Сэм замер, не в силах отвести взгляд. Он только что видел отголосок старой, вольной, живой жизни Марида, ту самую игру «щипчики» в действии. В этом простом, молчаливом, почти ритуальном акте неповиновения, помощи, солидарности теплился дух того мира, из которого он пришел, который сгорел в огне ирсанского склада. Он невольно, сам того не замечая, улыбнулся. Короткая, искренняя улыбка облегчения, что не все еще потеряно, что дух сопротивления жив где-то в этих каменных стенах. И эта улыбка, это мгновение слабости, стало его роковой ошибкой. Он не заметил, не уловил вовремя, как из-за дальнего угла улицы, из-под темной арки, вышли двое. Не портовых надзирателей в холщовых куртках, а именно городской стражи нового образца, в их синих плащах поверх полированных лат. Они шли ровным, неспешным шагом, их головы поворачивались синхронно, а взгляды, скользящие из-под забрал, методично, без эмоций осматривали улицу, каждую щель, каждого человека. И один из них — тот, что был слева, — увидел. Сначала девушку с теперь уже пустой корзиной, замершую в неестественной позе. Потом взгляд Сэма, его улыбку, направленную через канал. И, наконец, скрывшуюся в переулке спину мальчишки, в руке которого мелькнул темный предмет. — Вы! Оба! Стой на месте! — раздалась команда, резкая, металлическая, как удар хлыста по воздуху. Девушка вздрогнула всем телом и замерла, как кролик, загипнотизированный взглядом удава, ее лицо побелело. Сэм инстинктивно, по старой привычке, вскочил на ноги, пирожок выпал из рук. Его первая, ясная мысль — бежать. Он был далеко от своего убогого укрытия, без доспехов, но с отцовским копьем, все еще бережно завернутым в плащ. Но он видел, как второй стражник уже достал из-за пояса короткую, костяную свирель и поднес ее ко рту. Один звук — и сигнал тревоги соберет десятки таких же стальных муравьев. — Вы видели акт воровства и не сообщили властям! Соучастие в нарушении имущественных прав и общественного порядка! — крикнул первый стражник, приближаясь быстрыми, размеренными шагами. Его рука легла на эфес длинного, прямого меча. — Оба, руки за голову! На колени! Немедленно! Девушка с тихим, безнадежным всхлипом опустилась на колени, уронив корзину. Сэм стоял, молниеносно оценивая расстояние, варианты, шансы. Бежать к тому переулку, где скрылся мальчишка? Но там мог быть тупик, ловушка. Атаковать здесь, сейчас? Двое против одного, в центре оживленного района, где по свистку сбегутся еще двадцать таких же безликих солдат… Он сделал шаг назад, инстинктивно ища путь к отступлению. И его пятка, скользнув по мокрому мху, наткнулась на неровность, на выбитый временем булыжник мостовой. Он пошатнулся, потерял равновесие, и старая, недолеченная рана в спине резко, жгуче напомнила о себе, вырвав непроизвольный, сдавленный стон. Это мгновение слабости, эта доли секунды решили все. Второй стражник был уже рядом, его дубинка, короткая и тяжелая, описала короткую, неумолимую дугу. Сэм попытался уклониться, прикрыться, но его тело, ослабленное болезнью, дорогой и болью, не послушалось, откликнулось с запозданием. Удар пришелся по предплечью, которым он инстинктивно прикрыл голову. Кость, к счастью, не сломалась, но рука онемела до локтя от дикой, пронизывающей боли. Он рухнул на одно колено, мир поплыл перед глазами. В следующее мгновение его руки были грубо, профессионально скручены за спину, и холодное, неумолимое железо наручников сомкнулось на его запястьях с четким, финальным щелчком, звуком, который он слышал сотни раз, но никогда — в отношении себя. — Встать, — прозвучал тот же безэмоциональный голос прямо над ухом. Его подняли, держа под руки, как тряпичную куклу. Он видел, как девушку тоже скрутили и подняли. Ее лицо было залито беззвучными слезами, но она молчала, сжав губы, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, в никуда. —Протокол 7-А, — монотонно, как зачитывая инструкцию, продиктовал один из стражников другому, который уже достал свой клипборд и что-то быстро записывал. — Задержание двух лиц по подозрению в соучастии в мелком воровстве, неповиновению законным требованиям патруля и создании помех отправлению правосудия. Описание прилагается. Его обыскали с той же методичной, унизительной тщательностью. Нашли почти пустой кошелек с жалкими остатками золота (конфисковали «как вещественное доказательство возможного корыстного мотива»), сверток с копьем («незарегистрированное холодное оружие, нарушение правил ношения»), колоду карт в шкатулке матери («предметы, способствующие безнравственности, азарту и иррациональному мышлению»). И отвертку. Ту самую, простую, железную отвертку, которую он взял из кузницы отца и использовал, чтобы открыть калитку в родной двор. Стражник покрутил ее в руках, подняв к глазам, будто изучая редкий артефакт, но, не найдя в ней прямого, очевидного злого умысла, с безразличным видом швырнул в общий холщовый мешок с остальными вещами. Так, в наручниках, под конвоем двух безликих стальных фигур, Сэмюэль аус Дорт впервые вступил в самое сердце нового порядка Вольной Гавани. Их повели не в знакомую Сэму по Ирсану вонючую, шумную камеру при городской страже, где всегда можно было договориться, найти знакомого, передать весточку. Их вели через все более чистые, пустые и безликие улицы к новому, массивному зданию из того же светлого, чуждого камня, что использовался для башен. Оно стояло рядом с бывшей ратушей, словно паразит, присосавшийся к старому, еще живому телу. Над высоким, строгим порталом висел тот же неизменный символ — циркуль и угольник, высеченный в камне и позолоченный. Табличка у входа гласила: «Суд Порядка. Офис Стабильности. Приемная для лиц, нарушивших Гармонию». Внутри пахло не потом, страхом и вином, а известкой, холодным камнем, лаком для дерева и чем-то стерильным, лекарственным — запахом абсолютного, бездушного контроля. Их разлучили сразу, без слов. Сэма, толкнув в спину, завели в боковой коридор и бросили в одиночную каменную камеру без окон, с соломой, давно превратившейся в труху, на полу и единственной железной дверью с маленькой решеткой на уровне глаз. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Он просидел там несколько часов, а может, и суток — время в абсолютной темноте текло по-другому, растягивалось и сжималось, — слушая отдаленные, эхом отражающиеся шаги, звон ключей, скрип открывающихся дверей и иногда, очень редко, приглушенные крики или короткие, сдавленные стоны, которые тут же обрывались. Боль в спине и онемевшей руке нарастала, становясь постоянным, ноющим фоном, холод сырого камня проникал сквозь одежду, до самых костей. Наконец, после неопределенно долгого ожидания, дверь открылась. Свет факела, яркий и режущий глаза, ударил в лицо. Двое новых стражников, такие же безликие, взяли его под руки и, не говоря ни слова, повели по длинному, слабо освещенному коридору. Они прошли мимо таких же дверей, мимо комнат, откуда доносился монотонный голос, задающий одни и те же вопросы, и запах страха стал гуще, почти осязаемым. В конце коридора была маленькая, ярко освещенная масляными лампами комната. В центре стоял простой деревянный стол, выскобленный до белизны, и два стула. За столом сидел человек. Это был не стражник и не судья в традиционном, маридском понимании — не грузный, краснолицый мужчина в бархате и мехах. Он был одет в строгую серую сутану из тонкой шерсти, без единого украшения. Его лицо — продолговатое, бледное, почти восковое, с тонкими, бескровными губами, высоким интеллектуальным лбом и глубоко посаженными глазами цвета старого льда — было абсолютно, непроницаемо безэмоциональным. Перед ним на столе, разложенные в идеальном, симметричном порядке, лежали вещи Сэма: кошелек, копье (разобранное на древко и наконечник), колода карт в открытой шкатулке. И на отдельном, чистом листе бумаги лежала его отвертка. — Садись, — сказал человек. Его голос был тихим, ровным, без повышений и понижений, но в нем была такая внутренняя, железная сила и убежденность, что Сэм сел на указанный стул, не думая ослушаться, почти машинально. — Я — Инквизитор Вальтер, слуга Божественного Плана в этом секторе. Ты задержан за нарушение общественного порядка, возможное соучастие в преступлении против собственности и за нахождение в городе без документов. У тебя при себе найдены оружие и предметы, несущие в себе семена хаоса, иррациональности. Объясни свое присутствие и суть этих предметов. Сэм попытался собраться, сжаться внутри себя, как еж. Он начал рассказывать выдуманную, отрепетированную в голове за дни скитаний историю: он — сын кузнеца из дальнего, глухого поселения на севере, приехал в Гавань искать работу, чтобы помочь семье, документы украли в дороге разбойники, копье — подарок отца для защиты в пути, карты… просто семейная реликвия, память. Инквизитор слушал, не перебивая, не двигаясь, лишь его длинные, бледные пальцы время от времени постукивали по ручке гусиного пера, лежащего рядом. Когда Сэм, запнувшись, закончил, Вальтер медленно, как маятник, поднял на него свои ледяные глаза. —Ты лжешь. Неплохо, для твоего уровня образования, но лжешь. Твои руки. Дай взглянуть. — Он не приказывал, он констатировал. Сэм непроизвольно разжал кулаки, лежащие на коленях. — Ладони. Видишь эти мозоли? Старые, загрубевшие — от древкового оружия, от постоянного трения. Но вот эти, свежие, красные — от тетивы арбалета, и расположены они специфически. Ты — стражник. Или был им. Причем не простой городовой, а обученный, возможно, даже специализированный. Откуда? Сэм похолодел изнутри, будто в грудь ему влили ледяной рассол. Этот человек видел не просто руки — он видел историю, профессию, навыки. —Я… служил в охране караванов, на севере, — попытался он вывернуться, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Нет. — Инквизитор отрицательно качнул головой, движение было экономным, точным. — Караванная стража Гильдии Колесниц носит другие мундиры, и мозоли у них распределены иначе — больше от поводьев и седел. Но вот это… — он взял перо и, не вставая, ткнул им в воздух в направлении разложенной на столе рубахи Сэма, — этот светлый квадрат на плече, участок менее выцветшей ткани. Это след от нашивки. От герба. Ирсанский герб — ключ и якорь. Ты — дезертир городской стражи Ирсана. Беглый. Сэм понял, что игра окончательно проиграна. Любая ложь теперь лишь усугубит положение. Молчание, глухая, упрямая стена, стало его единственным оружием, последним бастионом. Он опустил голову, уставившись в идеально отполированную поверхность стола. — Молчание — тоже ответ, и зачастую самый красноречивый, — тихо, без упрека, констатировал Вальтер. — Дезертирство, бегство от обязанностей и присяги — серьезное нарушение установленного порядка, подрыв доверия к системе. Но есть нечто, что интересует меня куда больше. — Он взял со стола отвертку, поднял ее на уровень глаз, повертел в лучах лампы. — Этот инструмент. Зачем он тебе? Ты не плотник, не слесарь, не механик. Ты — стражник, солдат. Но ты взял его с собой, бежав из своего города. Почему? Потому что это не просто инструмент. Это — инструмент взлома. Физического преодоления преград, барьеров, замков. Преград, установленных законом, собственностью, порядком. Твое мышление — мышление человека, который не просто нарушает правила, а ищет способы их обойти, физически преодолеть. Ты — носитель хаоса в самой своей основе. И это, повторюсь, куда опаснее для Гармонии, чем простое воровство или драка. Он аккуратно, снова точно по центру, положил отвертку на лист бумаги и сложил руки перед собой. —Ты пробудешь в камере предварительного содержания до выяснения всех обстоятельств твоего дела. Будет отправлен официальный запрос в Ирсан, в управление городской стражи. Если твои предполагаемые преступления там подтвердятся, а также если будет установлена твоя причастность к другим деяниям… — Он не закончил фразу, но смысл повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. Суд Архитекторов Аль-Маляка, как знал Сэм по слухам, не был милосерден к «носителям хаоса». Исправительные работы на каменоломнях, «терапия», или, в лучшем случае, пожизненное заключение в одной из новых, идеальных тюрем. Сэма вернули в камеру. На этот раз — в другую, чуть больше, все так же без окна, но с решеткой в верхней части двери, через которую падал слабый, мерцающий свет факелов из коридора. Он сидел на холодном камне, обхватив голову руками, чувствуя, как отчаяние, холодное и липкое, заполняет его изнутри. Отвертка. Этот крошечный, незначительный, бытовой инструмент, символ отцовского ремесла, стал его погибелью, ключом, открывшим инквизитору всю его суть. Ирония судьбы была горькой, как полынь. Через несколько бесконечных часов дверь снова открылась, но вошел не инквизитор, а простой тюремщик в простой одежде, с миской жидкой, серой баланды и маленьким куском черного, как уголь, хлеба. —Ешь. Утром, если повезет, перевод в общую камеру ожидания, пока идет сообщение в твой городишко, — пробурчал он, не глядя на Сэма, и вышел, снова захлопнув дверь. Ночь тянулась бесконечно, разрываемая лишь редкими звуками извне. Сэм не спал. Он анализировал каждую трещину в кладке, каждый звук, пытаясь найти слабость, путь к спасению. И тогда, глубокой ночью, он услышал нечто. Где-то далеко, возможно, с улицы, донесся знакомый, почти забытый за эти дни звук — дикий, разнузданный, бесшабашный хохот маридского пьяницы, того самого, старого закала. И почти сразу после него, как по команде, — резкие, металлические окрики стражников, звук быстрых, тяжелых шагов, глухой удар, придушенный стон и затем — наступившая, абсолютная, гнетущая тишина. Порядок был восстановлен. Хаотичный звук был устранен. Сэм сидел в каменном мешке, в подвале нового мира. Мира симметрии, протоколов и инквизиторов, способных увидеть семена хаоса в форме мысли, в простом бытовом предмете. А за толстыми стенами лежал город, который когда-то был Вольной Гаванью, синонимом свободы и беспредела. Теперь он был завоеванной территорией, лабораторией по выращиванию нового, послушного человека. Сэм просидел в каменном мешке еще двое бесконечных, размытых суток. Еда — та же серая баланда и черствый хлеб — подавалась два раза в день через узкий, запирающийся лоток в нижней части двери. Свет из коридора гас и зажигался в строго отмеренное время, обозначая условные «день» и «ночь». Распорядок был безупречным, неумолимым и душераздирающе монотонным. Он слышал, как уводят и приводят других заключенных, слышал сдержанные рыдания, ледяные, методичные вопросы инквизиторов и иногда — короткие, приглушенные крики боли, которые быстро обрывались, будто их кто-то резал ножом. Его самого больше не вызывали. Эта неизвестность, это ожидание приговора в полной тишине и одиночестве, было хуже любой физической пытки. На третий день (он считал по кормежкам), когда он уже начал терять связь с реальностью, дверь открыл не тюремщик с миской, а сам Инквизитор Вальтер в сопровождении все тех же двух безликих стражников. — Встань, — приказал Вальтер тем же ровным тоном. Сэм, с трудом заставляя онемевшие ноги слушаться, поднялся со скрипучей нары, покрытой гнилой соломой. Он попытался встретить его взгляд, но не смог выдержать этой ледяной, аналитической пустоты. В глазах инквизитора не было ни злобы, ни жажды власти, ни садизма — лишь холодный, безличный расчет, и это было страшнее всего. — Запрос в Ирсан еще не получен. Связи с периферийными администрациями… ненадежны, работают с перебоями, — произнес Вальтер, словно констатируя погодные условия или неисправность механизма. — Однако твое пребывание здесь расходует ресурсы — человеческие, временные, материальные. Божественный План не терпит непроизводительных, нерациональных затрат. У тебя есть возможность их компенсировать. Возможность проявить полезность. Сэм молчал, не веря своим ушам, чувствуя, как в застывшем от отчаяния сердце шевельнулась крошечная, слабая надежда. — В городе, несмотря на все наши усилия, остаются элементы, упорно сопротивляющиеся установленному Порядку. Остатки маридской скверны, пережитки хаотического мышления. Они подобны паразитам, глистам: они не атакуют открыто, но подтачивают здоровый организм изнутри, занимаясь деятельностью, подрывающей основы. Контрабанда, уклонение от налогов, распространение запрещенных товаров и, что самое опасное, — идей. Одна из таких групп действует в портовом секторе. Они проносят на корабли, следующие вглубь Марида, товары без уплаты установленных пошлин и, что важнее, без прохождения санитарного и, главное, идеологического контроля. Чаще всего — это так называемые «дистилляты сознания»: алкоголь, одурманивающие травы, еретические тексты, предметы культа, хаотических божков, суеверные амулеты. Все, что размягчает разум, делает его восприимчивым к Хаосу. Вальтер сделал небольшую, рассчитанную паузу, давая словам проникнуть в сознание, как яду. — Ты — человек с улицы. Ты знаешь, как думают такие, как они. Ты сам, по твоей же сути, недавно был одним из них. Твоя задача, в случае твоего согласия: выйти на них. Войти в доверие. Узнать их схему работы, местонахождение основного склада, имена ключевых фигур. В обмен на эту информацию и ваше непосредственное содействие в их задержании… твое дело будет пересмотрено. На весы будут положены твои прошлые проступки и потенциальная полезность для Плана. Возможно, ты даже получишь временные документы и разрешение на проживание в городе. Под нашим наблюдением, разумеется. Это — путь исправления через полезное действие. Это была ловушка. Сэм чувствовал это каждой клеткой своего избитого, уставшего тела. Стать доносчиком, стукачом, агентом для новых хозяев города. Предать таких же, как он, загнанных в угол людей, которые просто пытались выжить и сохранить крупицы старого мира. Но какая была альтернатива? Ждать ответа из Ирсана, где его уже наверняка объявили предателем, поджигателем и убийцей, и быть выданным на расправу или, в лучшем случае, отправленным на «исправительные работы» в каменоломни Аль-Маляка, откуда не возвращался никто? — А если я откажусь? — хрипло, почти неслышно спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух. — Тогда ты продолжишь быть обузой. А обузу, неспособную к переработке в полезный ресурс, рано или поздно утилизируют. В соответствии с принципами рациональности и Планом, — Вальтер произнес это так же бесстрастно, как говорил о погоде или неисправном механизме. — У тебя есть время до завтрашнего утра. Подумай. — Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся, и его ледяной взгляд впился в Сэма. — И еще одно. Девушка. Та, что была задержана с тобой у канала. Ее зовут Лира. Ее судьба также находится в прямой зависимости от твоего решения. Она молода. Ее сознание еще не полностью сформировано, его можно исправить, направить в русло Гармонии. Или… нет. Подумай и об этом. Дверь захлопнулась с тем же финальным щелчком. Сэм остался один в полумраке, раздавленный невыносимой тяжестью выбора. Он ненавидел этот новый порядок, этих людей в их идеальных мундирах и сутанах, этот каменный, бездушный город. Но он хотел жить. Отчаянно, по-звериному хотел жить. И мысль о том, что из-за его принципов или упрямства может пострадать та самая девушка, Лира, которая просто пыталась по-человечески, по-старому накормить голодного ребенка, была невыносима. Она была живым человеком, а не абстрактной «свободой Марида». Она стала заложницей, и его заложницей тоже. Утром, когда дверь открылась и в проеме снова появилась бледная, сухая фигура Вальтера, Сэм, не поднимая глаз с каменного пола, кивнул. Он дал согласие. Его выпустили. Не на свободу, конечно. С него взяли формальную, торжественную клятву на толстом, кожаном переплете Книги Плана (жест, который для Сэма не значил ровным счетом ничего, но который, как он понял по серьезности ритуала, имел огромное, сакральное значение для самих инквизиторов). Выдали временный пропуск на плотном пергаменте с сургучной печатью в виде того же циркуля и угольника — «Лицо, сотрудничающее с Офисом Стабильности. Статус: Временный агент-наблюдатель». Этот документ предписывалось предъявлять по первому требованию любой стражи и категорически запрещалось покидать пределы городских стен. Его вещи, кроме копья (оно осталось «вещественным доказательством») и «еретических» карт, вернули. Кошелек был пуст — все монеты конфисковали «в счет будущих административных расходов». Отвертку, ту самую, положили обратно в его сумку без единого комментария, как будто ее странная значимость была лишь в его воображении. Ему выдали небольшую, строго рассчитанную сумму на «оперативные расходы» и поношенную, но чистую одежду простого портового рабочего: грубую холщовую рубаху, прочные штаны, короткую куртку и кепку. Он должен был слиться с толпой, стать незаметным. Его непосредственным куратором, «опекуном», назначили младшего инквизитора по имени Элиас — молодого, лет двадцати пяти, но уже с глазами, полными фанатичного, не знающего сомнений рвения и постоянной, скрытой подозрительности ко всему, что дышит, движется или мыслит не по утвержденному канону. Именно Элиас, нервный, быстрый в движениях, выдал первое конкретное задание. — По данным наблюдения и агентурных сведений, ими руководит бывший капитан каботажного судна, отставной моряк по кличке «Старый Барн», — говорил Элиас быстро, отрывисто, тыкая длинным, худым пальцем в разные точки карты. — Он знает порт как свои пять пальцев, все тайные ходы, все слепые зоны. Его люди используют для операций старые дренажные туннели под доками, оставшиеся со времен основания города, или перегружают товар с мелких подводных лодок-призраков, так называемых «ныряльщиков», на легальные суда, идущие вверх по реке Артерия. Твоя первоочередная цель: найти вход на их основной склад и, что критически важно, — установить время и место следующей запланированной операции. Мы окружим, возьмем всех на месте, чисто, быстро, без лишнего шума. В соответствии с Планом. Ясно? Сэм кивал, делая вид, что внимательно впитывает каждое слово, а внутри у него все кипело от горечи и бессильной ярости. Он должен был предать таких же, как он, загнанных в угол людей, которые, возможно, были последними хранителями того, что он когда-то считал свободой. Но выбора не было. Пока не было. Выйдя на улицу с новым, жгущим ладонь пропуском в кармане, Сэм впервые за несколько дней по-настоящему, полной грудью вдохнул воздух Вольной Гавани. Он был другим, изменившимся. Раньше, судя по рассказам бывалых, он должен был быть густым, насыщенным, пропитанным запахами морской соли, свежей и гниющей рыбы, жареных каштанов и мяса, дегтя, пряностей, дешевых духов и человеческого пота. Теперь же преобладали запахи свежей краски, известки, вымытого камня, химических очистителей и… чего-то стерильного, лекарственного, напоминавшего больницу. Улицы были чистыми до блеска, до скрипа. Мусор не валялся под ногами, как раньше, а аккуратно, в строго отведенное время, складывался в одинаковые, покрашенные в синий цвет баки, которые потом увозили специальные повозки. Он направился в порт, в район старых, еще маридских доков, носивший когда-то живописное название «Три Сестры». Теперь, согласно новой табличке, это был «Сектор Гармоничного Грузооборота №3». Гигантские склады из темного, мореного дуба и почерневшего камня все еще стояли, но их фасады были частично перестроены, выровнены, а над входами висели стандартные таблички с номерами, регламентами работы и цитатами из Книги Плана. Грузчики в одинаковых синих куртках двигались не хаотичной толпой, а организованными, молчаливыми цепочками под неусыпными взглядами надсмотрщиков с клипбордами, которые отмечали каждое движение. Сэм решил начать с самого простого, с мест, где традиционно собирался народ, связанный с морем, — с таверн. Раньше легендарным местом была таверна «Последний Причал». Он нашел здание по старым ориентирам — массивное, трехэтажное строение из темного, почерневшего от времени и копоти мореного дуба, с резными балками в виде щупалец спрутов, якорей и русалок. Но вывеска была другой, новой. Теперь это называлось «Портовый Ресторан №1 «Гармония». Дверь была открыта, но изнутри не доносилось ни оживленного гомона, ни песен, ни звонких ударов кружек о столешницу. Он, сделав глубокий вдох, зашел. Интерьер изменился до полной, болезненной неузнаваемости. Длинные общие столы, за которыми могли сидеть десятки незнакомцев, заменили на отдельные, аккуратно расставленные квадратные столики ровно на четверых. Стены, когда-то увешанные трофеями, потрепанными картами, засаленными портретами знаменитых капитанов и похабными картинками, были выкрашены в светлый, унылый цвет и украшены… геометрическими орнаментами и портретами серьезных, суровых мужчин в серых сутанах — Архитекторов высших кругов. За стойкой вместо дородной, щедрой на шутки и выпивку хозяйки Мари или ее аналога стоял худощавый, бледный человек в белом, до скрипа чистом фартуке, бесстрастно вытиравший бокалы. Сэм, преодолевая странное чувство неловкости, подошел к стойке. —Эль есть? Темный, покрепче? — спросил он по старой, автоматической привычке. Бармен медленно, как бы нехотя, поднял на него взгляд. —Алкогольные напитки подаются строго с 18:00 до 20:00 по утвержденному прейскуранту, который висит на стене слева от вас. Сейчас время для безалкогольных тонизирующих чаев, свежевыжатых соков и бутилированной артезианской воды. Вам что-нибудь из этого? — Его голос был ровным, вежливым и абсолютно безжизненным. Сэм почувствовал, как его захлестывает волна абсурдного, почти истерического отчаяния. Он с трудом сдержался. —Чай, значит. А… поговорить с кем-нибудь из моряков, капитанов можно? Ищу работу на судне, любую. Бармен нахмурился, и его брови сошлись в тонкую, неодобрительную линию. —Наем рабочей силы на суда, равно как и в портовые службы, осуществляется исключительно через Центральное Бюро Трудовых Направлений на Причальной улице, дом 5. Личные переговоры и частные договоренности на территории заведения не поощряются и являются нарушением трудового кодекса. Вы можете оставить свое письменное резюме у меня, я передам управляющему, и он, в рамках своей компетенции, возможно, рассмотрит его. Сэм понял, что здесь, в этом храме нового порядка, он ничего не узнает, ни с кем не свяжется. Он выпил свой «тонизирующий чай» (безвкусную, теплую, слегка горьковатую жидкость), оставил на стойке пару медяков (бармен даже не взглянул на них) и вышел на улицу, чувствуя себя окончательно выбитым из колеи, чужим в этом вымытом, вылизаном мире. Следующие несколько часов он провел, бесцельно бродя по набережной, наблюдая. Новые правила, железная рука Архитекторов вытеснили старую, хаотичную, но живую жизнь в глубокую тень, но не уничтожили ее полностью. Она теплилась, притаившись, научилась новому языку — языку намеков, условных знаков, мимолетных жестов. Он видел, как старый моряк с татуировками, тщательно скрытыми под рукавами новой робы, незаметно обменялся с грузчиком парой ничего не значащих, на первый взгляд, слов и быстрым, едва уловимым движением передал маленький, плоский сверток. Видел, как уборщик, монотонно метущий мостовую, на секунду замер, увидев на стене едва заметный, нарисованный мелом знак — перевернутый якорь, старинный символ вольной Гавани, — и быстро, но без паники стер его тряпкой, но не прежде, чем кивнуть едва заметно в сторону темного, ничем не примечательного переулка. Язык улиц изменился. Открытое неповиновение, прямой вызов были невозможны и карались мгновенно. Их заменила тихая, упорная саботаж, пассивное сопротивление, тайный обмен. Чтобы понимать этот язык, нужно было быть своим, частью этого подпольного мира. А Сэм был чужаком вдвойне: и для новой власти, за которой он теперь числился, и для старой вольницы, которую он должен был предать. Под вечер, исчерпав почти все варианты, он решил рискнуть. Зайдя в узкий, вонючий, заваленный мусором переулок между двумя огромными складами, где не было глаз надсмотрщиков и патрулей, он остановил одного из грузчиков, который нес на плече огромный, явно тяжелый мешок и двигался не в строю, а своим, немного косолапым, но уверенным шагом. У мужчины было обветренное, небритое лицо и усталые, но острые глаза. —Эй, друг, — тихо, но четко сказал Сэм, выходя ему навстречу. — Не подскажешь, где тут можно… глотнуть чего покрепче этого ихнего чая? Старого, маридского, с душой? Ищу работу, а без разговора за кружку доброго эля ее нынче, я слышал, не найти. Грузчик, коренастый, сильный мужчина, остановился и окинул его медленным, оценивающим, откровенно подозрительным взглядом с ног до головы. —Новенький? Чужая морда. И глаза слишком много видят, слишком много спрашивают. Уши, заметь, слишком чистые для портовой пыли. —Из глубинки, с севера, — соврал Сэм, стараясь выглядеть простоватым. — Ищу работу. А говорят, тут еще есть места, где ценят не бумажки, а умение работать. —Работу ищи в их Бюро, как все, — буркнул грузчик, но не ушел сразу. Его взгляд скользнул по Сэму, задержавшись на слегка неестественной, скованной позе (спина все еще ныла), на поношенной, но не типично портовой одежде, на напряженных руках. — А эль… эль нынче только у Старого Б… — Он вдруг осекся, резко осмотрелся по сторонам, хотя вокруг никого не было, и понизил голос до едва слышного шепота. — Проваливай, парень. Не твое это дело. Не твой уровень. И запомни на будущее, если выживешь: на Треугольном причале после заката рыба гниет быстрее, чем где-либо. Если, конечно, ты ее предварительно не просолил как следует. С этими странными, загадочными словами он резко развернулся и скрылся в темном проеме двери склада, хлопнув ею за собой. Сэм замер, пытаясь осмыслить услышанное. «Старый Б…» Почти наверняка — «Старый Барн», его цель. А «Треугольный причал» и «гниющая рыба»? Это был намек, условный знак, возможно, место встречи или даже пароль. Слова «просолил как следует» могли означать необходимость осторожности, проверки. Весь остаток дня Сэм провел, незаметно изучая порт, особенно его дальние, заброшенные уголки. Он нашел «Треугольный причал» — это был небольшой, старый, полуразрушенный деревянный пирс в самой дальней, запущенной части гавани, куда даже патрули, казалось, заглядывали неохотно. Форма причала и правда напоминала кривой, неправильный треугольник. Место было идеальное для нелегальных дел: его заслоняли высокие, темные склады, подходы к воде были заблокированы грудами мусора и сгнившими лодками. С наступлением сумерек, когда последние лучи солнца скрылись за зубцами скал, а над городом зажглись ровные, не мерцающие огни новых фонарей, Сэм занял позицию на низкой, плоской крыше полуразрушенного сарая с хорошим видом на причал. Он завернулся в свой плащ, стараясь слиться с темнотой, и замер, превратившись в часть пейзажа. Холодный, соленый, резкий ветер с Океана гудел в ушах, забираясь под одежду. Отсюда был виден и сам причал, и темная, маслянистая, слегка волнующаяся вода залива, и, вдалеке, на рейде, — огни кораблей. Некоторые из них были новыми, строгими, с прямыми мачтами и ровными, как по линейке, рядами огней — суда, построенные или переоборудованные по стандартам Аль-Маляка. Другие, стоящие подальше, в тени, выглядели иначе: более приземистые, с причудливыми, несимметричными силуэтами, с потускневшими огнями. Суда «Тихоходов», старой закалки, или те, кто еще не сдался, не подчинился новому порядку. Он пролежал так несколько долгих, холодных часов. Мысли путались, навевая мрачные картины. Он думал о девушке Лире, о том, что с ней сейчас делают в стерильных стенах «Офиса Стабильности». Думал об инквизиторе Вальтере и его ледяной, нечеловеческой логике. Думал об отце и матери в далеком Ирсане, о горящем складе и оскаленном лицемерии Дика. И все время, как наваждение, перед глазами стоял образ этой девушки с корзиной и ее тихой, грустной улыбки мальчишке-воришке. Внезапно, глубокой ночью, его внимание, дремавшее настороженно, привлекло едва заметное движение на воде. От одного из темных, старых судов на отдаленном рейде медленно, почти бесшумно, без огней, отделилась небольшая, низкая лодка. В ней было двое гребцов, работавших веслами синхронно, без суеты. Они направились не к основным, освещенным причалам, а именно в сторону Треугольного, скользя, как тень, по черной воде. Лодка бесшумно причалила к самому краю пирса, в глубокой тени. И почти сразу из темноты, из-за груды бочек и сетей, на причале появились несколько человек — три, может, четыре. Началась быстрая, молчаливая, отлаженная работа: они перегружали с лодки на небольшую, двухколесную тележку какие-то ящики. Работали профессионально, без лишних движений и слов, общаясь лишь жестами. Сэм затаил дыхание, стараясь не шелохнуться. Это была она. Контрабанда. Та самая, о которой говорил Элиас. Его рука непроизвольно потянулась к тому месту на поясе, где обычно висел служебный свисток для вызова подмоги… которого у него не было и быть не могло. Да и вызывать этих стальных солдат он не хотел. Пока не хотел. Он сосредоточился, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Ящиков было шесть, не больше. Они были деревянные, стандартного размера, но на боку одного из них, при тусклом отблеске далекого фонаря, он разглядел выжженное клеймо: стилизованный краб, сжимающий в клешне жемчужину. Знак, который он раньше не видел. Людей было четверо, все в темной, непромокаемой одежде, лица скрыты капюшонами. Один, самый высокий и широкоплечий, похоже, руководил — он стоял чуть в стороне, наблюдая, и в его позе чувствовалась привычная власть. Старый Барн? Вся операция заняла не больше десяти-пятнадцати минут. Тележка, запряженная маленькой, молчаливой пони, скрылась в лабиринте темных складов. Лодка так же бесшумно отчалила и растворилась в ночи. Сэм слез с крыши, его сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. У него была информация. Первая, реальная зацепка. Он нашел их, увидел своими глазами. Теперь перед ним встал главный, мучительный вопрос, на который нужно было найти ответ до утра: предать этих людей новой власти, чтобы спасти свою шкуру и, возможно, незнакомую девушку? Или попытаться… нет, даже не предупредить их (это было бы безумием), а хотя бы понять, кто они, прежде чем совершить последний, непоправимый шаг? Он медленно, крадучись, побрел назад, к своей комнатушке. Город вокруг него спал — или делал вид, что спит. В окнах не было огней, на улицах — ни души, лишь изредка проходил ночной патруль, его шаги отдавались гулко и одиноко. Но Сэм теперь знал, чувствовал кожей, что под этой видимостью мертвого, идеального покоя бурлила другая жизнь. Жизнь сопротивления, контрабанды, старых привычек и новой, смертельно опасной игры, в которую его втянули против воли, сделав пешкой на огромной, чуждой доске. Он подошел к двери своей комнаты, вставил ключ в скважину, и тут его взгляд упал на порог. На темном, грубо отесанном камне лежал маленький, смятый, грязный клочок бумаги, будто его бросили наспех, впопыхах. Сердце Сэма снова замерло. Он оглянулся — коридор был пуст. Наклонился, поднял бумажку, развернул ее дрожащими пальцами. На ней, нацарапанное углем или чем-то похожим, было всего три коротких, страшных слова: «Рыба протухла. Беги. Б.» Предупреждение. От того самого «Старого Барна». Они его вычислили. Раскусили. Они знали, зачем он здесь, кто он такой, или, по крайней мере, догадывались. Возможно, тот самый грузчик был их человеком и доложил о странном новичке с чистыми ушами. А может, у них были свои глаза в самом «Офисе Стабильности». Сэм вжался в дверной косяк, озираясь по сторонам, хотя разумом понимал, что поздно, что если они хотели его взять, они уже сделали бы это. Переулок за окном был пуст, лишь ветер гонял мусор. Но он чувствовал на себе невидимые взгляды из десятка темных, слепых окон. Он был не охотником, каким его видели инквизиторы. Он был мишенью. И для контрабандистов, и для своих новых «хозяев». Он вошел в комнату, запер дверь на задвижку и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В кармане его грубой куртки лежала отвертка — символ его погибели и, может быть, спасения. Рядом, на столе, лежал временный пропуск от Офиса Стабильности — пропуск в ловушку. А в его руке дрожал клочок бумаги с приговором от тех, кого он должен был предать. Записка жгла пальцы, не как раскаленный уголек, а как щепотка сухого льда, оставляя ощущение онемения и леденящей догадки. «Рыба протухла. Беги. Б.» Предупреждение было кристально ясным, почти оскорбительным в своей простоте. Но куда бежать? За высокие, чуждые стены города, где его уже наверняка ждали патрули Аль-Маляка с его описанием, а возможно, и разосланный из Ирсана ордер с печатью «Разыскивается за убийство и поджог»? Оставаться в городе, где его теперь целенаправленно искали и контрабандисты, почуявшие угрозу, и инквизиция, ожидающая результатов, было чистым, беспросветным безумием. Но бежать, не разобравшись, не попытавшись понять правила этой новой, страшной игры, — означало навсегда остаться загнанным зверем, беглецом без цели, обреченным скитаться по дорогам Марида, пока его не настигнет либо меч стражника, либо нож наемного убийцы. В нем, в этой точке предельного отчаяния, заговорило не холодное, приземленное коварство стражника, а глубинное, упрямое здравомыслие кузнеца, сына Кардена. Кузнец знает: если уж тебя зажали между молотом и наковальней, мало просто биться в панике. Нужно видеть форму обоих. Понимать силу удара, твердость поверхности. И искать момент, когда сталь, поддаваясь, приобретает нужный изгиб. Он решил найти «Старого Барна». Не для того, чтобы сдаться с повинной или, наоборот, напасть в слепой ярости. Чтобы посмотреть ему в глаза. Поговорить. Услышать, что скажет человек. Возможно, это был наивный, даже глупый порыв, но это был его выбор, первый сознательный выбор после многих дней бегства. Он знал, что его убогое убежище в «Треснувшем колоколе» может быть под наблюдением. Инквизитор Элиас, с его колючим, недоверчивым взглядом, явно не питал иллюзий насчет лояльности своего нового «агента». Сэм сделал вид, что окончательно выбит из сил: потушил вонючую сальную свечу, повалился на скрипучую кровать и затих. Он пролежал так почти час, прислушиваясь к ночным звукам дома — храпу из соседней комнаты, скрипу половиц под чьими-то тяжелыми шагами, доносящемуся с улицы мерному топоту ночного патруля. Когда все стихло, он в кромешной, почти осязаемой темноте снова, бесшумно, как тень, оделся. Он не взял копье — в узких переулках и подземных ходах оно было бы лишь помехой. Только короткий, верный нож за голенищем, отвертку в глубоком кармане и тот самый, теперь бесценный, клочок бумаги. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он приоткрыл заевшее, кривое окно своей конуры под самой крышей. Оно, к его облегчению, не было заколочено наглухо — видимо, хозяин считал, что побег через это окно, ведущее в узкий, вонючий задний дворик, заваленный хламом, был и бессмысленным, и физически невозможным для любого, кроме кошки или сумасшедшего. Сэм не был ни тем, ни другим. Он был отчаявшимся человеком с пятилетним опытом лазания по стенам за пьяными воришками. Высунувшись, он оценил обстановку. Внизу, в дворике, царила непроглядная темень, лишь слабый отсвет далекого фонаря на улице золотил верхушки груды разбитых бочек. Ни души. Используя навыки, отточенные не в парадных залах академий, а в грязных переулках Ирсана, он бесшумно, цепляясь пальцами и носками сапог за малейшие выступы грубой каменной кладки и старые, ржавые крюки, когда-то служившие для чего-то, спустился вниз. Через минуту он уже был в глубокой тени, прижавшись спиной к холодной стене, а еще через несколько мгновений, перемахнув через низкий, прогнивший забор, — на соседней, неосвещенной, мертвой улице. Он направлялся к Треугольному причалу, но не напрямую, не по кратчайшему пути, который наверняка бы отследили, будь за ним слежка. Он петлял, как затравленный лис: заходил в тупики, делал вид, что возвращается, кружил вокруг кварталов, замирая в темных подворотнях и прислушиваясь к ночной симфонии города. Город ночью, под властью нового порядка, принадлежал лишь мерным шагам патрулей да тихому шуршанию крыс в мусоре. Редкие огоньки в окнах жилых домов гасли, едва с улицы доносился размеренный, металлический топот сапог. Сэм двигался, сливаясь с очертаниями домов, используя каждый козырек, каждую арку, каждую груду тени. Его раны, затихшие днем, снова ныли тупой, навязчивой болью, но адреналин и сфокусированный, звериный страх заглушали ее, превращая в далекий фоновый шум. Уже ближе к порту, почувствовав, что находится примерно в нужном районе, он свернул в знакомую по дневной разведке узкую, вонючую щель между двумя высокими амбарами, зная, что она выведет к старой, полуразрушенной цистерне для сбора дождевой воды — месту, которое когда-то, по рассказам, служило неофициальным, стихийным пунктом сбора портового сброда, своеобразным клубом для тех, у кого не было ни монеты, ни крыши над головой. И сейчас, присев на корточки в густой тени у ее развалин, он услышал негромкий, прерывистый разговор. — …и говорю ему, кривому: «Брат, с такими бумагами, да еще и с этой харей, тебе не в Гавань, а прямиком в лапы Инквизиторам на «исправление», в каменоломни!» А он мне, понимаешь, ухмыляется: «Да мне, говорит, только до «Устрицы» добраться, там свои люди, там бумаги сделают…» —Тише ты, дурак немой! — резко оборвал первый голос другой, более низкий и хриплый. — Язык без костей! Стены тут имеют уши, а камни — глаза, при нынешних-то хозяевах. Молчи и слушай ветер. Сэм замер, не дыша. Голоса доносились из-за груды обломков кирпича и бревен чуть дальше, у самой темной стены цистерны. Он знал, что «Устрица» — это Серая Устрица, крупный, еще вольный портовый город южнее, главная цитадель старой Гильдии Колесниц, один из последних оплотов старого порядка на побережье. — Никак не привыкну, — продолжал первый голос, сиплый, явно пропитый, после паузы. — Раньше здесь, у этой самой цистерны, всегда огонек теплился, Бородатый Йорген, царство ему небесное, уху варил из того, что сети приносили, новости рассказывал, кто куда пошел, что где видел… Теперь — пусто. Тишь. Будто и не было ничего. Будто все это приснилось. —Было, — угрюмо, словно плюнув, ответил второй. — Было, черт возьми. И будет. Пока дышут. Пока хоть один честной корабль может уйти в Океан без их дурацкого разрешения и их камней-глаз, пока хоть один старый «Тихоход» помнит старые тропы и не боится Шёпота — дух Гавани жив. Он не умер. Он просто… затаился. Как рак в норе. Ждет. Сэм почувствовал, как в груди что-то сжимается — то ли тоска, то ли что-то похожее на надежду. Он решился. Сделав несколько осторожных, шаркающих шагов по щебню, давая заранее себя услышать, чтобы не спровоцировать внезапной атаки, он вышел на лунный свет, слабым серебром падавший в чашу развалин. —Мир вам, — сказал он тихо, но четко, останавливаясь на почтительном расстоянии. Двое людей вздрогнули, как подкошенные, и вскочили. Один, низкорослый и толстый, с лицом, напоминающим испеченную, обгоревшую картофелину, инстинктивно схватился за тяжелую, обмотанную тряпьем дубинку, торчавшую у него за поясом. Другой, высокий и тощий до костлявости, как высохшая жердь, с длинными, спутанными седыми волосами, просто медленно скрестил руки на впалой груди, оценивая Сэма долгим, усталым, почти безразличным взглядом, в котором, однако, таилась мгновенная, хищная готовность. — Мир? — фыркнул толстяк, и в его голосе прозвучала горькая, язвительная усмешка. — Мира тут, парень, со времен пришельцев этих, в серых тряпьях, не видали. Ты кто такой будешь? Стражник в штатском, шпик проклятый? Или просто дурак, который ночью по таким местам шастает? — Беглец, — честно, без колебаний сказал Сэм, не двигаясь с места. — Как и вы, судя по всему. Ищу Барна. Старого Барна. Воцарилась густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким плеском воды и писком ночной птицы где-то на крыше. Толстяк насторожился еще больше, его пальцы побелели, сжимая дубинку. Высокий же, наоборот, чуть расслабил плечи, и в уголках его глубоко посаженных глаз появились морщинки, похожие на следы давнего, почти забытого смеха, но смеха не последовало. —Много кто Барна ищет, — произнес он наконец, и его голос был сухим, как шелест осенней листвы. — Одни — чтобы поклониться и попроситься в дело. Другие — чтобы на аркан взять и сдать новым хозяевам за миску их баланды. Ты к каким? Сэм, не отводя взгляда, медленно достал из внутреннего кармана куртки смятую, засаленную записку и протянул ее, не подходя ближе. Высокий, которого он теперь мысленно окрестил Жердью, не спеша сделал шаг вперед, взял бумажку, развернул, поднес к слабому, мерцающему свету, идущему от далеких портовых фонарей. Он хмыкнул, коротко и без эмоций. —Почерк знакомый. Кривой, как после шторма. Значит, он тебя уже предупредил. Чего ж не послушался, умник? Беги, куда глаза глядят. Как сказано. — Не могу, — сказал Сэм, и в его голосе впервые зазвучала не наигранная, а настоящая, выстраданная твердость. — За мной долг. Перед одной… незнакомкой. И… я хочу понять. Увидеть все карты на столе. Прежде чем делать выбор, от которого сдохну либо я, либо кто-то другой. Толстяк что-то невнятно проворчал, но Жердь жестом, коротким и отрывистым, остановил его. Он долго, пристально смотрел на Сэма, и его взгляд казался почти физическим, сканирующим, прощупывающим каждую ложь, каждую полуправду. —Вижу в тебе следы, парень, — наконец произнес он. — Следы форменной дисциплины, строевой выправки. И свежие следы пыточной, казенной — в глазах, в том, как держишься. И страх. Настоящий, вонючий страх смертного приговора. И… упрямство. Глупое, бычье упрямство. Редкая смесь. Барн редкостями интересуется. Но рисковать попусту не любит. Покажи, что ты не пустой звук, не просто шестерка, которую кинули на убой. — Что нужно? — спросил Сэм прямо. — Информация. Чистая, не пережеванная. Что знают о нас те, в серых сутанах? Насколько близко они подобрались к нашим пяткам? Кто болтает на допросах? Сэм заколебался, всего на миг. Выдать хоть что-то — значит переступить незримую грань, стать предателем в глазах Инквизиции окончательно и бесповоротно. Но молчать, упрямиться сейчас — значит потерять единственный шанс войти в доверие здесь, в этом подполье. Он сделал выбор. —Они знают кличку «Старый Барн». Знают, что вы работаете через старые дренажные туннели и, возможно, используете малые подводные суда. Знают про контрабанду так называемых «дистиллятов сознания» — алкоголя, трав, запрещенных книг. Активно ищут склад. И у них есть… был агент. Новый, свежий. Которого они запугали и послали вас вывести на чистую воду. Жердь медленно кивнул, как будто услышал не новость, а подтверждение давней догадки. —Агент. Это ты, получается? Тот самый свежий щенок? —Меня взяли в клещи, — хрипло признал Сэм. — Ультиматум. Либо тюрьма, «исправление» и конец, либо сотрудничество. Да ещё и с заложницей —Классика, — без эмоций, как констатируя погоду, произнес Жердь. — Старая, как мир, схема. И что ты собираешься делать теперь, «агент»? Выйти на нас и привести серых на расправу? — Я хочу поговорить с Барном, — повторил Сэм, не отводя взгляда. — Лично. Чтобы решить, что делать дальше. Один я из этого каменного мешка не выберусь. А вам, возможно, не помешает человек, который знает, как думают эти… новые хозяева. Как устроена их машина изнутри. Я был шестеренкой в похожей, пусть и ржавой, системе. Толстяк, которого Сэм мысленно окрестил Бочкой, неодобрительно засопел, явно не доверяя ни единому слову. Но Жердь, похоже, заинтересовался. В его усталых глаша мелькнула искра холодного, расчетливого любопытства. —Ладно. Рискнем. Одного слова мало, но послушаем, что скажет старик. Пойдем. Но запомни, щенок: один подозрительный жест, один неверный взгляд — и тебя скормят крабам в самой грязной, вонючей части старой канализации. Без разговоров. Зови меня Жердь. А это — Бочка. Имена для галочки, запоминать не обязательно, все равно не запомнишь. — А Сэм как в воду глядел. Они повели Сэма не к Треугольному причалу, а вглубь квартала, к ничем не примечательному, полуразрушенному зданию бывшей коптильни, чьи черные, закопченные стены сливались с ночью. Внутри пахло столетней гарью, плесенью и кислым запахом тления. Жердь, не зажигая света, подошел к огромной, закопченной каменной плите у давно холодного очага. С глухим, скребущим звуком он сдвинул ее в сторону, открыв в полу черный, бездонный квадрат люка. Вниз, в абсолютную тьму, вела узкая, скрипучая железная лестница, покрытая рыжей ржавчиной. — Держись ближе и не отставай ни на шаг, — пробурчал Бочка, пропуская Сэма вперед. — И смотри под ноги. Если споткнешься, завалишься в боковой ход — твои косточки вместе с крысиными найдут лет через сто, не раньше. Они спустились в подземелье. Жердь, шедший последним, зажег факел — не холодный, ровный свет магического фонаря новых хозяев, а старомодный, смоляной, чадящий черным дымком и пахнущий дегтем и опасностью. Пляшущий свет выхватил из непроглядного мрака низкий, сводчатый туннель из старого, пористого, покрытого солевыми натеками кирпича. Воздух был спертым, влажным, густо насыщенным запахом соли, плесени, разложения и далекого, но неотвратимого присутствия нечистот. Где-то вдалеке, в боковых ответвлениях, слышалось мерное, зловещее бульканье воды. Это была старая, забытая дренажная и канализационная система Вольной Гавани, строившаяся веками, хаотично, бессистемно, как и сам город. Лабиринт, о котором ходили легенды среди моряков и портовых крыс. Говорили, что в нем можно было пройти под всем городом и выйти в открытое море через скрытые, известные лишь избранным гроты в скалах. Что в его самых глухих углах обитали целые племена потомственных «кротов» — людей, которые никогда в жизни не видели солнечного света. Что здесь, в тайных нишах, хранились сокровища пиратов, контрабандистов и беглецов от правосудия всех мастей и эпох. Сэм шел, напрягая память, стараясь запоминать повороты, приметные камни, развилки, но скоро сдался. Туннели ветвились, пересекались под странными углами, вели то вверх, то резко вниз, то неожиданно обрывались кирпичными завалами. Иногда они проходили мимо зарешеченных, ржавых проемов, за которыми слышался мощный, гулкий шум потока нечистот и стоял удушливый смрад. В других местах туннели были сухими, относительно чистыми, с явными признаками недавнего присутствия людей: окурками самокруток, пустыми глиняными бутылками из-под горилки, обрывками старых, пожелтевших газет со смелыми, еще «вольными» заголовками, которые теперь казались криками с того света. Наконец, после долгого, изматывающего пути, они вышли в сравнительно просторное помещение, похожее на старую, обширную цистерну или подвал. Воздух здесь был чуть лучше, пахло пылью, деревом и маслом. Горело несколько коптящих масляных ламп, прикрепленных к стенам, их неровный свет выхватывал из мрака грубо сколоченные стеллажи, ящики, бочки, тюки. Это и был склад. Или один из многих. В центре этого подземного убежища, на большом деревянном ящике, сидел человек. Тот самый высокий, широкоплечий мужчина с седой, короткой щетиной и властной осанкой, которого Сэм видел руководившим разгрузкой на причале. Рядом, в полумраке, стояли еще двое — молодой, жилистый парень с быстрыми, беспокойными глазами, постоянно бегавшими по сторонам, и женщина лет сорока, с лицом, изборожденным морщинами и ветром, и руками, покрытыми затейливыми татуировками в виде морских узлов, якорей и неведомых рун. — Привели, Барн, — отрывисто доложил Жердь. — Говорит, хочет поговорить. Лично. Принес весточку от серых, вроде как. Старый Барн медленно поднял на Сэма глаза. Они были цвета стальной стружки, холодные, проницательные и абсолютно лишенные тепла. В них не было ни страха, ни злобы, ни любопытства — лишь усталая, профессиональная оценка, как у старого капитана, читающего по небу приближение шторма. —Ну что, щенок? — Его голос был низким, хрипловатым, будто пропахшим дымом и соленой водой. — Инквизиторы послали тебя с парламентерским флагом, поговорить о сдаче? Или ты сам, на свой страх и риск, решил попробовать договориться, покачать права? Сэм, чувствуя себя как на допросе, но теперь стоящим по другую сторону стола, выпрямился, стараясь скрыть ноющую боль в спине и дрожь в коленях. —Они послали меня вас найти, вычислить схему и сдать. Ультиматум был прост: или я помогаю им вас поймать, или меня и девушку, что задержали со мной у канала, ждет «исправление», а потом, скорее всего, утилизация. Я… не хочу работать на них. Не хочу быть их псом. Но и попасть обратно в их каменный мешок, на их нары, тоже не хочу. Я видел, что они там делают. — Сохраняешь нейтралитет? — Барн усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья, лишь холодная, циничная констатация. — На Мариде? Детские сказки. Нейтралитет — это роскошь для мертвых. Это трусость, за которую рано или поздно приходят с расплатой. На этой шахматной доске ты либо с теми, либо с другими. Третьего не дано. Так было, есть и будет. — Я против того, чтобы людей убивали за асимметрию в грузе или сажали в яму за попытку накормить голодного ребенка, — жестко, сквозь зубы, сказал Сэм. — Это не порядок, это безумие. Но я также против того, чтобы меня использовали как пушечное мясо в чужой, давно идущей войне, в которой я ничего не понимаю. Я хочу выжить. Четко, по-человечески. И, может быть, помочь тем, кто оказался в таком же дерьме, как я. Если смогу. Женщина с татуировками, стоявшая рядом, коротко, скептически хмыкнула. —Красиво говоришь, мальчик. Словно с трибуны. А на деле? Что ты можешь предложить, кроме своей драгоценной шкуры, которую так яростно спасаешь? Мы тут не благотворительное общество. — Я пять лет был стражником в Ирсане, — не сдавался Сэм, чувствуя, как гнев придает ему сил. — Я знаю, как думают мелкие и средние начальники, как работают системы охраны, как в них ищут и находят лазейки. Я видел вашу вчерашнюю операцию на причале. Вы хороши, быстры, тихи. Но вы предсказуемы. Вы используете старые, известные всем в порту пути. Треугольный причал, эти туннели… Рано или поздно, не сегодня-завтра, Инквизиция нанесет на карту все эти точки и устроит идеальную, выверенную засаду. Им не нужна спешка. Им нужна тотальность, чистота. Они будут ждать, копить информацию, а потом накроют все разом. Вам нужны новые маршруты. Новые схемы. И глаза наверху, которые видят то, что они не хотят показывать. Барн слушал внимательно, не перебивая, лишь его толстые, узловатые пальцы отбивали медленный ритм по крышке ящика. —Продолжай, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучал оттенок делового интереса. — У вас есть доступ к «Тихоходам»? — спросил Сэм, вспомнив обрывок разговора у цистерны. — К тем капитанам и кораблям, что еще ходят по Океану по старым, вольным тропам, не оглядываясь на новых хозяев? Воцарилось напряженное, густое молчание. Барн медленно перевел взгляд на женщину, они обменялись долгим, безмолвным взглядом, полным скрытых смыслов. —Это опасные вопросы, щенок, — тихо произнес Барн. — Очень. Слишком опасные для того, кто вчера еще был в карцере Инквизиции. — Я знаю, — не отступал Сэм. — Но это, возможно, единственный выход. Для меня. И, может быть, для вас. Подумайте. Если Инквизиция зачистит порт от мелкой контрабанды, от последних очагов сопротивления, они перейдут к большему. К полному, абсолютному контролю над судоходством. К цензуре всех грузов, и пассажиров на борту. К запрету на плавание без их лоцманов и их «Камней Безмолвия», которые, я подозреваю, не только защищают от Шёпота Океана, но и контролируют, усмиряют сами мысли экипажа. Вам нужно не просто прятаться, как крысам в этой канализации. Вам нужно уходить. Находить новые пути, новые связи. А для этого вам нужны новые люди. Люди вроде меня, которые могут быть ничем и одновременно — кем угодно. Сэм говорил, почти не отдавая себе отчета, куда ведут его мысли, его интуиция, подсказанная годами наблюдений за людьми в униформе и без. Но он видел, что его слова, как стрелы, попадают в цель. В глазах Барна мелькнуло нечто, похожее на уважение, смешанное с глубокой настороженностью. — Ты предлагаешь стать связным? Гонцом? — спросила женщина, и в ее голосе теперь звучала не насмешка, а холодный интерес. — Между нами и… кем? Кораблями? Другими группами в городе? — Между вами и теми, кто еще не сдался, но боится, затаился. Между вами и внешним миром, который еще не поглотила эта серая плесень. Я — никто. У меня нет лица в этом городе, нет прошлого, за которое можно зацепиться. Для Инквизиции я — временный, запуганный агент, который должен им помочь. Для вас… я могу быть кем угодно. Курьером, который проходит там, где другие вызывают подозрения. Наблюдателем, который видит то, что привыкли не замечать. Чистой доской. Барн долго, неподвижно смотрел на него, а потом медленно, как бы нехотя, кивнул. —Смело. Глупо, безрассудно. Но… не лишено смысла. И доли правды в твоих словах есть. Ты прав в одном: старые пути отмирают. Океан меняется, и не в лучшую сторону. «Тихоходы» становятся редкостью, диковинкой. Новые хозяева строят свои корабли, со своей «защитой», своим железным порядком. — Он помолчал, обдумывая что-то. — Есть один капитан. Старый… деловой партнер. Его корабль, «Блуждающий Огонь», должен через три дня зайти в Гавань под видом рядового торговца углем из Норд-Хейма. У него есть… особый груз. Очень важный для некоторых людей здесь. И ему критически важно быть невидимым для серых, для их глаз и ушей. Если ты сможешь обеспечить ему безопасную, тихую разгрузку в обход всех их наблюдений, доказать, что ты не просто трепач… может, между нами и будет о чем говорить. Это был тест. Очевидный, прямой и смертельно опасный. —Что за груз? — спросил Сэм, понимая, что ответа, скорее всего, не получит. — Не твое дело, щенок, — отрезал Барн, и в его голосе впервые прозвучала стальная, не допускающая возражений твердость. — Знание — груз тяжелый и опасный. Покажи сначала, что ты можешь сделать что-то полезное, кроме красивых речей и анализа. Вот твое первое задание. Узнай точное, детальное расписание патрулей у угольного причала №7 на три дня вперед. Узнай не просто цифры, а характеры: кто из надсмотрщиков там жаден, кто глуп, кто болтлив, кто спит на посту. Принеси эту информацию сюда. Завтра. К полуночи. Тогда, возможно, мы поверим, что ты не просто спасаешь свою шкуру, а можешь быть чем-то полезен. Сэм понял, что это его шанс. И его ловушка. Но иного пути не было. Он кивнул, коротко и четко. —Хорошо. Я сделаю это. — Жердь, выведи его другим путем, не тем, что пришли. И, щенок… — Барн посмотрел на него в последний раз, и в его стальных глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. — Если это ловушка, если за тобой придут, даже тенью, знай: тебя найдут первым. До того, как они успеют что-либо понять. И смерть от рук Инквизиции в их белых комнатах покажется тебе милосердным отпущением по сравнению с тем, что сделаем с тобой мы. Марид стар и зол. Он не забыл, как мстить предателям. Запомни это. Сэма вывели другим, еще более запутанным и долгим маршрутом, который, казалось, вел вообще в противоположную сторону. В конце концов они вышли через потайную, замаскированную под груду кирпича дверь в стене, которая оказалась всего в двух темных, безлюдных улицах от его ночлега в «Треснувшем колоколе». Он стоял несколько мгновений, вглядываясь в ночь, позволяя холодному воздуху прочистить легкие, полные запаха подземелья. Его разум был переполнен новой информацией, страхом, но также и странным, острым, почти пьянящим чувством… цели. Контроля. Он не был больше просто загнанным зверем, пешкой. Он был игроком, пусть и на самом краю опаснейшего поля. И у него было первое, настоящее задание. Вернуться в свою конуру оказалось несложно — двор таверны спал мертвым сном. Он снова, с уже набивающей оскомину легкостью, взобрался по стене и вполз в окно, едва не сорвавшись от нахлынувшей вдруг свинцовой усталости. Он рухнул на кровать, не раздеваясь. До утра оставалось всего несколько часов. Ему нужно было явиться к инквизитору Элиасу и отчитаться в «поисках». И ему нужно было найти способ получить детальную информацию о патрулях, не вызывая ни малейших подозрений ни у новых хозяев, ни у старых вольниц. Он понимал, что балансирует на лезвии бритвы, над пропастью, где падение означало мучительную смерть с обеих сторон. Но впервые за много дней, недель, он чувствовал не просто инстинктивное, животное желание выжить, а возможность действовать, думать, планировать. Пусть даже это действие было крошечным винтиком в огромной, непонятной и враждебной машине. Он был больше не пешкой. Он был… кем? Шпионом? Двойным агентом? Игрушкой в чужих руках, тешащей себя иллюзией выбора? Неважно. У него была цель. И это было больше, чем было у него вчера. Он закрыл глаза, и перед ним, сквозь пелену усталости, снова всплыли багровые, бескрайние воды Океана, темные, угрожающие силуэты кораблей на рейде и холодные, бездонные глаза Инквизитора Вальтера. Где-то там, в этой пучине, бороздил волны «Блуждающий Огонь» с его таинственным, запретным грузом. А здесь, под каменным телом завоеванного города, в старых, вонючих туннелях, теплилась искра сопротивления — упрямая, злая, готовая жечь. И он, Сэмюэль аус Дорт, бывший стражник, беглец, предатель в глазах одних и потенциальный союзник в глазах других, оказался ровно посередине. Мостом. Или мишенью. Поспать Сэму не удалось. Он сидел на краю своей продавленной кровати, сжимая в кулаке воображаемый клочок бумаги, хотя настоящий уже давно был разорван и выброшен. Записка в его памяти не жгла — она леденила изнутри, оставляя чувство полной, безрадостной ясности. «Рыба протухла. Беги. Б.» Бежать? Куда, в самом деле? В объятия того же самого хаоса, той самой грязной, беспринципной вольницы, что сожрала его жизнь в Ирсане, где «свои» люди вроде Дика и Рурика продавали тебя за горсть серебра, а честь и принципы были лишь красивыми словами для дураков и простаков? Нет. Он устал от этого до тошноты. Устал от вечной непредсказуемости, от необходимости каждую секунду гадать, кто друг, а кто уже занес нож за спиной, от этой маридской «удачи», которая была слепа и жестока. Огонь в Ирсане, предательство своих же, холодный расчет Дика — все это был апогей того самого хаоса, той самой «свободы», что на деле означала лишь право сильного гнобить слабого. И он больше не хотел в этом гореть. Не хотел быть частью этого болота. Он медленно, с странным ощущением освобождения, разорвал воображаемую записку и мысленно выбросил обрывки в ночную тьму за окном. Его лицо в отражении грязного стекла было каменным, лишенным эмоций. Зеленые глаза, унаследованные от матери-альмальканки, смотрели теперь не с тлеющей надеждой или страхом, а с холодной, выстраданной, почти бесчеловечной ясностью. Он увидел пропасть и понял, что отступать некуда. «Марид не забыл, как мстить предателям», — сказал Барн. А что сделал для Сэма этот самый Марид, его вольный, хаотичный дух? Подарил ему взятки стражникам, продажу краденого, предательство слабых, поклонение слепой Удаче-Бродяге, которая, как выяснилось, благоволила лишь подлецам вроде Рурика? Его отец, Карден, верил в силу честного договора, в слово, данное друг другу. Но договор с кем? С теми, у кого сегодня одна цена за твою верность, а завтра — другая, в зависимости от выгоды? Нет. Путь назад был отрезан. Инквизитор Вальтер, при всей своей леденящей кровь, бесчеловечной логике, был предсказуем. Его правила были ясны, как гранитная плита. Нарушил — наказан. Нарушил серьезно — утилизирован. Полезен — будешь использован, по определенным, четким правилам. Это был жестокий, циничный, но в своем роде честный обмен. Не было этих вечных игр, подмигиваний, невыполненных обещаний, «своих понятий». Был План. И в этом Плане, как он начинал понимать, было своеобразное, уродливое спокойствие. Порядок. Возможно, смертельный, но порядок. И еще одна мысль сидела в его мозгу, как заноза, не давая покоя: девушка. Лира. Та самая, с корзиной. Ее судьба теперь напрямую зависела от него. Не абстрактная «свобода Марида», не высокие идеалы, а конкретная, хрупкая жизнь незнакомки, которая просто пыталась по-человечески, по-старому помочь голодному ребенку. Он видел ее испуганные, полные слез глаза в момент задержания. Она была частью того самого хаоса — играла в «щипчики», нарушала новые, дурацкие правила. Но она не заслуживала «исправления» в белых стерильных комнатах, не заслуживала гибели. Если сотрудничество с Инквизицией, игра по их правилам, могло спасти ее… разве это не более честный, более человечный поступок, чем попытка спасти банду контрабандистов, которые в лучшем случае использовали бы его как расходный материал, а в худшем — прирезали бы при первой же угрозе, как поступил Дик с Фавном? Решение созрело внезапно, твердое и тяжелое, как свинцовая плита, упавшая в его душу. Он будет играть по новым правилам. Не как жертва, не как запуганный щенок, а как холодный, расчетливый игрок. Он станет идеальным агентом. Лучшим, на что способен. Он сдаст Барна, его склад, его операцию. Чисто, эффективно, в рамках Плана. А взамен он выторгует не только свою условную свободу, но и свободу Лиры. И, возможно, место в этой новой системе. Место, где тебя не предадут в мгновенье ока. Место, где есть правила, которые можно изучить, понять и использовать. На утро, едва первые бледные лучи рассвета начали царапать грязное стекло его окна, в дверь его конуры, без стука, вошел инквизитор Элиас. Его молодое, аскетичное, лишенное жира лицо было напряжено ожиданием и скрытым нетерпением. Он стоял на пороге, не входя полностью, будто боясь запаха нищеты и поражения. —Ну? — спросил он резко, без предисловий. — Есть прогресс? Не время спать, время отчитываться. Сэм, уже одетый, сидел на краю кровати, в той же позе, в которой провел последние несколько часов. Он медленно поднял на Элиаса взгляд, и в его глазах не было ни страха, ни вызова, ни подобострастия — лишь усталая, сосредоточенная деловитость, которую он когда-то использовал, отчитываясь перед капитаном Руриком о результатах ночного патруля. —Есть, — сказал он четко, без эмоций. — Я вышел на их след. Они используют старую дренажную систему под портом, вход через заброшенную коптильню у Треугольного причала. Склад, вероятно, находится где-то там, в глубине. Я лично видел, как они разгружали лодку прошлой ночью. Элиас замер, его глаза, обычно тусклые, вспыхнули острым, хищным блеском. —Ты видел их? Опознал? Хотя бы одного? — Видел. Пятеро, не считая гребцов. Руководил операцией мужчина лет пятидесяти, седая короткая щетина, широкие плечи, осанка капитана или боцмана. Полностью соответствует вашему описанию «Старого Барна». Они перегрузили шесть деревянных ящиков стандартного размера на небольшую тележку. На боку одного из ящиков было выжжено клеймо — стилизованный краб, сжимающий жемчужину. Элиас, не скрывая волнения, быстро достал из-за пазухи кожанный блокнот и тонкий графитный стержень. Он стал что-то быстро записывать, его "перо" скрипело по пергаменту. —Краб с жемчужиной… Да, знаем. Это клеймо торгового дома «Сильвер-Бэй» из Серой Устрицы. Незаконный оборот через неконтролируемые каналы подтверждается. Продолжай. Что еще? — Они выдвинули мне ультиматум, — солгал Сэм, опуская детали про вербовку и разговор с Барном. Эта ложь делала его историю правдоподобнее, а его самого — жертвой в глазах Инквизиции, что было выгодно. — Оставили записку с прямой угрозой физической расправы, если я не уберусь из города в ближайшее время. Я решил, что лучшая защита — нападение. Пассивное ожидание смерти меня не устраивает. Я хочу предложить план. Элиас перестал писать и уставился на Сэма с новым, острым, почти уважительным интересом. —Говори. Быстро. — Они ждут от меня информации. Конкретно — точного расписания патрулей и состава надзора у угольного причала №7 на три дня вперед. Видимо, готовят какую-то операцию именно там. Я могу дать им фальшивое расписание. Создать иллюзию уязвимости, «окна». Вывести их на открытое место в строго определенное, нужное вам время. А вы в это время подведете к причалу под видом угольной баржи или другого судна штурмовой отряд и возьмете всех с поличным. Элиас задумался, постукивая кончиком стержня по своим тонким, бескровным губам. В его глазах мелькали искры холодного, тактического расчета. —Рискованно. Они могут проверить информацию, иметь своих наблюдателей. —Они обязательно проверят, — кивнул Сэм, и в его голосе звучала уверенность профессионала. — Поэтому фальшивка должна быть идеальной. Нельзя менять все кардинально. Нужно изменить реальное расписание точечно, минимально, но в ключевые моменты. Сдвинуть время одного обхода на двадцать-тридцать минут, заменить в одном патруле самого бдительного бойца на известного лентяя или пьяницу, увеличить интервал между ночными обходами на пятнадцать минут. Так, чтобы их наблюдатели, следящие за портом, заметили «ослабление режима», но не заподозрили откровенную ловушку. А мы в это «окно» и нанесем удар. Взгляд Элиаса стал почти теплым — в той мере, в какой это вообще было возможно в этой ситуации. В этой холодной, прагматичной, безупречно логичной расчётливости он узнавал родственное, понятное ему мышление. —Ты думаешь как тактик. Неплохо… для провинциального стражника. Этот план имеет право на существование. Я немедленно доложу о нем инквизитору Вальтеру. Пока же твоя задача — составить максимально точное, настоящее расписание патрулей и надзора в том секторе. И на его основе создать безупречную «ослабленную» версию. У тебя есть до вечера. Не подведи. Этот день Сэм провел в роли прилежного, незаметного агента. С временным пропуском от Офиса Стабильности, который он теперь предъявлял с отрепетированной безразличной быстротой, он мог относительно свободно перемещаться по портовой зоне. Он направился к причалу №7, делая вид, что присматривается к работе грузчиков, высматривая возможность наняться. На самом деле его глаза, эти зеленые сканеры, фиксировали все: точное время прохождения каждого патруля, их численный состав, вооружение, маршрут, точки обязательных остановок для доклада, даже манеру поведения каждого стражника. Он быстро заметил, что дисциплина здесь, на окраине порта, в царстве угля и грязи, была чуть менее железной, чем в вылизанных центральных кварталах. Старые маридские надсмотрщики, перешедшие на службу к новым хозяевам за стабильный заработок, иногда позволяли себе отвлечься, переброситься парой слов с знакомыми моряками, постоять, облокотившись на бочку. Один, толстый, красномордый мужчина с вечно мутными глазами, явно не чурался выпить — от него пахло перегаром еще с утра, а к полудню он уже похаживал немного вразвалку. Идеальное слабое звено. Сэм запомнил его лицо, манеру двигаться, даже кличку, которую тот обронил в разговоре с коллегой — «Саймон». Он также увидел кое-что еще, что заставило его сердце биться чаще. Рядом с угольным причалом, в стороне от основных угольщиков, швартовалось небольшое, верткое, с обтекаемыми формами судно — явно не типичный грузовик. На его потемневшей от времени и соли корме, почти стершаяся, но все еще угадываемая, была вырезана эмблема: стилизованное, языковидное пламя, пляшущее над стилизованной волной. «Блуждающий Огонь»? Он приковал к нему взгляд, стараясь не выглядеть подозрительно. Судно внешне выглядело потрепанным, неказистым, но в отличном, можно сказать, безупречном техническом состоянии: паруса были аккуратно зачехлены, снасти натянуты с математической точностью, на палубе — ни соринки. Но самое главное — Сэм чувствовал, ощущал кожей, что за темными, прикрытыми изнутри иллюминаторами кто-то есть. Кто-то наблюдает. За портом, за причалом, за людьми вокруг. За ним. Он завершил свой обход ближе к вечеру и вернулся в свою конуру в «Треснувшем колоколе». Хозяин, увидев его, лишь хмыкнул и протянул миску с похлебкой, не задавая вопросов. Сэм поднялся к себе, запер дверь, и при тусклом свете сальной свечи сел за шаткий столик. На чистом, выпрошенном у хозяина клочке бумаги (тот отдал его нехотя, словно отрывая кусок плоти) он начал чертить схему. Он отметил время патрулей с точностью до пяти минут, их состав, маршруты, точки смены. Затем, на другом, столь же драгоценном клочке, создал «ослабленную» версию: патруль в 20:00 сокращался с четырех человек до трех (исключался самый суровый и внимательный, на его место вставал красномордый Саймон); интервал между обходами в районе полуночи, с 23:30 до 00:15, увеличивался с 30 до 45 минут; а ночная смена на вышке наблюдения у причала, по «слухам», заменялась на «более опытную, но менее дисциплинированную» вахту, известную своей склонностью к послеобеденному сну. Это была тонкая, ювелирная работа. Он должен был создать иллюзию естественной, рутинной уязвимости, а не откровенной подставы. Он использовал все свое знание человеческой природы, накопленное за годы в страже: лень, жадность, привычку к рутине, склонность старых солдат к мелким поблажкам. Каждая пометка, каждый сдвиг был логичным, объяснимым с точки зрения внутренних процессов системы, которую он когда-то знал изнутри. Вечером, незадолго до того, как нести фальшивку Барну, к нему в комнату без стука вошел Элиас. И не один. С ним был сам Инквизитор Вальтер. Призрачная, бледная фигура в серой сутане казалась абсолютно чуждой в этом убогом, пропахшем бедностью помещении. Его ледяной взгляд скользнул по обшарпанным стенам, по грязному полу, по Сэму, будто оценивая степень загрязнения. —План одобрен, — произнес Вальтер без предисловий, как отбивая телеграмму. — За операцию несет полную ответственность инквизитор Элиас. Ты будешь действовать как его инструмент, его глаза и уши на месте. Но есть условие. Сэм молча ждал, стоя по стойке «смирно», как когда-то перед капитаном. —Девушка. Та, что была задержана с тобой у канала. Ее зовут Лира. Она проявила разумность и согласилась на курс добровольной исправительной терапии. — Вальтер внимательно следил за реакцией Сэма, но тот лишь слегка напряг челюсть, не более. — Ее сотрудничество и искреннее раскаяние также будут приняты во внимание при окончательном решении по ее делу. Успех завтрашней операции станет весомым аргументом в пользу ее скорейшего… возвращения в общество, в новый, очищенный статус. Понимаешь связь? Сэм понял прекрасно. Лира стала еще одним рычагом давления, еще одним грузом на чашу весов его выбора. И еще одним, очень личным мотивом для того, чтобы не ошибиться, не сорвать план. Он кивнул, коротко и жестко. —Понимаю. Я сделаю все так, как надо. Чисто. — Хорошо. Принеси им фальшивое расписание. Договорись о точном месте и времени «безопасной» разгрузки. Мы подготовимся со своей стороны. Операция назначена на послезавтра. На полночь. Теперь иди. И помни: любое отклонение от согласованного плана, любой намек на двойную игру будет расценен как прямое предательство Плана. А с предателями, как ты, надеюсь, понял, у нас короткий и недвусмысленный разговор. Когда они ушли, Сэм остался один в полумраке своей конуры, со своими аккуратными чертежами на столе и тяжелым, холодным камнем на душе. Он думал о Лире. «Согласилась добровольно». Что скрывалось за этими словами? Ее сломали, запугали до полусмерти? Или она, как и он сейчас, увидела в новом, жестоком порядке хоть какую-то призрачную надежду на выживание, на защиту от еще большего хаоса? Неважно. Он должен был ее вытащить. Вытащить из этой машины, даже если для этого пришлось бы стать ее шестеренкой. Ровно в полночь, как и договаривался, он снова, уже по отработанной схеме, выбрался через окно и направился к коптильне. На этот раз он шел уверенно, почти не таясь, зная, что его путь, возможно, отслеживают люди Инквизиции. Но это было частью плана. Он должен был выглядеть убедительно для обеих сторон. Его снова встретили Жердь и Бочка, на этот раз еще более подозрительные и молчаливые. Они провели его в подземный склад, где царило напряженное ожидание. Барн сидел на том же ящике, но теперь рядом с ним на бочке лежала обнаженная, слегка изогнутая абордажная сабля, лезвие которой тускло поблескивало в свете ламп. —Ну что, щенок? — спросил Барн, не здороваясь. — Принес что обещал? Или пришел с пустыми руками и пустой головой? Сэм молча протянул листок с тщательно составленным «ослабленным» расписанием. Барн взял его, долго, внимательно изучал каждую строчку, потом, не говоря ни слова, передал женщине с татуировками — видимо, их специалисту по безопасности и наблюдению. Та сравнила его со своей, видимо, более старой и общей схемой, водя пальцем по строчкам. —Похоже на правду, — наконец сказала она, и в ее голосе прозвучало легкое удивление, смешанное с одобрением. — Красномордого Саймона я знаю, он и правда любит пропустить стаканчик-другой, особенно к концу смены. А старая гвардия на вышке у причала №7 после полуночи всегда клюет носом, это известный факт. Возможное окно… здесь, с 23:45 до 00:30, есть. Смотрится естественно. Барн кивнул, его стальные глаза впились в Сэма, пытаясь прочесть в его лице хоть тень обмана. —Хорошо. Значит, послезавтра. В полночь. Причал №7. Ты будешь там. На месте. В качестве нашей страховки и дополнительных глаз. Если что-то пойдет не так, если ты хоть на йоту отклонишься от сказанного… — Он не договорил, но смысл повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. — Мой интерес предельно ясен — выбраться из этого города живым и желательно невредимым, — холодно, без тени подобострастия, сказал Сэм, глядя Барну прямо в глаза. — Ваша операция — мой единственный билет. Я не подведу. Потому что от этого зависит моя жизнь. А я, как вы могли заметить, цепляюсь за нее изо всех сил. — Посмотрим, — бросил Барн, и в его голосе прозвучала последняя, не снимаемая подозрительность. — Теперь проваливай. Отсюда тебя выведут. И будь готов. Завтра к вечеру жди сигнала. Не явишься — сочтем за предательство. Со всеми вытекающими. На обратном пути, уже по знакомому, но от того не менее жуткому лабиринту туннелей, Сэм чувствовал, как каждый его шаг отмеряет неумолимое расстояние до точки невозврата. Он только что, своими руками и своим умом, подписал смертный приговор этим людям. Он вспомнил их лица в тусклом свете ламп: усталое, философское безразличие Жерди; туповатую, собачью преданность Бочки; хитрую, опытную осмотрительность женщины-татуировщицы. Они были преступниками в глазах нового, железного закона. Но они также были последними осколками того дикого, живого, анархичного мира, в котором он вырос, который когда-то считал своим. Мира, который, впрочем, сам же и сжег его будущее, вытолкнув в это подземелье. Он не испытывал гордости за свою хитрость. Не испытывал и острого раскаяния, лишь глухую, давящую тяжесть на сердце. Была только ледяная, пустая решимость и железная воля дойти до конца. Он перешел Хребты ледяного шопота. Теперь оставалось только довести дело до конца и надеяться — нет, не надеяться, рассчитывать — что новая власть сдержит свое слово. Хотя бы частично. Вернувшись в свою конуру под утро, он сел у грязного окна и смотрел, как первые, бледные лучи солнца медленно, нехотя золотят острые, чуждые шпили новых башен Вольной Гавани. Город просыпался, начинал свой день под диктовку нового, строгого, бездушного ритма. Скоро, очень скоро, в этом идеально отлаженном ритме должна была прозвучать диссонирующая, резкая нота — короткий, жестокий и необходимый аккорд насилия и предательства. Ноту, которую задаст он. Он был больше не Сэмми, простым стражником с Башни Взглядов. Он был больше не просто беглецом. Он решил стать инструментом. Острым, точным, безжалостным орудием Порядка. Псом теократии.