всё-таки ушла.

Максим ворвался в спальню следом за ней. Весь его лоск, вся эта напускная уверенность «мужчины-огня» сползли, как дешевая краска. Сейчас он напоминал нашкодившего ребенка, который пытается спрятать за спиной разбитую вазу, зная, что осколки уже увидели. — Геля, это подстава! Ты же знаешь Викторию, она спит и видит, как нас рассорить. Это видео… оно смонтировано! Или это было сто лет назад, до тебя! — он пытался схватить её за плечи, развернуть к себе. Ангелина резко дернулась, и этот жест был красноречивее любого крика. Она швырнула в сумку косметичку, пару свитеров и зарядку. — «До меня»? — она горько усмехнулась, не прерывая сборов. — В той квартире на фоне — новые обои, которые мы выбирали в прошлом месяце для твоей «студии». И на тебе та самая рубашка, которую я подарила тебе на прошлую неделю. Ты даже не потрудился переодеться для другого «эфира», Макс. Он запнулся. Ложь застряла в горле комом. Огонь внутри него окончательно погас, сменившись липким страхом. — 10 миллионов, Максим… — она наконец остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Люди, которых ты кинул. Ты понимаешь, что они придут не к той девке из видео? Они придут сюда. К нам. Ко мне. Ты не просто «бил словами», ты методично разрушал нашу жизнь, пока я считала наши скандалы признаком «настоящей страсти». — Я хотел как лучше! — вдруг взвизгнул он, возвращаясь к своей привычной манере защищаться нападением. — Я хотел, чтобы у нас было всё! Чтобы ты не смотрела на ценники! Да, я вляпался, но я вывезу, я всё решу! А ты… ты просто сдаешься при первой же трудности? Где твоя верность, о которой ты так орала во время каждой ссоры? Ангелина застегнула сумку. Звук молнии прозвучал как выстрел. Она выпрямилась, и в этот момент Максим понял: перед ним не «воробушек». Перед ним женщина, которая только что вылила на себя ведро ледяной воды и наконец протрезвела. — Моя верность осталась там, в куче осколков на кухне, — спокойно ответила она. — Знаешь, в чем ирония? Я могла бы простить тебе эти гребаные миллионы. Я бы, дура, пошла за тобой в тюрьму, передачки бы носила, если бы знала, что за этим твоим «огнем» стоит хоть капля правды. Но ты предал наше единственное правило. Ты превратил нашу жизнь в личное оскорбление. Она подхватила сумку и направилась к выходу. Максим преградил ей путь в коридоре, его лицо перекосило. — Ты никуда не пойдешь! Мы не договорили! Ты не можешь вот так просто бросить меня сейчас, когда всё рушится! — Уйди с дороги, — холод в её голосе мог бы заморозить сталь. — Нет! — он замахнулся, привычным жестом пытаясь «ударить словом» или действием, чтобы снова спровоцировать её на ту самую реакцию, на керосин, на вспышку. Ангелина не вздрогнула. Она посмотрела на его занесенную руку так, будто это была назойливая муха. — Если ты меня сейчас тронешь, Макс, я позвоню Виктории и спрошу, куда именно мне отправить скриншоты твоих переписок тем людям, которым ты должен 10 миллионов. Думаю, они найдут тебя быстрее, чем полиция. Рука Максима медленно опустилась. Он понял: керосин закончился. Огонь больше нечем поддерживать. Она больше не будет «щелкать его по носу», возвращая мозг на место. Она просто уходит, забирая с собой весь кислород из его жизни. Ангелина прошла мимо него, открыла входную дверь. На пороге она на секунду обернулась. — Кстати, Максим. Он поднял на неё полные надежды и отчаяния глаза. — Кружку я так и не помыла. Теперь это действительно твоя проблема. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Максим остался стоять в пустом коридоре. На кухне на полу сверкали осколки, в комнате лежал открытый чат с разоблачением, а в воздухе всё ещё пахло её духами — горьким цитрусом и чем-то неуловимо опасным. Пожар закончился. Осталось только пепелище, на котором ничего не росло. И впервые в жизни Максиму стало по-настоящему холодно в своей собственной квартире.