Ровно в шесть часов

Тяжело начинать историю, когда наверняка знаешь — её никто не ждёт. Детектив Доу, впрочем, начинать её и не собирался, если бы, в конечном счёте, создание маленьких нелепых рассказов не было бы хорошей альтернативой самоубийству. Он знал об этом сам, и знал не понаслышке; по крайней мере, это всегда помогало ему лучше самых дорогих лекарств, лучше врачей и психологов, рассуждающих об одном и том же с деланой скорбью на серьёзном лице. На их попечении нашему мистеру повезло когда-то находиться. А ещё, они кололи ему феназепам. Подобная же «терапия» - ежели безвылазное прозябание за компьютером в сопровождении монотонного угрюмого джаза и тихого перезвона пустых гильз в кармане вообще можно было назвать терапией - ощущалась как глоток свежего воздуха, как нежное объятие в мире, где тактильный голод привыкли утолять тяжёлым одеялом, и подушкой, крепко прижатой к груди. Он усмехнулся, выводя беспечную мысль на старый, квадратный монитор. Очередное порождение спутанного разума на редкость понравилось Доу. Но так было не всегда. Так было... далеко не всегда. Холодный ноябрьский воздух, ретиво ворвавшийся сквозь оконную раму, нещадно колол его лёгкие, его дрожащие пальцы, пропахшие мылом, табаком и порохом, сами потянулись к клавиатуре, нажали не туда, снова нажали не туда в попытке стереть ошибку, и сползли к нижней панели задач, отображая в простейшей задаче всё человеческое бессилие. Детектив Доу шумно выдохнул. Начиналась ночь. Прошло уже несколько недель с того момента как её не было дома. Он знает — она больше не придёт. Этот развод - второй развод в жизни Доу - был для него особенно тяжёлым, но вот всё совместное имущество поделено, все пожелтевшие бумаги подписаны, а на старинных дверях сменены все замки. Поэтому он знает — она больше не вернётся. Она уже выпила из детектива всю его холодную кровь. Доу только криво усмехнулся, невидящим взглядом рассматривая тускло освещенную стену далеко перед собой. Ему не было жаль. Жизнь избила его до потери всякой чувствительности, служба профессионально деформировала его остов до неузнаваемости, потому у Доу даже не возникало и тени сожаления ни по поводу бывшей супруги, ни по поводу себя самого, беззащитно врастающего в стул в течении всего бракоразводного процесса, ни по поводу всех тех несчастных, что в попытке отогреть этот айсберг замерзали насмерть, оставаясь в его сердце уже навсегда. Детектив уже давно не чувствовал горя, потери, не переживал по насущным пустякам. Их развод, если это и давало ему какие-то поводы для размышлений, ощущался, скорее, как ампутация перетянутой конечности, поражённой некрозом и язвами болезненных оттенков гниения, где-то неумело сокрытых промокшими бинтами, где-то зияющих плотью всех оттенков трупного цвета на всеобщее обозрение. Отделение от тела чего-то подобного было для Доу событием скорее приятным, нежели болезненным, потому грустил детектив, разве что, из-за обилия бюрократической волокиты, что велено было подписывать только по прочтении всех пунктов со всеми расшифровками вслух. Что-то подобное всегда его огорчало. Он даже рапорты составлять не любил. Эта тихая ноябрьская ночь перманентно меланхоличного, и в то же время, не меланхоличного никогда мистера Доу началась также, как и сотня бессонных ночей до неё: рядом с верными помощниками, молчаливыми, но обитавшими на его рабочем столе с испокон веков. То были несколько опустевших стеклянных бутылок, розовый карандаш, разломленный надвое, пыльная банка растворимого кофе, женщина с этикетки которой смотрела на Доу с нескрываемым осуждением, да недоеденная плитка шоколада, спасающая его мозг от гипогликемической комы каждый раз при удобном случае. Мистер Доу тихо вошёл в дом, нехотя заперев за собой обитель ленивым движением руки, и так и не разувшись, понуро побрёл по коридору, снося плечами плаща всевозможные разноцветные бумажки, прилипшие к стене со своими бесполезными напоминаниями, одежду, висящую на ручке платяного шкафа, и прочие мелочи, забытые ли, или оставленные им здесь по доброй воле. Помятая чёрная шляпа едва не толкнула мерцающую лампочку, болтавшуюся под потолком на длинном белом проводе; Доу вовремя пригнулся, и в моменте потеряв ориентацию, понял, что он вообще-то падает. К счастью, на сей раз, Доу удалось удержать равновесие — он схватился пальцами за шкаф, зависнув над полом в дюйме от падения. Выдох. «Один : ноль» в пользу безымянного мистера. А ведь это было близко. Уставший детектив прошёл ещё немного и рухнул в мягкое кресло, распластавшись в нем словно собственное безжизненное тело. Такое, как мёртвое, но ещё без окровавленных волос, вперемешку с раздробленной костью виска, противолежащего тому, в который бы упиралось раскалённое дуло Смита-Вессона десятого с чем-то калибра. Да и не живое, а, скорее, просто тлетворно существующее. Ох, именно так он представлял себе тот самый момент, в котором сие «тлетворное существование» прекращается, а его наполовину разложившееся тело обнаруживают коллеги, находя драматично простившегося с жизнью Доу по запаху. Но нет. Не сегодня. Сегодня у Доу были совершенно иные планы, кроме того, чтобы играть в русскую рулетку с самим собой, и со всеми шестью патронами. В кармане плаща что-то стеклянно зазвенело, но судя по всему, не разбилось. В моменте глубокой посадки мистер ударил карман о тумбочку, а теперь доставал из него стеклянную, холодную, а главное, всё ещё целую бутылку пива, несколько одолженных развесных конфет, и две жестяные банки: кофе, и газировку с вишней и перцем. На первое время хватит, а после, когда голод приобретёт под собой более веское основание ввиду режущей боли в животе, Доу со вздохом поднимет на ходу засыпающее тело, и доведёт его до уборной, чтобы оттуда пнуть себя на кухню и достать что-нибудь из морозильной камеры. А там уж детектив сунет это в микроволновую печь, и отойдёт немного в сторону, наблюдая, как вместе с закипающей едой тают и плавятся его молодые годы. В подобные вечера вынужденного спокойствия ничто не могло прервать его уединения в обществе самого себя. Разве что он ненароком выйдет на улицу в оскудевшее общество бродяг и пройдох, чтобы постоять под дождём, покрутить во рту мокрый фильтр сигареты, откашляться дымом и сделать то, что в подобных ситуациях делают все нормальные люди — спрятаться внутрь как можно скорей. Но теперь её не было дома, поэтому Доу курит прямо в комнате, роняя пепел на белую рубашку, окутывая едким дымом коробки с патронами на полках, канцелярские инструменты, забытые когда-то на столах, клавиатуру компьютера, проросшую какой-то травой в щелях между клавишами, а также обои, картины, ковры, замки, духи, носки, верёвки для сушки белья, кусок хозяйственного мыла, деревянные стулья с гвоздями и занозами, и всё близлежащее, близстоящее, расставленное, разложенное, разбросанное недалече от его уставших ног. К сожалению, кое-что в этот вечер все же прервало его добровольную изоляцию. В дверь постучали. Ещё пару недель назад детектив мог бы поклясться, что это был её стук. Теперь же это было лишено всякого смысла. Но вот прошла минута, за ней другая, а настойчивые попытки пробиться в закрытую дверь так и не прекратились, поражая даже матёрого мистера детектива. О, будь там действительно его бывшая супруга, он бы ни за что на свете не поднял бы тела с насиженного места, даже если бы ей, по ту сторону двери, грозила бы смертельная опасность. -Особенно- если бы ей, по ту сторону двери, грозила бы смертельная опасность. Забыла, что ли, что-нибудь? После всех мучительных проверок личных вещей и целой недели молчания..? Тем не менее, Доу встал, откинув со лба непослушную прядь, и придерживаясь рукой за стену, выплыл в коридор, только сейчас ощущая как же всё-таки ему было жарко дома в уличной обуви. Неведомая сила подтащила Доу к глазку, в искажённом объективе которого расплывались безликие, аморфные пятна, едва напоминающие человеческое лицо. Однако мистер детектив, верно, слишком много выпил, чтобы вообще чувствовать страх, и ныне лишь ярость, таящая в себе тихую тоску по былому, переполняла его остывшее сердце. — Кто здесь? — Громко рявкнул он, облокачивая на дверь свою грузную тушу. Однако по ту сторону двери было холодно и тихо. — Если это чья-то глупая шутка, я клянусь... — Ворча по направлению невидимого собеседника, детектив сполз ладонью на холодную ручку, и ощупью отвернул замок в противоположенное направление. Даже мысль о том, что это ограбление, нисколько не пугала безымянного детектива, хотя, в таком состоянии, он, конечно, уже не успеет выхватить пистолет. Однако нечто подобное могло спасти его уставшую душу от скуки: он ставил себе задачи и сам выполнял их, задавал себе вопросы и сам же на них отвечал, в попытках очередной раз доказать самому себе что он взрослый, а значит, он может решать свои проблемы самостоятельно. Может даже открыть дверь незнакомцу, если никого больше не было дома. Это слегка позабавило мистера Доу, и сейчас он был готов проучить любого, кто бы не стоял там, окутанный туманом неизвестности. Щелчок. — Привет, милый, я... — Я не хочу тебя видеть. Вот и все, что услышала Жизель, за секунду до того, как дверь перед нею захлопнулась, едва не прищемив ей нос.

* * *

Годы, если не десятилетия жизни здесь приучили всех, кто остался, к мысли, что дальше будет только хуже. Эту мысль Доу добавлял в кофе по утрам, эту мысль подливала в коньяк очаровательная Жизель, слушая грампластинки под сенью очередной беззвёздной ночи, мирно спящей за рамой единственного горящего окна дома номер 6 по «Рипсенд авеню». Она знала, слышала о его желании умереть, но к сожалению, здесь что-то подобное уже давно ни у кого не вызывало удивления. Каждый десятый вызов полиции, как правило, направлялся на опознание тела, добровольно простившегося с жизнью, вне зависимости от расы, пола и возраста. Первый раз это несколько озадачило Доу, однако уже на седьмой вызвало сильное чувство зависти. А ведь на его счету количество подобных расследований уже переросло за третью сотню. Что ни говори, бывали в городе и спокойные времена. Но эта женщина... Это было слишком даже для мистера Доу. Девушка испугано отпрыгнула на обочину, несколько секунд обиженно смотря на глухо звякнувшую щеколду, и только мгновением позже осознала что приземлилась близ сточной канавки, там, где обыденно неделями стояла вода, бензин, пыль и вязкая последождевая слякоть. Мутная хлябь тотчас промочила ей туфли, расползаясь неряшливыми кляксами вверх по белоснежным кружевам новых гольф. Грязная вода была холодной. Вскрикнув, и крепко выругавшись себе под нос, Жизель бросила исступлённый взгляд себе под ноги, но почти сразу же гордо оправилась, и как ни в чем не бывало скоропалительно застучалась обратно, колотя железную обивку покрасневшим кулаком правой руки. — Милый! Прости! Я погорячилась! Я хочу поговорить! Я хочу с тобой помириться! Давай помиримся..! И далее по списку. Мистер Доу не слышал, но по интонации догадывался что она пыталась сказать ему, когда сполз спиной по входной двери, опуская полы плаща на вытертый коврик в прихожей. За сим он усадил тело туда же, в самую грязь. Всё-таки столько лет вместе... Он бы с удовольствием рассказал бы Вам о ней чуть больше, вот только надо ли? Некогда детектив Доу со всей глупостью влюблённого мальчишки не заметил соринки в глазу, а теперь был вынужден вытаскивать оттуда целое полено. Их история любви не была чем-то ранее невиданным, за исключением того, что Доу долгое время против воли заставлял себя заново полюбить ближнего, а по мере роста ненависти к данной персоне, стал замечать и недостатки, доселе сокрытые под пеленой равнодушия. Впрочем, теперь это был совсем беспредметный разговор. Что-то мокрое неприятно стекло по задней стенке носа. Сначала Доу подумал, это ему кажется, однако неприятное ощущение повторилось. Ещё через мгновение оно оказалось на лацкане пиджака. Доу нехотя провёл пальцем над верхней губой, и раздражённо выдохнув, прижал к носу мягкий рукав светлого плаща. И пусть носовое кровотечение не было для Доу редкостью, в последнее время подобное случалось всё чаще. Оно должно было остановиться самостоятельно. Оно всегда останавливалось так. Доу слегка опустил голову книзу, не переставая придерживать рукав у лица, но сосудосуживающее закапывать пока не собирался. Само пройдёт. Пройдёт ведь..? Тяжёлый гул со стороны улицы возвращал детектива в то нелёгкое болезненное прошлое, из которого ему только недавно удалось выбраться. За время службы следователь повстречал много различных отморозков, но таких, как его бывшая жена... Он только криво усмехнулся, проводя красной нитью странные, глубинные ассоциации на пробковой доске в застенках собственного подсознания. Нет, что бы она там ни говорила, с такими как эта женщина ни в коем случае нельзя было идти на контакт. — Что, мало ты крови из меня выпила? Пришла остатки со стенок облизать? А хрен тебе. — Высказался Доу в ответ на неразборчивые оклики, продолжая праздно бездействовать на пару с кровоточащим носом. О, зная эту дамочку, содержание ругани из-за стены могло быть каким угодно: от невинной мольбы и предложения переговоров, до угрозы самоубийства. Доу не откроет ни на одно из них, как минимум потому, что так было бы лучше для обоих: ему не нужно будет это слушать, ей просто некому будет угрожать. Посидев под дверью собственной квартиры ещё немного, мистер детектив медленно поднялся с пола, в районе замочной скважины выслушивая что-то про женщину в беде, и, пошатываясь, выпрямился почти в полный рост, плетущейся походкой следуя до ванной комнаты. Ох, ну и видок. Окровавленный плащ летит по направлению стиральной машины, но приземляясь в полуметре от корзины, расстилается по полу, словно чье-то остывшее тело. Профдеформация настойчиво требовала взять в руки мелок и обвести его по контуру, но Доу подавил это ребячество, оставаясь чинно стоять перед сострадавшим ему отражением в зеркале. Не хватало ему в таком состоянии ещё и наклоняться без видимых на то причин. Причина веселья — не в счёт. Зеркало было грязным. Мистер не видел там своего лица, слепо отираясь от крови тыльной стороной ладони. Затем он сделал несколько попыток умыться, но лишь размазал по щекам холодную воду, и вышел в кухню, на ходу расстёгивая ремень брюк. Несмотря на привычку «запивать», ремень на нем затягивался на последнюю из возможных позиций, и даже в таком положении не был ему слишком тугим, как, впрочем, не был и в пору. Следом за плащом на пол последовала белая рубашка, не долетев несколько сантиметров до стула, затем брюки в едва заметную полосочку, за ними галстук тёмно-синего цвета, что нашёл оконечность в пыльном тёмном углу. Доу наступил на него. Подошёл к микроволновке, проверяя её на предмет наличия оставшейся там еды ещё со вчерашнего вечера, но не обнаружив внутри ничего кроме стеклянного диска с рисунком намертво присохших к нему кофейных пятен внутри, вытащил из морозильной камеры какую-то мешанину из сливочного соуса, мяса и теста, с натяжкой напоминавшей ему здоровую еду. На коробке значилось «только разогреть», но Доу распарит сие основательно, как истинный бунтарь. Жужжание приборов, гулкий звон в полной тишине, сильный аромат второсортного мяса, разносящийся по тесной клетушке кухни... Так начиналась ещё одна ночь мистера Доу, холодная, лишённая поисков и всякого смысла, поросшая инеем на холодных оконных стёклах, зябко дрожащих в рассохшихся рамах облупленных форточек.