Глава 10

      Месяц прошел в напряженном, настороженном затишье. Андрей держался. Не пил — по крайней мере, при жене. Не грубил. Даже помогал матери по дому: починил протекающий кран в бане, поправил забор, наколол дров на зиму. Мария Степановна смотрела на сына с надеждой, но в глазах ее все равно таилась тревога.       Она знала своего сына слишком хорошо, чтобы поверить в чудесное преображение.       Аня тоже не верила. Следила за мужем исподтишка, прислушивалась к каждому его шагу, вздоху. Когда он задерживался на работе, внутри что-то сжималось, но она молчала. Когда уходил к друзьям, она просто просила:       — Только без выпивки, Андрей. Ты обещал.       Он кивал, целовал ее в щеку и уходил. А девушка оставалась ждать.       В постели у них стало тихо. Аня почти не хотела близости — в ней что-то надломилось, ушло куда-то глубоко, спряталось. Андрей чувствовал это и не настаивал. Просто лежал рядом, обнимал Аню, гладил по голове, и она позволяла ему это. Но сама не тянулась, не искала его рук, не шептала ласковых слов.       Она боялась, что стоит ей снова поверить, открыться, довериться, он снова разобьет ее доверие вдребезги. Боялась, что не выдержит очередного скандала. Что внутри уже ничего не осталось, кроме усталости и глухой, тягучей тоски.       С Марией Степановной их отношения стали прохладнее. Не потому, что свекровь плохо к ней относилась — нет, Мария Степановна по-прежнему была добра и заботлива. Но Аня перестала открывать ей душу. Не жаловалась, не рассказывала о своих страхах, лишь вежливо улыбалась и переводила разговор на бытовые темы. Женщина чувствовала отчуждение, но не лезла.       — Анечка, ты как? — иногда спрашивала она мягко.       — Нормально, мам, — отвечала Аня. — Все хорошо.       Ольга же, наоборот, стала чаще появляться в доме Вольских. Приносила разные сплетни, новости, болтала без умолку, иногда помогала по хозяйству. Аня, уставшая от внутренней борьбы, по наивности потянулась к сестре.       Ей казалось, что Ольга ее понимает.       — Ты чего сидишь, как мышь? — говорила старшая, садясь рядом с младшей на скамейку. — Он тебя совсем задавил, что ли?       — Нет, он старается... — робко возражала Аня.       — Старается! — фыркала Оля. — А ты сиди и жди, пока он снова сорвется? Не смей прогибаться под него, слышишь? Пусть знает свое место! Жена — не рабыня! Покажи-ка ему, что у тебя есть гордость.       Аня слушала, и эти слова находили отклик в ее измученной душе. Ей хотелось показать Андрею свою гордость. Хотелось, чтобы он понял, как ей больно. Но каждый раз, когда она собиралась сказать резкость или уйти в молчание, то вспоминала его глаза — испуганные, умоляющие, — и не могла.       Татьяна Никитична, если заставала подобные разговоры, хмурилась:       — Ольга, не мели чушь! Мужика надо уважать, а не гордость свою выпячивать. Аня, не слушай ее.       — Мама, ты ничего не понимаешь! — огрызалась Оля. — Твое поколение терпело и молчало, а мы по-другому живем!       — Ага, по-другому... — качала головой женщина. — А где ты живешь, интересно? Все у той же матери под боком. И вон, с каким охламоном связалась — руки распускает. Учишь сестру жить, умная нашлась!       Аня сидела между ними и чувствовала, как разрывается на части. Мать говорила одно, сестра — другое, Андрей — третье. А она, Аня, стояла в центре этого шума, запутанная, потерянная, и не знала, кому верить.       Тоска, глубокая и липкая, как осенняя грязь, засасывала ее с каждым днем все больше. Девушка не понимала, как жить дальше.       Как быть женой, которая должна терпеть, но не хочет. Как быть дочерью, которая уважает мать, но не может принять ее устаревшие истины. Как быть женщиной, которая любит мужа, но боится этой любви.       Аня сидела по вечерам у окна, глядела на звезды и вспоминала мостик у реки, его поцелуй, обещания, кольцо. И спрашивала себя:       — Где тот Андрей? Куда ушел?       Но звезды молчали.

***

      За окнами тихо шуршал дождем августовский вечер. Аня сидела на диване в комнате и перебирала сухие ромашки в старой книге. На душе было смутно — годовщина. Ровно год, как они стали мужем и женой. Она шагнула в эту жизнь, полную надежд, страхов, боли и минут счастья.       Андрей вошел в комнату тихо, как-то необычно ступая, будто боялся спугнуть. В руках у него был старый плед, а за спиной — корзинка, прикрытая чистым полотенцем.       — Ань, — в голосе его послышалась та мягкость, которой не было уже много месяцев. — Одевайся. У нас с тобой свидание.       Девушка удивленно подняла на мужа глаза.       — Какое свидание? На улице дождь...       — Ну и что? — он улыбнулся. — Дождь не беда. Я знаю место.       Она хотела спросить, какое именно, но он уже подал ей куртку и, взяв за руку, повел за собой. Они прошли через огород, мимо старого сарая, и вышли на тропинку, которая вела к реке. Аня шла молча, чувствуя, как теплая ладонь Вольского сжимает ее пальцы, и где-то глубоко внутри просыпалось предвкушение.       На берегу, под старой ивой, где они когда-то сидели в их первую осень, было разложено все: плед, корзинка. Дождь почти закончился, только редкие капли падали с листьев, сверкая на дневном свете.       Аня замерла на мгновение, глядя на эту картину.       — Андрей... — выдохнула она. — Это ты...       — Я, — он улыбнулся. — С годовщиной, жена.       Вольский открыл корзинку. Там были пироги с картошкой и капустой, сладкие ватрушки — все, что любила Аня, Мария Степановна испекла. В термосе оказался горячий чай с мятой. Андрей разлил его по кружкам и протянул ей.       — Мамка постаралась. Но идея моя.       Аня взяла кружку, прижала к груди, взглянула в глаза мужа и прочитала там знакомую нежность, от которой у нее когда-то перехватывало дыхание.       — Хочу, чтобы ты знала, — вкрадчиво сказал он. — Я не забыл, какой была наша свадьба.       Девушка молчала, боясь спугнуть этот хрупкий миг.       — Знаю, что я не идеальный муж. Косячил много раз. Больно делал. И я не прошу забыть все это... Люблю тебя, сладкая моя. Буду стараться стать лучше.       Слезы сами собой наворачивались на глаза. Аня не знала, сколько еще раз ей придется прощать.       Выдержит ли очередное падение?

***

      Солнце светило ярко, и Аня, выйдя из магазина с пакетом продуктов, с удовольствием подставила лицо его теплым лучам. Настроение было хорошим, но внутри, глубоко, поселилось странное, еще неясное чувство. Месячные задерживались уже почти на неделю, и в голове все чаще крутилась одна и та же мысль. Девушка отгоняла ее, боясь поверить, но в груди уже трепетало что-то теплое и волнующее.       «Надо записаться к врачу», — подумала она, замедляя шаг. — «Завтра же схожу, чтобы развеять сомнения».       На перекрестке, у старого клена, Аня увидела знакомую фигуру Петьки Назарова, в серой футболке и с легким рюкзаком за плечами. Она узнала его сразу. Парень, кажется, тоже заметил ее и замер на мгновение, а потом широко улыбнулся, и Аня невольно улыбнулась в ответ.       — Анюта! — он подошел к ней, смущенно поправляя очки. — Привет! Ты... не изменилась совсем. Ну, может, стала еще красивее.       Девушка рассмеялась.       — Петя, здравствуй! Ты же, вроде, в городе учишься?       — На каникулы к родителям приехал, — он улыбнулся и, увидев ее пакет, тут же протянул руку. — Давай помогу. Ну как ты? Я слышал... замуж вышла. За Вольского.       — Да, — коротко ответила Аня. — Год уже.       Петр, словно почувствовав ее смущение, не стал давить. Перехватил пакет и кивнул вперед.       — Я провожу тебя? Если хочешь.       — Давай, — согласилась она. — Прогуляемся.       Они прошли по тенистой улочке, мимо старых домов, палисадников. Петька рассказывал о своей учебе, практике, о том, как скучал по родным местам. Аня слушала и ловила себя на ощущении, что рядом с этим человеком становится спокойно. Он казался таким же тихим, интеллигентным, и в нем не было той надрывной, дикой энергии, которая иногда выбивала из колеи.       Дойдя до развилки, они остановились. Петр явно не хотел прощаться.       — Может, зайдем в столовую? — предложил он несмело. — Я угощаю.       — Петь, я бы с радостью, но мне надо домой, — мягко отказалась Аня. — Ты уж прости.       Парень вздохнул, понимающе кивнул.       — Ничего страшного. Я рад, что увидел тебя.       — Спасибо, Петь, — Аня была благодарна за его доброту. — Всего хорошего.       Она сделала шаг вперед, и в тот же миг земля качнулась у нее под ногами. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Она почувствовала, как ноги подкашиваются, и попыталась ухватиться за что-то, но не нашла опоры.       — Аня! — услышала девушка крик, уже будто издалека.       Руки Петра подхватила ее, не позволяя упасть. Он быстро опустил ее на землю, бережно придерживая за плечи.       — Аня, очнись! — его голос стал взволнованным. — Что с тобой? Ты слышишь меня?       Девушка с трудом открыла глаза. Мир медленно возвращался, но силы еще не пришли.       — Мне... нехорошо, — прошептала она. — Голова закружилась...       — Сиди, не двигайся, — сказал Петр строго, доставая мобильник. — Я сейчас вызову скорую.       Через десять минут приехала белая машина. Аню осторожно подняли, усадили на носилки, накинули плед. Петя с тревогой следил за всем, и когда ее уже усаживали в машину, крикнул:       — Я позвоню тебе завтра! Узнать, как ты!       Аня слабо махнула рукой, и дверца скорой закрылась.       Позже в местной поликлинике ее осмотрели. Врач, пожилая женщина с усталым, но внимательным взглядом, задала вопросы и, глядя в карточку, наконец сказала:       — Ну что ж, Аня... поздравляю. Скорее всего ты беременна. Срок примерно семь недель.       Аня застыла. Все вокруг перестало существовать. Гулко застучало сердце. Она, наконец, поняла — это не болезнь.       Новая жизнь.       Их ребенок.       Смесь страха, радости и надежды захлестнула девушку. Она прижала руки к еще плоскому животу и улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, по-настоящему.       Из поликлиники Аня вышла с листочком в руке, на котором были написаны назначения на УЗИ в городской больнице и сдачу анализов. Врач строго наказала: «Через неделю обязательно сходи, срок маленький, надо подтвердить». Аня кивнула, сунула бумажку в сумку, вышла на улицу и остановилась.       «Беременна... Я беременна...».       Она шла домой как в тумане. Ноги сами несли ее по знакомым улицам, но девушка почти не замечала ни домов, ни деревьев, ни людей. Внутри смешивались чувства — трепет, страх и надежда.       Ребенок. Маленькая жизнь, которая уже зародилась внутри нее.       Аня представила, как расскажет мужу радостную новость, как он обнимет ее, закружит, обрадуется.       Может быть, это станет новым началом? Тем самым толчком, который вернет им прежнее тепло?       Она почти улыбалась, открывая калитку.       Марии Степановны не было — пошла к соседке. Аня сняла куртку, повесила ее на крючок и уже шагнула в коридор, как из комнаты вышел Андрей. Вид у него был такой, что Аня замерла на месте. Лицо его было перекошено, глаза горели злым, диким огнем, руки сжаты в кулаки.       — Андрюша? Ты чего?       — Чего? — он злобно усмехнулся. — А сама не догадываешься, дорогая?       Девушка застыла, не понимая, что происходит.       — Я... хотела тебе сказать...       — Она мне сказать хотела! — Андрей шагнул к жене так резко, что та рефлекторно отступила. — А мне уже сказали! Что ты с этим... очкариком своим шляешься! Видели! Как ты с ним по улице гуляла, как он твои сумки нес, как глазки ему строила!       Аня оцепенела. Ее лицо побелело.       — Что? — голос сорвался. — Андрей... мы случайно встретились, Петя помог донести пакет...       — Донести! — заорал Вольский, ударив кулаком по стене. — Донести, наверное, до своей кровати?! Ты думаешь, я тупой? Думаешь, не знаю, как он на тебя пялился?!       Внутри все оборвалось. Аня не узнавала своего мужа. Перед ней стоял чужой, дикий человек, который, казалось, потерял остатки разума.       — Андрей, послушай. Я ничего плохого не делала. Я тебя не обманывала. Хотела сказать тебе, что мы...       — Что вы?! — он перебил ее. — Что вы с ним в любви признались? Что ты от меня уйти решила?       — Я беременна! — выкрикнула девушка, и слезы хлынули из глаз. — Слышишь? Беременна! У нас будет малыш, Андрей! Я шла домой, чтобы тебе это сказать! А ты... ты...       Аня замолчала. Вольский тоже умолк. На мгновение его лицо исказилось — удивление, страх, растерянность. Но через секунду гнев вернулся.       — Малыш? У нас? — усмехнулся Андрей. — И когда же ты успела от меня забеременеть? Мы почти не трахаемся! А вот от этого лоха — запросто! Думаешь, я поверю?       Земля снова ушла из-под ног. Аня взглянула на мужчину, которого любила, которому доверила свою жизнь, и поняла вдруг — все кончено!       — Ты... назвал меня потаскухой?       Андрей промолчал, тяжело задышал.       — Ты назвал меня потаскухой, — повторила девушка, а слезы уже не текли — они высохли, уступив место чему-то пустому, ледяному. — Даже не выслушал. Обвинил в измене на основании чьих-то сплетен. Не поверил!       Аня развернулась, бросилась в комнату, вытащила из шкафа свой старый чемодан. Руки дрожали, но она действовала, распахивая ящики, выгребая вещи, бросая их в чемодан.       — Аня! — крикнул Андрей сзади. — Ты что делаешь?       — Собираю вещи! — она не обернулась. — Все! Хватит! Я больше не хочу так жить! Не буду терпеть твои выходки, твою ревность, грубость! Хватит, Андрей!       Вольский попытался приблизиться к жене.       — Сладкая, подожди...       — Не подходи ко мне! Между нами все кончено. Понял?       Она застегнула чемодан, схватила сумку, и, глотая слезы, выбежала из комнаты, хлопнув входной дверью так, что задрожали стекла. Андрей остался стоять в коридоре, оглушенный, разбитый, не в силах двинуться с места.       Он сам разрушил свой брак. Собственными руками.       И его вдруг оглушило — на этот раз Аня ушла по-настоящему.       И не факт, что вернется.