Två. Jag vet inte hur man är svartsjuk

Дэд потянулся и снова поднял голову, глядя в окно. В миллиардный раз за утро. С мансарды были видны лишь небо и макушки деревьев, но этого хватало, чтобы понять: небо затянуто тучами, из-за которых не видно на улице то ли день, то ли вечер, было темно, и, может быть, тепло. Одним словом — комфортно. «Как же хорошо» — подумал он. Но потом зло усмехнулся своим мыслям и отвернулся от окна к стене. «Жаль, что я уже не помню, что такое «хорошо», что оно значит и как должно ощущаться». Уже несколько дней шёл ливень. Прекрасный ливень, не какой-то дождик, над домом проплывали не облака-пульверизаторы, нет-нет, с неба падали огромные капли воды, грозящиеся выбить окно к чёрту, разбить черепицу, а завывывающий ветер сорвать облицовочные доски. Но сама буря не привлекала Олина. Только дождь, только огромные капли воды, падающие с огромной скоростью и с такой же силой разбивающиеся о какую-нибудь поверхность. «Хочу туда… Пусть они раскрошат мне череп». Решено было идти в лес, где висели качели. Дэд очень часто уходил туда, ведь только там он был действительно один. Ни лишних людей, ни лишних звуков, только он, тишина и мысли — длинный монолог, который мог длиться несколько часов и всё равно не заканчиваться. Жаль, но сборы на качели прервал вывалившийся из ниоткуда Евронимус. — Приве-е-е-ет!!! — эта сущность уже успела протрезветь с последней гулянки, в которой Олин не принял участия, опохмелиться, потерять контроль и опять напиться. «Когда ж тебя уже алкогольное отравление ёбнет…» — если бы Дэд говорил это вслух, он бы шипел. Мимо них прошла блондинка. Непонятно было, крашенная она или нет. Но это и не важно. Дэд не стал обращать на девушку внимания, потому что привык к подобному. Хотя, мало вероятно, конечно, но она могла быть здесь уже не первый раз. Когда она увидела бурю, стала о чём-то спорить с Эйстейном, тот немного поругался с ней, в итоге выставив за дверь, обещая, что Некро её подвезёт. Потом он вернулся и встал напротив Олина. Евронимус ухмыльнулся и качнул головой. Пелле лишь закатил глаза и отвернулся. Лучше он будет сидеть в комнате и ждать следующего ливня, чем попытается обойти этого придурка, который находился сейчас в последней готовности, чтобы выдать какой-то бред или докопаться. Эйстейна не смутил прозрачный, явный жест. Он отпустил Олина, а потом захватил из кухни пару бутылок пива для неразговорчивого вокалиста и всё же последовал за ним. — Ну че ты, — рассмеялся он. — Да отъебись ты… — прошептал Дэд. Он знал, что громкость слов не имеет значения — ничего не изменится. Этот дебил ничего не поймёт, даже если услышит. — Зачётная? Скажи, скажи! — Пошла она нахуй. И ты тоже. Отвали. — Она такая красивая! А трахается! Ой-й-й-й… Она просто ангел! Ты знаешь, как мы познакомились, нереальная история, короче… Ну, концерт, и она. Она!.. Дэд сидел на кровати смотрел поверх макушки Евро расфокусированным взглядом. «Она!..» «Она…» «Она, она, она, она, она, она!..» — раздавалось эхом в голове. Это начинало порядком надоедать. — Закрой свою сосальню! — крикнул вдруг Дэд. В этот раз он уповал на то, что громкость голоса подействует хоть немного. Или хотя бы перебьёт Евронимуса. И тут Эйстейн будто правда успокоился. Он медленно подошёл к вокалисту, протянул ему пиво, сел рядом на матрас и приобнял за плечо, заглядывая в глаза. — Что ты хочешь? — спросил Пелле, как показалось гитаристу, недоверчиво и злобно. Но на деле тот просто устал от него и хотел одиночества. — Скажи, скажи, скажи, — с каждым повторение Ошет ниже наклонялся к уху Олина. — Скажи, скажи… — Что? Металист замолк и хитро улыбнулся. После нескольких вопросов с похожей на «ничто» тематикой, игры в молчанку, поигрываний бровями, а в конце концов гневных криков, всё же прозвучало: — Что ревнуешь. Она ведь так похожа на тебя… Дэд сбросил руку Ошета с плеч, вскочил с места и набрал воздух полной грудью, чтобы начать материть этого идиота, но, осознав бесполезность любых действий, сдавшись, сел на место. Дело было даже не в том, что Олин понимал, насколько собеседник тупой, а в том, что попросту не хотел ругаться. Было лень. — Мысль такая есть, — сказал он, помедлив. — Ревнуя, понимаешь, как сильно любишь и боишься потерять. — Ну? — перебил пьяный гитарист. — А мне похуй на тебя. Я не могу ревновать. Евронимус вскинул брови. — Играешь? Ревнуешь же, я видел, как ты посмотрел на неё. И вся твоя злоба, отстранение. Ты знаешь, что проиграешь ей. Да и не ей тоже, ты проиграешь каждой женщине… Нет! Вообще каждому живому существу, которое я подпущу к себе. Потому что ты жалкий чмошник. Не знаю, ты тупой, скучный, странный урод. И ты знаешь об этом так же, как и я. И злишься. — скалясь, Эйстейн снова повторил. — Я видел, как ты смотрел на неё. Дэд закатил глаза, уронил голову на руки и застонал. Потом он одними губами произнёс какую-то молитву и поднялся. — Да, только смотрел я на тебя. Взглядом, полным ненависти. Или даже безразличия. Потому что ты, придурок, нарушил мои планы. Я хотел идти в лес, чтобы побыть под ливнем. Это всё, что заставило меня спуститься. А ты, блядский сукин сын, свали отсюда и пойми, что я даже на похороны твои не приду. Евронимус ещё попытался что-то возразить, посмеяться, чтобы выставить Олина перед самим собой глупцом, так сказать, дать шанс передумать. Но Дэд молча смотрел на него, не показывая никаких эмоций. Он не злился, не ненавидел, не презирал. Ему было всё равно, кто перед ним, и что он делает. Когда Евронимус смирился и ушёл, бросая через плечо, что всё он знает на самом деле, Дэд вернулся к созерцанию окна. На улицу уже не хотелось. Совсем ничего не хотелось уже, нежеланные мысли роились в голове, но думать их было так тяжело. И, к сожалению, ливень ослабел, превращаясь в обычный дождь. «Сколько я слушал жалоб и слëзных историй от знакомых, которых бросили, сколько видел страданий из-за любовных отношений, я никогда не смогу понять, что причиняет им столько боли». И Олин действительно никогда не сможет осознать причин. Потому что он не способен найти человека, которого страшно будет потерять, человека, для которого захочется быть лучшим, человека, которого он никому ни за что не отдаст.