Глава 11

      Апрельское солнце светило ярко, но не палило. В доме Вольских было шумно. Гости заполнили небольшую гостиную, голоса переплетались, звенели тарелки, пахло пирогами и свежим укропом. Посреди стола, украшенного бумажными гирляндами, стоял торт — скромный, домашний.       Павлику исполнялся годик.       — Ну что, именинник, задувай! — провозгласил Андрей, поднимая сына на руки.       Маленький Павлик ухватился пухлой ладошкой за отцовскую майку и уставился на огонек свечи круглыми от восторга глазами.       Аня стояла рядом и смотрела на счастливого мужа, на гостей, улыбающихся, поднимающих бокалы. На яркие ленточки, приклеенные скотчем к люстре. Она чувствовала странное щемящее тепло внутри — там, где обычно прятались тревоги. Сейчас они отступили, уступив место надежде.       За столом сидели: Татьяна Никитична, повязавшая на голову легкий платок, чтобы скрыть непослушные седые волосы, и Ольга, накрашенная ярко и с демонстративно скучающим видом. Рядом с ней примостились Сашка и Сергей Поповы, которые уже вовсю наполняли рюмки. Невеста Сашки, Катя, сидела скромно, но с искренней улыбкой, то и дело поглядывая на Павлика и умиленно вздыхая.       Подруги Ани — Лия и Лика — пришли вместе. Лия, в простом платье в горошек, рассказала, что ее парень Толик сегодня не смог приехать из-за работы, и она скучает, но привезла подарок от них обоих. А Лика, вечно куда-то спешащая, забежала с работы, чуть запыхавшись, расцеловала Аню и вручила огромную мягкую игрушку.       К сожалению, Яна не смогла прилететь. Она прислала посылку для Павлика.       Аня распаковала подарок от Янки, внутри которого оказался красочный деревянный пазл, и сердце ее сжалось от нежности. Яна не забывала. Писала, звонила, рассказывала о своей новой жизни в Питере, о подругах, о влюбленности в студента с другого факультета. И хотя в этих звонках часто звучала та легкая, неуловимая нотка жалости, Аня старалась ее не замечать.       У Яны была своя жизнь, у нее — своя.       — Ну что, хозяйка, наливай? — Сашка хлопнул Аню по плечу. — За здоровье молодого отца и его прекрасной жены!       — И за самого главного, — добавил Сергей, поднимая рюмку, — за маленького Павла Андреевича!       Все чокнулись. Андрей, сияющий, с легким румянцем на щеках, притянул Аню к себе за талию и поцеловал в висок.       — Ты у меня умница, сладкая, — тихо сказал он. — Спасибо, что подарила мне сына.       Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как теплая волна накрывает ее с головой. Пусть не все было гладко в их семейной жизни. Пусть впереди маячили нерешенные проблемы и старые, как мир, ссоры. Но сейчас, здесь, в кругу близких, Аня была счастлива.

***

      Год назад Аня в очередной раз убежала от мужа к матери, прижимая к себе чемодан и ощущая, что внутри все обрывается. Она хотела развестись. Хотела забыть Андрея, его пьяные глаза, крики и ужасные слова. Но у нее рос живот. Маленькая жизнь, которая уже билась внутри и не давала покоя.       Татьяна Никитична тогда не стала спорить. Она молча выслушала дочь, поставила перед ней чай, а потом, когда Аня рыдала в подушку, села на краешек кровати и сказала тихо:       — Дочка, я тебя не уговариваю. Но не торопись. Ребенку нужен отец. И если есть хоть маленький шанс, что он одумается... может, стоит дать ему его?       Аня ответила глухим голосом:       — А если не одумается? Если я снова вернусь, а он...       — Тогда будешь решать, — мать вздохнула. — Но сейчас не время для громких слов. Ты устала, беременна, расстроена. Дай себе время.       Аня лежала на кровати в своей старой комнате, где висели те же занавески, что и в детстве, и смотрела в потолок. В груди боролись страх, боль и смутная надежда, которую она сама не хотела признавать.       Мария Степановна пришла через два дня. Она стояла на пороге дома Мельниченко, не решаясь войти, в стареньком платке и потертом пальто. Аня вышла на крыльцо.       — Анечка, прости его, ради Бога. Он... он не знает, что творит. Андрей любит тебя. Боится потерять. Я его мать и говорю тебе — он дурак.       Аня молчала. Она хотела ответить резко. Сказать, что больше не вынесет ни одной пьяной выходки, ни одного грубого слова. Но взглянула на Марию Степановну — на эту добрую, старую женщину, которая любила ее как родную дочь, — и не смогла. Потом обняла свекровь и тихо заплакала.       А в животе шевельнулся малыш.

***

      Павлик родился в конце марта, весенним, прохладным утром. Аня тогда еще не успела решить, простила она Андрея или нет. Она рожала тяжело, долго, и все это время муж сидел в коридоре, не находя себе места. Мария Степановна принесла ему горячего чаю, но он не пил.       Ждал…       Когда вышел врач и сказал: «Мальчик, вес три четыреста, рост пятьдесят два сантиметра, все в порядке», Андрей, как рассказала Ане свекровь, заплакал. Он этого не отрицал, только хмурился и отворачивался, когда кто-то начинал подшучивать. А потом они вместе сидели в палате: Аня, бледная, с темными кругами под глазами, и Вольский, держащий крошечный сверток на руках так осторожно, будто это был хрусталь.       — Он на тебя похож, — прошептал Андрей, глядя в сонное личико Павлика. — Тот же нос... те же ресницы...       Аня видела, как муж держит их сына, боится сделать лишнее движение, и в этот момент она почти поверила, что все будет хорошо.       Павлик рос любознательным малышом. Он начал держать головку рано, а когда ему исполнилось три месяца, уже вовсю улыбался, пытался гулить и следил за матерью взглядом. Светловолосый, с огромными кукольными глазами и пухлыми губками — он был копией Ани, и это замечали все. Андрей часто брал Павлика на руки, качал, что-то напевал ему, и в такие моменты Ане казалось, что она видит совершенно другого человека — нежного, заботливого, настоящего.       Но за этой идиллией скрывались трещины. Андрей срывался. Приходил домой с запахом перегара, и Ане становилось не по себе. Когда-то она бы устроила скандал. Но теперь молчала. Она привыкла.       — Он будет подавать Павлику плохой пример, — думала Аня иногда, глядя на спящего сына. — Разве я хочу, чтобы он вырос таким же?       Но рядом не было никого, кто мог бы дать ей совет. Мать ее жалела, но продолжала настаивать на том, что «мужик есть мужик, все они такие». Ольга открыто презирала и зятя, и племянника, но почти не появлялась, что, возможно, было даже к лучшему.       Ане казалось, что жизнь застряла между двух берегов: она не могла уйти, но и не могла оставаться.

***

      Академический отпуск дался Ане нелегко. Она любила учебу, любила колледж, своих подруг-одногруппниц и даже скучные лекции по педагогике. Но Павлик был маленьким, требовал внимания, и оставлять его с кем-то на целый день она пока не решалась. К тому же, кормление, бессонные ночи, бесконечные стирки и прогулки — все это отнимало силы, и мысль о том, чтобы сидеть за партой и зубрить конспекты, казалась неподъемной.       Аня взяла академ с легким сердцем и тяжелым чувством вины. Но каждый раз, глядя на Павлика, который улыбался ей беззубым ртом, она понимала — сейчас малыш важнее.       Подруги не оставляли ее. Яна часто звонила, интересовалась, как дела.       — Ты только не сдавайся, Анька! — говорила она бодрым голосом. — Я прилечу летом, обязательно! Буду гулять с Павликом, пока ты будешь отдыхать. Я прилечу и все устрою!       Аня улыбалась в трубку, хотя внутри иногда закипала зависть. Яна была свободна. Она жила своей жизнью, встречалась с друзьями, влюблялась, разбивала сердца. У нее не было мужа, который бы задерживался на работе и пах перегаром. Не было бессонных ночей и мокрых пеленок.       Она жила по-настоящему.       Но эта зависть была короткой, как вспышка, и тут же угасала, стоило Павлику засопеть во сне или ухватить маму за палец своей крошечной рукой.       Лия и Лика навещали ее раз в неделю, иногда чаще. Лия всегда приносила с собой что-то вкусное — пирог, домашнее печенье, варенье. Она рассказывала о своем Толике, с которым у них намечалось что-то серьезное.       — Он такой заботливый, — мечтательно говорила Лия, укачивая Павлика на руках. — Представляешь, принес мне цветы просто так, без повода? И сказал, что хочет познакомить меня со своей мамой...       — А ты? — улыбалась Аня. — Готова?       — Не знаю, — вздыхала Лия. — Страшно. А вдруг она меня не примет? Вдруг я ей не понравлюсь?       Аня смотрела на подругу и вспоминала себя. Она тоже когда-то боялась знакомства с матерью Андрея. И сейчас она знала, что Мария Степановна приняла ее. Полюбила. Но страх остался. Он просто переродился в другую форму.       Анжелка была занята больше всех. Она совмещала работу и учебу, вечно куда-то бежала, но всегда находила время заглянуть к Ане.       — Я на два дня пропаду. Но я принесла тебе суп! Вкусный, с фрикадельками. Ты только разогрей. А Павлику игрушку купила, смотри, какую забавную.       — Анжел, ты чудо, — благодарила Аня.       — Это ты чудо, — отмахивалась подруга. — Я бы на твоем месте с ума сошла. Сидеть дома с ребенком, готовить, стирать... это же ужас!       — Это любовь, — улыбалась Аня.       И она почти верила…       Мария Степановна стала главной помощницей Ани. Свекровь души не чаяла в Павлике. Она часами могла сидеть с ним, рассказывать ему сказки, которых он еще не понимал, петь колыбельные, качать на руках.       — Иди, отдохни, Анечка, — говорила она, забирая внука. — Я с ним справлюсь. Ступай, выпей чаю, почитай книжку.       Аня слушалась. Уходила в комнату, садилась на кровать, брала в руки рассказы Андреева и пыталась читать. Но слова расплывались, и девушка часто ловила себя на том, что просто смотрит в одну точку, думая о том, как же ей повезло со свекровью.       И как тяжело с мужем.       Татьяна Никитична тоже помогала, как могла. Она приходила несколько раз в неделю, приносила пироги, варенье, иногда — заготовки на зиму. Умилялась Павлику, гладила его по головке и вспоминала Аню в младенчестве.       — Ты такой же была. Личико, улыбка. Моя девочка выросла, и теперь у нее свой малыш.       Аня в такие моменты чувствовала тепло. Настоящее, родное. Мать была для нее опорой, даже если не всегда разделяла ее взгляды и не всегда понимала ее выбор.       Ольга, в отличие от всех, к Павлику относилась с холодом. Она считала детей «крикливыми паразитами» и открыто заявляла об этом.       — С ума сойти можно, — говорила старшая, когда Павлик начинал плакать. — Как вы это терпите? Я бы сбежала.       Она почти никогда не брала племянника на руки. Если и приходилось, делала это с таким видом, будто держала бомбу.       — Оль, он же ребенок, — однажды не выдержала Аня. — Он не виноват, что ты детей ненавидишь.       — Я не виновата, что ты замуж выскочила и родила, — отрезала сестра. — Твое счастье — твои проблемы.       Аня перестала спорить. Она просто приняла, что Ольга никогда не станет той, с кем можно разделить радость материнства.       С Катей, невестой Сашки Попова, у Ани сложились теплые отношения. Катя навещала Вольских, приносила сладости или просто сидела с Аней и Павликом, помогала укачивать малыша, пока Андрей с Сашкой уходили на рыбалку.       — Ты как? — спрашивала Катя, заглядывая Ане в глаза. — Не устала?       — Устала, — честно признавалась та. — Но ничего. Я справлюсь.       — Ты сильная. Я бы на твоем месте уже сломалась.       Аня усмехалась.       — Мне нельзя. Я должна ради Павлика.       И кивала на спящего сына.       Катя же задумывалась о своем будущем. Она хотела семью, детей. Но когда она видела, как устает Аня, борется с бытом, с мужем, с вечной нехваткой времени, ей становилось немного страшно.

***

      Жизнь продолжалась, и Аня постепенно привыкала к ее новому ритму. Она просыпалась рано, когда Павлик начинал ворочаться в своей кроватке, и первым делом шла к нему, брала на руки, чувствуя тепло маленького тельца и запах молока.       Это был ее личный ритуал, который наполнял день смыслом.       Андрей обычно спал дольше. Он приходил поздно, иногда с запахом перегара, и Аня научилась не обращать внимания. Она больше не закатывала скандалов, не кричала, не плакала. Она просто делала вид, что ничего не замечает. Заваривала ему чай, ставила на стол тарелку с едой, молча убирала грязную одежду. Она знала, что это не правильно. Знала, что так нельзя.       Но сил на борьбу больше не было.       — Я свыклась, — однажды поделилась Аня с матерью. — Понимаю, что это ужасно. Но я... устала бороться. Я хочу покоя.       Татьяна Никитична вздохнула.       — Покой — это когда он перестанет пить, Аня.       — И что мне делать? — Аня подняла на женщину глаза, полные тоски. — Уйти? С ребенком? Куда? К тебе?       — Я бы приняла. Но ты не уйдешь. Ты слишком привязана к нему. И к своему дому.       Аня не ответила.       Мать права.       Она действительно не могла уйти. Не только из-за любви, которая еще теплилась в ее сердце, но и из-за страха перед одиночеством. Она боялась, что не справится одна. Что Павлик вырастет без отца. Что соседи будут шептаться за спиной. Что ее осудят. А осуждать в поселке умели, и еще как.       «Мать-одиночка».       «Не смогла мужа удержать, выскочила замуж в восемнадцать, родила в девятнадцать, а теперь брошенка».       Аня не хотела слышать эти шепоты. Лицезреть сочувственные взгляды, за которыми скрывается осуждение…       А тем временем Павлик рос и менял все вокруг. Его первая улыбка, первый смех, первые попытки держать голову, переворачиваться, ползти — каждое его достижение становилось для Ани большим событием. Она забывала о своих проблемах, когда малыш смотрел на нее своими большими кукольными глазами.       — Ты мой маленький ангел, — шептала она ему, качая на руках. — Ты — мое солнышко.       Она старалась быть хорошей матерью. Водила его на прогулки, читала книжки, пела колыбельные, кормила полезной едой. Она знала, что это важно — дать ему все, что у нее было. С каждым днем Аня чувствовала, как ее любовь к нему растет, становится глубже, сильнее, всепоглощающей.       Иногда она ловила себя на мысли, что Павлик спасает ее. Именно он стал тем якорем, который удерживал ее от падения в бездну отчаяния. Когда Андрей возвращался пьяным и начинал кричать, она брала сына на руки и уходила в другую комнату, закрывая дверь. Она не хотела, чтобы Павлик видел все это.       — Он же хороший, когда трезвый, — иногда успокаивала себя Аня. — Он любит нас. Старается.       Андрей действительно старался. Приходил с цветами, с подарками, с опущенной головой. Он мог не пить неделями, играл с Павликом, ходил с ними гулять по вечерам, и в такие моменты Аня почти забывала о его срывах.       Но дни сменяли друг друга, и цикл повторялся. Срыв — примирение — спокойствие — снова срыв.       Аня словно вращалась в замкнутом круге, из которого не было выхода.       Адаптация — так она называла свое новое состояние. Аня научилась гасить обиды, проглатывать злость, улыбаться, когда хотелось плакать. Она стала идеальной женой, которую мать учила терпеть, свекровь — быть опорой, а муж — прощать.