Глава 29. После

Closer To Heaven — FM

Сара проснулась медленно, будто всплывала с глубины тёмного, тяжёлого сна, в котором ещё эхом звучали крики, треск магии и гул рушащегося камня. Но здесь было тихо. Тепло. И светло. Она лежала на высокой постели с резным балдахином, чьи тёмные деревянные столбы были увиты тончайшей резьбой — переплетённые лозы, фантастические звери, крошечные лица, выглядывающие из узоров, словно сами стены дворца любили наблюдать. Тяжёлые бархатные пологи, глубокого винного цвета, были откинуты в стороны и перехвачены золотыми кистями. Покои были просторны и величественны — не холодно-пышные, а старинно-роскошные, словно каждый предмет здесь хранил память о веках. Каменные стены были частично скрыты гобеленами, на которых золотыми и изумрудными нитями были вышиты сцены охоты, странные сады, звёздные небеса над бесконечным лабиринтом. В углу стоял массивный сундук, окованный чёрным металлом. У противоположной стены — высокий камин с резным порталом, в котором тихо потрескивали поленья, хотя за окном был день. Балконные двери были распахнуты. Лёгкие светлые шторы — почти прозрачные — колыхались от мягкого ветра, впуская в комнату тёплый дневной воздух и золотистый свет. За балконом виднелись каменные стены Лабиринта, уходящие в горизонт, и далёкие шпили гор, которые сейчас казались удивительно огромными. Сара моргнула. Свет не резал глаза. Он был… настоящим. Она попыталась приподняться — и ощутила тянущую боль в животе. Не острую, не смертельную — глухую, заживающую. Она опустила взгляд. На ней была простая белая хлопковая ночная рубашка, мягкая, лёгкая, с длинными рукавами и тонкой вышивкой по вороту. Ткань пахла свежестью и чем-то травяным. Живот был туго перевязан чистыми повязками. Кто-то переодел её. Эта мысль окончательно разбудила. Она осторожно села, кладя руку на живот, чувствуя, как мышцы протестуют против движения. Дверь тихо открылась. — Ах, наконец-то, — раздался знакомый голос, в котором сквозила привычная ирония. — Я уже начал думать, что ты решила проспать всю эпоху перемен. Джарет вошёл в комнату, словно это была сцена и он — её единственный режиссёр. На нём был тёмный камзол из плотного бархата, расшитый серебряной нитью по вороту и манжетам, волосы свободно спадали на плечи, и в дневном свете они казались светлее, почти сияющими. На его груди мерцал изогнутый рогами вниз медальон. В руках он нёс поднос. — Ты проспала целые сутки, — продолжил он с лёгкой насмешкой. — Для смертной это, полагаю, впечатляющий рекорд. Сара нахмурилась, всё ещё привыкая к тому, что он стоит перед ней — живой, целый. Она не помнила, как отключилась вчера в тронном зале, помнила только его губы, накрывшие ее рот. От воспоминания кружило голову, а щеки вспыхивали алыми пятнами. — Кто… — она сглотнула, голос был хриплым. — Кто меня переодел? Бровь Джарета изогнулась. — Я поручил это слугам, — ответил он невозмутимо. — Чтобы не смущать тебя. Я, разумеется, образец такта и деликатности. Он поставил поднос на небольшой столик у кровати. — Хотя к тебе их сейчас не подпускаю. Не хочу, чтобы ты, проснувшись, решила, что тебя окружили гоблины с медицинскими амбициями. Или желающие переодеть, думаю, ты и сама с этим справишься. Сара выдохнула, не зная, смеяться ей или закатывать глаза. Запах еды достиг её раньше, чем она осознала, насколько голодна. На подносе стояла глубокая керамическая миска с густым бульоном, в котором плавали кусочки нежного мяса и корнеплодов; рядом — ломтики свежего хлеба с хрустящей корочкой, ещё тёплые. Небольшая тарелка с мягким белым сыром, политым мёдом и посыпанным дроблёными орехами. Чаша с тёмным виноградом и нарезанными грушами. И серебряный кубок с чем-то янтарным — пахнущим травами и мёдом. У Сары предательски заурчал живот. Джарет усмехнулся. — Вот именно так и должна звучать благодарность. Она осторожно спустила ноги с кровати. Пол был устлан толстым ковром, мягким, с замысловатым узором, и ступни утонули в нём. Подняться оказалось сложнее, чем она ожидала — тело помнило боль, даже если рана уже затянулась. Она опёрлась рукой о край постели, затем о столик, медленно выпрямилась и сделала шаг к креслу и подносу. Джарет наблюдал. Не вмешиваясь. Но слишком внимательно. — Я не хрустальная, — пробормотала она, заметив его взгляд. — О, я знаю, — ответил он тихо. — Ты, к сожалению, гораздо более упрямый материал. И в его голосе, под привычной насмешкой, сквозило нечто иное — облегчение, которое он даже не пытался до конца скрыть. Сара села в кресло осторожно, придерживая повязку, но как только ложка коснулась бульона, вся её сосредоточенность сменилась почти детским облегчением. Тёплый, густой вкус разлился по телу, возвращая силы быстрее любых заклинаний. — Если это попытка меня задобрить, — пробормотала она, отламывая кусок хлеба, — то она работает. — Я рад, что хотя бы гастрономия мне подвластна, — лениво отозвался Джарет, прислоняясь плечом к каминной полке. — Магические перевороты, братские предательства, древние клятвы — всё это, как выяснилось, требует излишнего драматизма. Она подняла на него взгляд поверх края миски. — Что произошло? Он изобразил невинность. — После того как ты решила эффектно умереть у меня на руках? — Джарет. Он вздохнул, но в глазах мелькнула тень — не раздражения, а памяти. — Лабиринт изменился, — сказал он уже спокойнее. — Ты это почувствовала бы, если бы не была занята… восстановлением. Он больше не требует жертв. Не шепчет в стены. Не кормится страхом. Полагаю, больше жертв не понадобится… только если ради игры, — он безапелляционно улыбнулся уголком губ. Сара замерла. — Почему? — Потому что кое-кто, — он чуть наклонил голову, — решил отказаться от трона ради смертной девушки. А эта смертная девушка решила пожертвовать собой ради… ну, ради меня, полагаю. Он усмехнулся, но мягко. — Две жертвы одновременно — слишком много даже для Подземья. Что-то в его основе раскололось. Древняя клятва, связывавшая Лабиринт с кровью и страхом, рассыпался. Он… вздохнул. Сара вспомнила тот свет. Вспышку, окатившую ее сознание и разрушившую тронный зал, ворох золотой пыли и губы на своих губах… — И? — И он снова признал меня правителем. — Джарет развёл руками. — Без драматических дуэлей, без подписания контрактов кровью. Просто… принял. — То есть ты снова король. — Формально? Да. — Он склонил голову с театральной грацией. — Но теперь королевству не нужно, чтобы кто-то страдал ради его существования. Я получил то, чего хотел, хоть и весьма нетрадиционным способом. — Свободу? — Именно. Свободу от затаскивания детишек в Подземье. Корону я не планирую отдавать, постараюсь править более… как-ты там говоришь? Не люблю это слово… Мудро. Она задумчиво жевала, затем нахмурилась. — Кейран? Взгляд Джарета стал холоднее, но голос остался лёгким. — В темнице. Живой. Злой. Очень разговорчивый. Я пока не решил, что с ним делать. Убить было бы слишком просто. Простить — слишком глупо. Оставим его в неопределённости, это всегда мучительнее. — А Хоггл? — Тоже под стражей, — ответил он невозмутимо. — Не навечно. Ему нужно… время подумать. И мне тоже. Предательство, даже из страха, всё же предательство. Сара опустила ложку. — Он боялся. — Я знаю, — тихо сказал Джарет. — И именно поэтому он ещё жив. Некоторое время они молчали. Только шорох штор и потрескивание огня. Сара отпила из кубка, тепло разлилось по груди. — А ты? — спросила она. — Как ты? Он изобразил удивление. — Я? Я великолепен. Немного эмоционально опустошён, слегка магически перерасходован, вновь обретший трон, переживший семейную драму и почти потерявший… — он запнулся на долю секунды, — союзницу. В остальном — прекрасно. Она внимательно смотрела на него. — Ты плакал. Он прищурился. — Это была стратегическая утечка влаги. Она тихо рассмеялась, и этот звук, лёгкий и живой, заставил его плечи заметно расслабиться. — Мне жаль, что тебе пришлось выбирать, — сказала она мягче. — Я видела твой взгляд. Он медленно подошёл ближе, опустился на край кресла, в котором она сидела, и положил руку на ее плечо. Сара не вздрогнула, продолжая есть, ощущая тепло его ладони. — Ты должна знать, — произнёс он уже без шуток, — я не жалею. Ни секунды. Даже если бы всё закончилось иначе. Она повернула голову и выдержала его взгляд. — Я тоже. Молчание стало плотным, но не тяжёлым. — И всё же, — продолжил он уже привычным тоном, — я перед тобой в огромном долгу. Ты спасла Лабиринт. Меня. И, что особенно важно, избавила меня от крайне неудобного родственника у власти. — В долгу? — Сара приподняла бровь. — Это официальное заявление? — Абсолютно. Можешь требовать что угодно. Драконов. Золото. Отдельную башню с видом на закат. Все, что желает твоя душа. Она улыбнулась, отламывая ещё кусок хлеба. — Я подумаю об оплате. — Это пугает меня больше, чем армия гоблинов. — Правильно делает. Он склонил голову, разглядывая её — живую, сидящую в новых покоях, спорящую с ним о долгах. — Тебе многое пришлось пережить, — сказал он тихо. — Больше, чем я когда-либо просил. — Ты вообще не умеешь просить, — заметила она. — Королевская слабость. Она допила бульон и отставила миску. — Мы оба через многое прошли. Он кивнул. — Да. И на этот раз между ними не было ни трона, ни магии, ни долга — только странное, спокойное понимание того, что они выбрали друг друга, и мир от этого не рухнул. Он изменился. Когда поднос опустел, а тепло еды окончательно вернуло Саре ощущение собственного тела, Джарет оттолкнулся от стола и выпрямился. — Тебе стоит отдохнуть ещё немного, — произнёс он почти буднично. — Или, по крайней мере, не падать в обморок на каждом повороте. Это начинает становиться предсказуемым. Он кивнул в сторону высокого резного шкафа у стены — массивного, тёмного, с бронзовыми накладками в виде переплетённых ветвей. — Там одежда. Подобрана… с определённым вкусом. — Его губы изогнулись. — Теперь это твои покои. На то время, которое тебе может понадобиться. Сара замерла. — Мои?.. — Разумеется. — Он пожал плечами так, словно это было очевидно. — Я не имею привычки складывать смертных в гостевых комнатах после попытки героической гибели. Что-то в его голосе было слишком лёгким. Слишком аккуратным. Сара опустила взгляд на свои перевязанные руки. Приключение закончено. Лабиринт свободен. Трон — рассыпался в пыль. Кейран — в темнице. Всё вернулось на свои места. А значит… Скоро ей придётся попросить его отправить её домой. Мысль кольнула неожиданно остро. Дом. Её мир. Небо без магии. Обычные улицы. Люди, которые не знают о фэйри и трещинах в древних клятвах. И Джарет — не часть этого мира. Он будто почувствовал, как изменилось выражение её лица. — Кстати, — добавил он почти небрежно, уже направляясь к двери, — сегодня вечером в замке будет бал. Небольшое торжество по случаю моего… скромного возвращения к власти. Он оглянулся через плечо. — Приходи. Если осмелишься. Уголок его губ дрогнул в привычной насмешке, но глаза не смеялись. В них мелькнуло что-то хрупкое. Он хотел, чтобы она не исчезала, чтобы не просила вернуться домой. Но не смел просить остаться. — Я подумаю, — тихо сказала Сара. — О, прошу, не слишком долго. Я не люблю томительного ожидания. Он сделал шаг к выходу. И на мгновение показалось, что он скажет что-то ещё. Но вместо этого он лишь коротко кивнул — и вышел. Дверь закрылась мягко. Сара осталась одна. Комната вдруг стала слишком просторной. Слишком тихой. Она медленно опустилась обратно в кресло и посмотрела на солнечный свет, льющийся с балкона. Зеркала. Их голоса, звучащие стихами. Любовь разрушит любые печати. Она вспомнила, как трон рассыпался в пыль, как дрогнули стены, как Лабиринт вздохнул — свободно, впервые за века. Жертва. Её готовность умереть. Его готовность отказаться от власти. Они не произносили громких клятв. Не обещали вечности. Не говорили «люблю» под рассветным небом. Но она знала. Знала это так же ясно, как чувствовала боль в заживающей ране. Когда он бросил трон. Когда закричал её имя. Когда держал её лицо, будто это было самое ценное в мире. Он любил её. Без слов. Без условий. И она — его. Любовь, столь крепкая, что смогла освободить Подземье. Не романтическая сказка. Не иллюзия. А выбор. Она прикрыла глаза и медленно выдохнула. Ванная комната находилась за арочной дверью, отделанной резным камнем. Внутри воздух был тёплым и наполненным ароматом трав. В центре стояла большая медная купель на львиных лапах, отполированная до мягкого блеска. Из бронзовых кранов в виде изогнутых драконьих голов тихо текла горячая вода, наполняя ванну лёгким паром. Каменные стены здесь были украшены мозаикой — глубокие синие и золотые узоры, напоминающие звёздное небо. Узкие окна под самым потолком пропускали полосы дневного света, которые растворялись в пару. Сара осторожно сняла ночную рубашку, размотала повязки — рана уже затянулась, оставив лишь розоватый след, чувствительный, но не опасный. Она опустилась в горячую воду. Тепло обняло её тело, сняло напряжение, усталость, остатки страха. Она закрыла глаза и позволила себе впервые по-настоящему расслабиться. Вода мягко плескалась о края купели. Она намылила короткие волосы — теперь до плеч, мягкие и послушные, — медленно проводя пальцами по коже головы, смывая засохшую кровь и пыль боя. Пена скользила по плечам, по спине, исчезала в воде. С каждым движением казалось, что вместе с грязью уходит и тяжесть последних дней. Она вышла из ванны, обернулась мягким полотенцем и некоторое время просто стояла у окна, позволяя солнечному свету коснуться кожи. Живая. Свободная. Влюблённая. Вернувшись в спальню, она подошла к шкафу и распахнула дверцы. Внутри висели платья — шелка, бархат, тонкий атлас, цвета ночного неба, глубокого изумруда, серебристого тумана. Ткани переливались, словно были сотканы из самого света Подземья. Бал. Его приглашение. Его взгляд перед уходом. Сара коснулась одного из платьев — тёмно-синего, с лёгким серебряным узором по корсажу. И впервые за всё время улыбнулась не тревожно, не упрямо. А счастливо.

***

К вечеру замок изменился. Где-то в глубине коридоров уже звучала музыка — лёгкая, струнная, с примесью флейт, — и воздух наполнялся запахом свечей и пряностей. Слуги спешили по галереям, неся ткани, кубки, серебряные блюда. Свет факелов отражался в полированных плитах пола. Сара, уже одетая — но без окончательной причёски и украшений — вышла из своих покоев, придерживая юбку платья, чтобы не наступить на подол. У дверей стоял гоблин-страж — низкий, с чрезмерно длинными руками и серьёзным выражением лица, которое совершенно не сочеталось с его слегка перекошенными ушами. Он вытянулся, насколько позволял его рост. — Госпожа, — произнёс он важно, запоздало щёлкнув каблуками, от чего едва не потерял равновесие. Сара сдержала улыбку. — Ты можешь отвести меня в темницу? Гоблин моргнул. — В темницу? — Он понизил голос, будто это было тайное слово. — К пленникам? — Да. К Хогглу. Гоблин почесал затылок когтем, затем кивнул с деловитостью, будто ему поручили важнейшую дипломатическую миссию. — Конечно, госпожа. Следуйте за мной. Осторожно. Ступеньки… коварные. Путь вниз оказался длиннее, чем она ожидала. Они прошли мимо освещённых галерей, где уже собирались гости — фэйри в переливающихся одеждах, гоблины в слишком торжественных камзолах, — и свернули в узкий боковой коридор, где музыка становилась глуше, а свет — тусклее. Камень под ногами сменился грубой кладкой. Факелы здесь горели реже, их огонь дрожал и коптил. Они спускались всё ниже. Винтовая лестница уходила в недра замка, холод постепенно вытеснял тепло верхних этажей. Воздух становился сырым, пахнущим железом и влажным камнем. Гоблин старался идти важно и прямо, но время от времени спотыкался о собственные сапоги, слишком большие для его ног. — Осторожно, госпожа, — снова повторил он, когда она едва не поскользнулась на влажной ступени, — тут… эм… не так празднично. — Я заметила, — мягко ответила Сара. Несмотря на неуклюжесть, он держался рядом, подсвечивая ей путь факелом и время от времени оглядываясь, будто проверяя, всё ли в порядке. Наконец лестница закончилась. Перед ними протянулся коридор с тяжёлыми железными дверями по обе стороны. За некоторыми слышалось бормотание, за другими — тишина. — Вон там, — гоблин указал на камеру в конце. — Тот… человек. Он произнёс это слово с лёгким сомнением. Сара кивнула. — Спасибо. Гоблин распахнул решётчатую дверь и неловко поклонился. — Я подожду. Она шагнула внутрь. Хоггл сидел на груде старых тряпок у стены, согнувшись, локти на коленях. На нём была простая, поношенная рубаха, слишком большая и бесформенная. Он выглядел меньше, чем она помнила. И — по-прежнему человеком. Он поднял голову, услышав шаги. — Сара, — хрипло произнёс он, и в голосе смешались облегчение и стыд. Она присела на корточки по другую сторону решётки. — Привет, Хоггл. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. — Я слышал… — он отвёл взгляд. — Говорят, ты едва не погибла. — Но не погибла, — ответила она спокойно. Он кивнул. — Я рад. Молчание повисло тяжёлое. — Я скоро покину Подземье, — тихо сказала Сара. — Приключение закончено. Лабиринт свободен. Джарет снова… ну, Джарет. Хоггл усмехнулся уголком губ. — Всегда им был. Она вздохнула. — Мне жаль, что ты здесь. Что всё так вышло. Ты… сделал глупый выбор. Он поморщился, но не возразил. — Да. Сделал. Он потер ладонями лицо. — Иногда страх делает тебя меньше, чем ты есть. Я подумал… если помогу не тем людям, то, может, выживу. Он поднял на неё глаза. — А вышло — хуже. Сара мягко коснулась холодного металла решётки. — Ты боялся. — Да, — просто ответил он. — Но это не оправдание. Он выпрямился чуть ровнее. — Иногда стоит принимать наказание с честью. Даже если ты заслужил его собственной глупостью. В его голосе не было привычного ворчания. Только усталое достоинство. Сара почувствовала, как в груди поднимается тёплая волна. — Я горжусь тобой, — сказала она. Он фыркнул, но смущённо. — Не начинай. — Серьёзно. Признать ошибку — это не слабость. Это путь к исправлению. Хоггл опустил взгляд, но губы его дрогнули. — Ты всегда была слишком добра, Сара. — Нет, — она улыбнулась. — Просто научилась выбирать правильно. За пределами темницы музыка с верхних этажей стала чуть громче — вечер вступал в свои права. Сара поднялась. — Я поговорю с Джаретом, — сказала она. — Не обещаю, что он сразу растает, но… — Не надо, — перебил Хоггл тихо. — Если мне суждено отсидеть — значит, так надо. Я справлюсь. Она кивнула. И впервые, глядя на него в этом холодном подземелье, она увидела не ворчливого спутника, не труса, а того, кто наконец решил стать честным — хотя бы перед самим собой. — Тогда держись, — сказала она. — Всегда держался, — пробормотал он. Сара уже сделала несколько шагов к выходу из коридора, когда из глубины подземелья раздался голос. Низкий. Сухой. Пропитанный насмешкой. — Любовь, — протянул Кейран, и слово отозвалось эхом о каменные стены. — Очередная глупость. Подземье умеет шутить. Шут снова правит балом, а я — в цепях. Какая ирония. Гоблин-страж неловко перемялся с ноги на ногу. — Госпожа… не стоит… Но Сара уже разворачивалась. — Подожди здесь, — тихо сказала она. И пошла на голос. Камера Кейрана находилась дальше остальных — глубже, где воздух был холоднее, а факелы горели тусклее. Железная решётка была толще, цепи — тяжелее. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки. Одежда его была изорвана и запачкана, тёмная ткань пропиталась пылью и кровью. Волосы спутались, на щеке темнела засохшая полоса грязи. Расстёгнутый ворот открывал кожу, и Сара невольно заметила длинный шрам — грубый, неровный, тянущийся от уха вниз к ключице, будто когда-то чья-то рука с лезвием не остановилась вовремя. Кейран заметил её. Губы его искривились. — Ах, смертная девчонка, — произнёс он. — Оказалась не так проста. Поздравляю. Ты сумела перевернуть древний порядок вещей. Он наклонил голову. — Я тебя ненавижу. Сара подошла ближе, не останавливаясь на безопасном расстоянии. — В любом мире, — сказала она спокойно, — семья дороже всего. Вам не стоило враждовать. Его глаза вспыхнули. — Не стоило? — прошипел он. — Ты ничего не знаешь. Он шагнул к решётке, цепи тихо звякнули. — Этот шрам, — он коснулся пальцами линии на шее, — Его оставил мне Джарет. В юности. Мы были молоды, глупы и уже тогда ненавидели друг друга. Между нами никогда не было ничего, кроме соперничества. Его голос стал тише, но от этого не менее острым. — Никакой братской привязанности. Никакой нити. Только вражда. Сара покачала головой. — Не бывает ничего абсолютного, — ответила она. — Даже между врагами. Всегда есть что-то. Хоть тонкая, почти невидимая нить. Она смотрела на него без страха. — Вам просто нужно было её найти. Кейран рассмеялся — коротко и безрадостно. — Ты говоришь, как человек, который верит в сказки. — Я видела, как Лабиринт освободился, — тихо сказала Сара. — Я видела, как трон рассыпался в пыль. Это не сказка. Он сжал пальцы на прутьях. Его холодные, как у Джарета, глаза впились в ее лицо. Они действительно были похожи, лишь цвет волос отличался. — Ты думаешь, любовь всё исправит? Думаешь, он станет другим? Что между нами вдруг появится… тепло? В его голосе сквозила не только злость. Была усталость. И что-то ещё. — Я думаю, — сказала Сара, — что между вами уже было что-то. Просто вы оба выбрали не смотреть туда. Кейран замер на мгновение. Потом резко отвернулся. — Уходи, — бросил он глухо. — Иди к своему королю. Беги на бал. Не пытайся чинить то, что сломано слишком давно. Он больше не смотрел на неё. Сара стояла ещё секунду. Затем тихо кивнула — хотя он этого не видел. — За вечность, которую вы проживаете, можно изменить буквально все, — сказала она напоследок. — Люди меняют все за гораздо меньший срок. Он не ответил. И она ушла. По коридору, вверх по лестнице, навстречу свету и музыке, оставляя за спиной холод камня и человека, который так и не решился признать, что даже ненависть когда-то рождается из близости.