Хирург перед зеркалом

Жизель всегда делила вещи вокруг себя на сложные и простые: сложные как работа, счета и налоги, и простые, как поход с подругами в кино. Такие люди как Жизель усложнять свою жизнь не любили, а к простым вещам, чаще всего, относили также коньяк, наряды, музыку, деньги и время. Доу же, на вопросе о времени, уходил в свои размышления с головой, и всегда возвращался оттуда без ответа. С одной стороны, время всегда казалось ему чем-то понятным, чем-то, что никогда и не нуждалось в объяснениях, и тем не менее, для Доу не было вещи более необъяснимой, чем эта. Время для мистера детектива всегда было понятием скорее абстрактным, нежели конкретным. Он ещё в младшей школе потерял его ход, и ныне ограничивался весьма неточными понятиями: плюс-минус лет тридцать. Или пятьдесят. И мало того, что это звучало размыто, так ещё и сам Доу полностью терялся в собственных реалиях, не отдавая отчёта делам, часам и десятилетиям. В его голове события менялись местами, завтра было вчера, а сегодня никогда не наступит. Потому датировал расследования полицейский слепо доверяясь отрывному календарику на стене. Одного этого уборщику штаба уже хватало, чтобы возненавидеть Доу с первых дней его службы здесь. Впрочем, надо отдать должное, на работе он держался лучше, чем дома. После него не оставалось упаковок из-под еды, потому что Доу не ел еды, возле него не валялось стеклянных бутылок, потому что Доу не пил из стеклянных бутылок. Разве что, подле стены против его письменного стола, иногда можно было обнаружить брошенный в неё стаканчик из-под кофе, скомканную салфетку, или обрывок газеты, вырванный по контуру неприятной статьи, но на этом подобные попытки вандализма заканчивались. Зато когда Доу приходил домой, его словно с цепи срывало: так неутолима была его жажда и потребность в сахаре, а иногда и в куске хлеба, в тех случаях, когда Доу действительно было дело до себя. Мужчину никогда не волновало собственное здоровье, не волновал и страх смерти, сошедший далеко на задний план. Туда же отошла и боязнь принятых решений, с последствиями которых он также не считался в большинстве случаев. Его ничего не интересовало, ничего не радовало, он ничего не хотел. И в эту ночь, как и в сотни других ночей, Доу не заметил, как часы сменились часами, его еда остыла прежде чем он успел доесть её, а пиво нагрелось, прежде чем было выпито досуха. Громкий хлопок со стороны улицы вернул детектива в реальность, выбросив из глубин подсознания его мокрое тело с солёной наледью на ресницах на брег новых надежд, ожиданий и тревог. Безымянный мистер слепо сощурился в сторону коридора, ведущего в прихожую: ему показалось, что именно оттуда и донёсся этот звук, отдалённо напоминающий хлопок двери автомобиля. Конечно, Доу так и остался сидеть за столом, однако уйти в себя также беззаботно как раньше у него уже не получилось. Теперь его сомнения подпитывало некоторое иное чувство, которому следователь не мог дать объяснения. Доу вспомнил о ней. Поёжился, но вышел в коридор, столкнувшись лбом с потолочной лампочкой на длинном проводе, и, пытаясь игнорировать покачивающийся отблеск света, выглянул за дверь, избитую пальцами настойчивой леди. Доу задержал дыхание, но секундой позже выдохнул глубоко и резко. За дверью не было никого. Только цепочка грязных следов тянулась от лужи близ кювета, в одну - его - сторону. Доу ухмыльнулся не без злорадства, когда представил Жизель, искажённо прекрасную, в грязи по самую щиколотку. Если не он, то хотя бы природа должна была как-то наказать её. Или она сама. Наверное, со стороны было бы странно наблюдать мужчину, повисшего в дверном косяке так, будто его им и придавило. Но на самом деле, это не дверь держала Доу, а Доу держал её, защищая дом от резвого порывистого ветра. Детектив дышал, его сердце билось, пытаясь выпорхнуть наружу, а морозный ветер трепал его всклокоченные волосы, обжигая покрасневший нос. Подумать только, Доу и представить себе не мог, что на самом деле быть счастливым так просто. Стоит лишь убрать из картинки жизни лишний цвет, лишнего человека, сим нарисованного... Ох, Доу бы вышел вон, следя пылью по хрустким листьям, и закружился бы как мальчишка у входной двери, пиная жухлую траву мысами ботинок на все стороны света, давая тем самым выход накопившейся ярости, но детектив прекрасно знал, что сейчас его некому будет отмывать после подобного побоища со скукой. Поэтому Доу вошёл обратно, щурясь на яркий свет, не сделав напрасно и лишнего шага. Завтра ему придётся поднять одежду с пола и выйти в люди, где он по знакомой дороге побредёт в сторону полицейского офиса. А сейчас, в эти драгоценные минуты вырученного спокойствия, ничто не могло оторвать Доу от весьма странного занятия, что называлось... не называлось никак. — Это похоже на то, как хирург удаляет опухоль, но хирург здесь я, и опухоль во мне. Я чувствую себя так, как будто я самостоятельно удалил эту опухоль перед зеркалом. Сказал бы Доу, если бы его об этом спросили. Но Доу сказал. И сам же ответил: — Это не так приятно, как хотелось бы. Ты знаешь, что в твоём случае ты должен был обратиться к настоящему врачу. В твоём случае, к психологу. — Ага. И, развивая эту тему, я явно заступил за границы дозволенного. Но с другой стороны, когда ещё я смогу так хорошо познать себя? — Глухо усмехнулся детектив, обращая невидящий взгляд в потолок. — Любопытство, конечно, не порок, но кошку оно сгубило. И ты бы мог погибнуть также образно, беря на себя те риски, которые ты не смог бы оправдать. В расставании, конечно, виноваты двое, но Жизель сама бы ушла, и тебе бы не пришлось «вырезать свою опухоль» самостоятельно. Однажды, она бы просто сама покинула твоё тело. Но нет, вместо этого, ты сжал в зубах полотенце покрепче, выпил обезболивающих побольше, и включил музыку погромче, решая всё за вас двоих. — У меня нет настроения быть «на сеансе у психолога». Меня не хватает даже на разговоры с самим собой. И поверь мне, тебе - себе - я открываюсь гораздо лучше. Подобно опухоли, выпивающей из тела все жизненные соки, она ещё не один год продолжила бы меня изводить, паразитируя на моих деньгах, на моей недвижимости, и на моём служебном положении. Ещё немного, и она, быть может, начала бы подливать мышьяк мне в кофе, отобрав у меня, на правах законной супруги, ещё и жизнь. Доу тяжело вздохнул, пытаясь осмыслить сказанное, прежде чем неуверенно спросил себя: — Ты считаешь, она была способна на такое? — Не знаю. Но она не дура. Однажды, до неё бы дошло, что от меня ей было бы проще избавиться, чем пытаться меня изменить. Полагаю, её внутренний конфликт тоже был бы не долгим. — Звучит параноидально. — Знаю. Но боль расставания ощущается не так остро, когда приписываешь бывшему партнёру все земные грехи. Вот и мне станет легче со временем. Хотя я не то, что бы уверен в этом. Доу усмехнулся, стоя в отдалении от единственного чёткого ориентира, попадающего в поле его зрения: торцевой стены, выходящей на улицу высоким окном с мутными стёклами. Детектив уверенно шагнул к нему и вгляделся в ночную мглу, надеясь не различить во тьме её походки. Но нет. Жизель ушла. Доу задумчиво хмыкнул, прислонившись сухой ладонью к холодному затвору форточки. Прекрасное событие не могло не поднять ему настроения, которое, как замечал за собой Доу, действительно хорошим было редко. Доу просыпался с мыслями о ненависти, вынашивал их в голове весь день и весь вечер, но стоило лишь приключиться подобной мелочи — он оживал, упиваясь не «горькой тошнотворной жижей», а изысканным кофе с бархатистой пенкой молока, квадратной, по форме чашки для напитков, лапши и супа одновременно. Доу расклеивал по стенам дома липкие бумажки с глупыми идеями, несбыточными для того мрачного джентльмена, который смотрел на него из зеркала утром, Доу доставал дорогую коробку нежных ванильных конфет, чтобы с наслаждением распить на чашку чая одну-единственную, оставляя влажным отпечатком на глубине горла каждый глоток с привкусом терпкого цветочного сиропа. Он мог бы принять горячую ванну с клубами розовой пены, включив в соседней комнате радио погромче и рассказывая вслух длинные истории собственному безумию. Иногда он действительно засыпал со счастливой улыбкой на лице, искренней, точно в детстве, но... Но на утро, с кровати вставал всё тот же мистер Доу, с которым довелось иметь неприятное знакомство и Вам. Он оживал лишь на несколько часов, раз в бесчисленное количество времени, а умирал так, будто никогда и не был живым, являя миру прежнего Доу, равнодушного и извечно уставшего. Он не любил собственный разум, и все эти чувства, которые его мозг требовал производить в беспорядке, отдавая бессмысленные команды внутренним органам, что выбрасывали тот или иной гормон в кровь практически по отсутствию причин. Не любил. Но- Было в Доу одно обстоятельство, которое, быть может, заставило бы Вас взглянуть на него по иному. Или не повлиять на Вас никак. Детектив резво развернулся на пятках, по счастливому совпадению не вогнав в них занозу от паркета, и шагнул в объятия уютного помещения, вид творческого хаоса коего был интересен для рассмотрения каждому, кто видел бы сие через окно. По большому счёту, ничто здесь не лежало на своих местах, пыль на полу была пушистой, мягкая трава проросла в клавиатуре его компьютера — но вы только посмотрите на эту прелесть! Ох, а как прекрасен господин, охаживающий свои владения кружащейся, летящей походкой, как в одночасье юн, как мил! Доу не смог сдержать вздоха восхищения, когда раскатисто засмеялся, щёлкнув пальцами в такт вальсирующей музыке, что растворилась в воздухе вперемешку с белым шумом и помехами старого радио, приплясывающим на тумбочке вместе с его мыслями, он стащил со стола стопку старых помятых газет, прихваченную с рабочего места, и прижав её к сердцу, поднял её над головой, роняя из перевязанной стопки статьи, обрывки журнальных вырезок, и фотокарточки, по лицам которых Доу спустя несколько секунд уже прошёлся ногами, щебеча о чём-то с неестественным для ситуации воодушевлением, прозябая в полнейшем одиночестве и счастье. Кровь резво билась в жилах, пульсируя в темпе праздного престо и сим отдавая в голову, детектив ходил по комнате из стороны в сторону мимо блюдец на шкафах, мимо той самой банки кофе, женщине с этикетки которой он всё ещё сильно не нравился, мимо канцелярских инструментов на столе, ненароком сбивая на пол помятые картонные коробки, пружинку от блокнота и кусочек высохшего скотча, слетевший со стены к его ногам. А он всё чувствовал и чувствовал, пока весёлая песня не закончилась, унося с переливом любимых звуков насущные проблемы, заботы из-за ничего, панику из-за пустяков — все это вылетело прочь из горячего сердца, когда Доу со смехом упал спиной на кровать, протянув к потолку руки. Он ещё долго не мог успокоиться, созерцая жёлтые разводы наверху, на облупленной побелке близ галтелей, и задыхаясь, переводил дыхание затем, чтобы задохнуться снова. Столько безумных идей переполняло его бедное сердце! Ох, сейчас, прямо сейчас детектив приберёт сей беспорядок так, что дом снова засверкает от чистоты и прозрачных разводов моющего средства, Доу попробует все виды бодрящих напитков, и перекурит под джазовую музыку, выдыхая сизые клубы дыма в окно, запотевшее изнутри. Сейчас он выучит французский, и выбреет лицо до гладкости, и причешет волосы под частый гребень, и выпьет воды, чтобы сохранить здоровье. Такие бесхитростные грёзы полностью отражали бесконечную бедность его внутреннего мира. Ох. Но сначала, кофе. Детектив замечтался обо всем этом, когда прилёг лишь на минуту, чувствуя себя в полной боевой готовности выпорхнуть на кухню и включить конфорку, чтобы вскипятить в турке блаженство, воплощённое в земных дарах — воде и кофейных зёрнах, с добавлением молока, сливок и сахара, но... Доу проснулся поперек кровати с ненавистью на смятом одеялом лице. Начиналось утро. Будильник на тумбочке заговорщически молчал, но Доу знал, что он зазвенит через минуту, убивая громогласным лязганьем его прекрасные сны. Каждое утро детектив просыпался как под гильотиной, ожидая, что лезвие на него упадёт, разделив его тело на две неравные части. Но каждый раз верёвка этой гильотины оставалась целой, несмотря на то, что была крепко натянутой. Безымянный мистер поёжился, понимая, что в реальность его вернула острая боль, бьющая в шейный отдел позвоночника. Он надеялся, что сломал его, но к сожалению для Доу, он отделался только незначительными травмами, когда понял, что его голова затекла, а спина словно закостенела в одном положении. Детектив лежал без движения, ожидая трезвона будильника точно приговора к высшей мере наказания. Эта минута показалась ему длиннее вечности, и Доу даже вдруг почудилось, что он снова уснул, затем проснулся и уснул опять, а звонка все не было и не было. Доу даже предположил что оглох на несколько мгновений, до того, как красное изваяние из шестерней, циферблата, двух чашек и маятника разразилось на всю комнату неприятным клокочущим лязгом и цоканьем. Доу выключил его. Сел на кровати, бросая ненавистные взгляды на сие тошнотворную мерзость, что ежедневно его окружала. Каждый раз перед работой он надеялся на звонок от начальства, в коем оно коротко и ясно попросит его остаться дома по причине отсутствия причин, а то и вовсе уведомит об увольнении сухим рабочим тоном, или он неожиданно заболеет, умрёт, задержится по другим, не менее обстоятельным делам... Но как обычно, чуда не произошло. С ним никогда не случалось чудес. Мистер Доу нехотя поднял шатающееся тело с неудобного матраса, распрямляя худощавый, наполовину обнажённый торс. Ему совершенно не хотелось спать. Тяжело вздохнув, и едва сдерживая в горле тихие слёзы сожалений, безымянный детектив угрюмо прошёлся по кухне, заваривая крепкий кофе в немытой чашке, которую Доу только что вытащил из холодильника, дабы остатки молока на донышке не пришли в негодность раньше положенного срока. Ложка присохла там же. Глоток. На вкус, как и на запах, остывающий под пальцами кофе ощущался скверным. Глухой смех Доу расплескался по комнате. Воздух был мутным. Свет словно рябил в глазах, искажая и без того печальную картину. Его глаза сощурились, пребывая без движения чуть более минуты. Тяжёлые мысли плавали в голове у детектива. Доу не мог представить себе более беспомощного состояния, чем то, которое он испытывал в данную минуту: детектив всё ещё был очень сонным, голодным, уставшим, и уже опаздывал на свой служебный пост. Безымянный мистер залпом допил кофе, кидая косой взгляд на одежду в пыльном углу. Выстирать сие? Да-да, конечно, когда-нибудь в следующий раз, во время следующего приступа маниакальной радости, когда Доу приспичит прыгнуть в ванную прямо в одежде, и полить себя гелем для душа с головы до ног. А то, что приключилось с ним во время прошлой ночи, так и прошло мимо него, не успев толком начаться. Детектив равнодушно натягивал на себя тряпье, сикось-накось застёгивая пуговицы, затягивая ремень и галстук на шее, посеревший пятнами от столь безалаберного обращения с ним. Доу медленно подошёл к корзине для стирки, поднимая с кафельной плитки окровавленный светло-бежевый плащ. Он прошёлся в обуви к письменному столу, поднимая упавшие со стопки газеты, по лицам на которых он ходил ещё вчера, после чего он встал с колен и вышел вон, наглухо запирая обитель — оплот неприкаянных чувств, ожидающих его прямо за порогом дома. Он вернётся сюда уже совсем скоро, когда на туманных улицах включат первые разбитые фонари, в мерцающем кружеве света которых высокая фигура детектива летящей походкой обогнёт знакомый квартал, затем пройдёт ещё немного, и достанет ключи. А пока что, придётся немного потерпеть, и запереть на замок все уцелевшие чувства. Эта неделя, казалось, не кончится никогда.