детство Максима: из клетки в клетку

Максим почти не помнил свою жизнь до двенадцати лет. Память была похожа на засвеченную фотопленку: обрывки лиц, крики, запах дешевого спирта и вечный, липкий страх. Клетка первая: Родной дом До десяти лет его миром была тесная квартира, пропитанная перегаром и безнадежностью. Родители не жили — они медленно гнили заживо, топя остатки человечности на дне стаканов. Максим был для них лишь удобной мишенью для выплеска ярости. Его тело было картой боли: шрамы от ремня, синяки от тяжелых кулаков, незаживающие ссадины. В школе об этом знали. Учителя отводили глаза, одноклассники шептались за спиной, но никто не протянул руку. Никто не хотел связываться с «пропащей семьей». Максим рос в абсолютном одиночестве, учась стискивать зубы так сильно, что они крошились. Финал наступил внезапно. Очередная пьяная драка переросла в бойню. Отец, чьи глаза налились безумием, схватил со стола кухонный нож. Но алкоголь, разъедающий его мозг, дал Максиму те самые спасительные пять секунд форы. Мальчик увернулся, рванул к двери, а в спину ему летел хриплый, захлебывающийся лай: — Ты сгниёшь, сучонок! Беги, и не смей возвращаться! И Максим бежал. Он бежал за город, пока легкие не начало жечь огнем, а ноги не стали ватными. Он остановился в тени придорожных деревьев, пытаясь отдышаться, когда услышал тонкий, почти музыкальный скрип шин. Клетка вторая: Комитет и Мэрелин «Комитет» не нашел его случайно. Они наблюдали за ним месяцами, выжидая, когда звереныш сам вырвется из своей клетки. Из черного автомобиля вышла женщина — Мэрелин Керро. Она не была похожа на ученых в белых халатах. Она казалась воплощением нежности и света. — Куда же ты так спешишь, малыш? — её голос подействовал на Макса как анестезия. — Хочешь поехать в хорошее место? Туда, где тебя никто не тронет, где будут такие же дети, как ты? Он согласился, не раздумывая. Он не знал, что «хорошее место» — это лагерь подготовки «пробных». Там были десятки детей. Все разные, но объединенные одной участью — стать сырьем. День за днем их накачивали «сиропом с витаминами» и изнуряли тренировками на грани человеческих возможностей. Максим видел, как его сверстники умирали один за другим: чьи-то сердца не выдерживали нагрузки, чья-то кровь просто отказывалась принимать препарат. Но Максим... Максим становился только сильнее. Его раны, нанесенные инструкторами, затягивались за считанные секунды. Его кости стали прочнее титана, а скорость реакции пугала даже врачей. Мэрелин была единственной, кто видел в нем человека, а не номер. Она приносила ему сладости, гладила по волосам и шептала, что всё будет хорошо. Удивительно, как такая чистая душа затесалась в этот ад. Когда её убили — официально назвали это «несчастным случаем в лаборатории» — мир тринадцатилетнего Максима окончательно почернел. На похоронах плакал только он один. Она была его единственной связью с человечностью. Наше время Тонкая, обжигающая слеза скатилась по щеке Максима, оставляя влажный след. Воспоминания о Мэрелин всё еще кололи сердце острой иглой. Ангелина, почувствовав его состояние, прильнула ближе. Она осторожно смахнула влажную дорожку с его щеки и тихо произнесла: — Послушай, Макс. Не время раскисать. Нам еще мир спасать... и спасаться самим. Помнишь? Ты ведь обещал. Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке было столько печали и недосказанности, что у Максима защемило в груди. Он посмотрел на её тонкие пальцы, на чёрные как смоль волосы, развевающиеся на ветру, и осознал то, чего никогда не чувствовал раньше. — Спасибо тебе, Ангел, — Максим невесомо накрыл её руку своей ладонью. — Просто хочу, чтобы ты знала: ты — всё, что у меня есть. Он вдруг понял, какой жизни хочет на самом деле. Никаких войн, никаких секретных лабораторий. Только она рядом. Тихий дом вдали от всех, общие дети, которые никогда не узнают вкуса «сиропа» и запаха страха. Это и было бы его единственным настоящим счастьем. — Так, я, конечно, понимаю, что у вас минута нежности, но вынужден вас прервать, — голос Влада, сухой и тревожный, разрушил интимность момента. Оба одновременно обернулись к нему. Влад не смотрел на них — его пальцы бешено летали по клавишам планшета. — В наш катер вшит автономный маячок. Я пробовал обойти систему, но он завязан на механический размыкатель в двигателе. Я не могу отключить его через программу. Скорее всего, — Влад поднял глаза и указал на радар, где стремительно приближалась красная точка, — мы уже на мушке. И «папочка» не собирается нас отпускать.