Часть 2

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде отдалённого сожаления. Не к себе, а ко мне. — Не переживай, всё будет хорошо, — её речь уже начала замедляться, слова становились вязкими. Потом её левая рука потянулась к тумбочке. Когда она подняла её, я увидела. Увидела то, от чего мир перевернулся и рухнул в беззвучный вакуум. По внутренней стороне её предплечья зияла глубокая, рваная рана. Из неё, не хлеща, а именно сочась, вытекала кровь. Тёмная, густая. Она уже залила всю руку до локтя, капала на колени, впитывалась в ткань пижамных штанов. Она сделала это до звонка. Пока я слушала её историю о безответной любви, пока кивала и ждала окончания, её жизнь уже медленно вытекала из этой страшной, аккуратной трещины на коже. — Всё... уже... — её голос стал шёпотом, язык заплетался. Глаза потеряли фокус, глядя куда-то сквозь меня, в никуда. — Не плачь... зато я не буду тебе мешать... Её веки медленно закрылись. Тишина. Не та, которую она хотела. А оглушающая, леденящая, наполненная диким гулом в ушах. Я стояла посреди комнаты, сжимая телефон так, что трещала плёнка на стекле, и смотрела на это неподвижное пятно в луче света от её настольной лампы. Мир сузился до размера экрана. В нём не было ни криков матери, ни завтрашнего урока, ни вчерашней ссоры. Была только эта комната, этот кадр, эта тишина после падения. И понимание, которое вгрызалось в мозг ледяными щупальцами: пока она рассказывала мне о своей «безымянной чуме», о своей любви к другой, она в реальном времени, на моих глазах, незаметно для меня, совершала это. А я слушала. Просто слушала. Я не увидела момента решения. Я увидела лишь его методичное, спокойное исполнение и его неизбежный, тихий итог. И этот итог теперь навсегда был частью моего дыхания, моего зрения, моего «завтра», которого у неё больше не будет. Я была не спасательным кругом. Я была последним свидетелем. Тихим, беспомощным, запоздалым зрителем в первом ряду. Телефон выпал из рук. Тишина после падения была оглушительной. Я смотрела на экран, на неподвижное тёмное пятно в кадре, и внутри всё оборвалось. Сначала — ледяная пустота. Потом волна накрыла с головой. Воздух исчез. Я хватала ртом пустоту, но горло было сжато спазмом. В груди бешено колотилось что-то чужое и страшное. Мир поплыл, в глазах потемнело. Я скользнула по стене на пол, трясясь мелкой, неконтролируемой дрожью. Всё тело кричало об опасности, но крик застревал внутри, превращаясь в беззвучный хрип. Между судорогами, сквозь пелену паники, в мозг врезалась картинка: её спокойные глаза за секунду до того, как она поднесла таблетки ко рту. А я просто смотрела. Кивала. Думала о чём-то своём. От этого осознания меня вывернуло. Буквально. Потом я сидела, прислонившись к кровати, вся мокрая от холодного пота, и не могла остановить дикую дрожь. Время сломалось. Казалось, этот ужас будет длиться вечно. Когда паника наконец отступила, оставив после себя пустоту и ломоту во всём теле, пришло понимание. Тихое и безжалостное. Она умерла. На моих глазах. Пока я слушала её историю о безответной любви, её жизнь медленно и методично утекала в эту страшную, аккуратную трещину на коже. А я была не спасательным кругом. Я была последним свидетелем. Тихим, беспомощным зрителем в первом ряду. Я подняла телефон. Экран был чёрным. За ним теперь навсегда осталась та комната, тот матрас и то алое пятно. И её последний взгляд, полный далёкого сожаления. Не к себе. Ко мне. Теперь это «после». Теперь это навсегда. И самый страшный вопрос, который остался во мне, звучал не «почему она это сделала?», а «почему я просто смотрела?». И ответа на него не будет. --- — Знаешь, что самое ужасное? — голос прозвучал сипло, я поставила стакан на стол. Мы сидели друг напротив друга в моей комнате в академии. Стол был завален всем: конспекты, кружки с недопитым чаем, крошки. Свет от лампы падал резко, разделяя пространство пополам — его половина и моя. Ричард смотрел на меня. В его карих глазах не было удивления. Было тяжёлое, накатанное понимание. Годовщина. День, когда стены комнаты будто сдвигаются, а воздух густеет до состояния желе. Он кивнул. Не для того, чтобы я продолжала. Просто: я здесь. Опять. — То, что я в этом виновата, — слова вышли шёпотом, и тут же слёзы залили лицо. Я даже не пыталась их сдержать. Они текли в пустой стакан, капали на развёрнутый конспект, расплывая чернила. — Она любила меня, Рич. По-настоящему. А я… я думала, что это просто дружба. Что её боль — это её проблема. Я слушала и злилась. Просто злилась, что она опять грузит меня своим дерьмом. А она в это время… — Голос сломался, превратился в хрип. — Она в это время уже умирала. Прямо на моих глазах. И я ничего не сделала. Ничего. Тишина. Она была густой, как смола. Тяжелее любого шума. Ричард не шевелился несколько секунд. Потом его рука медленно потянулась к пачке сигарет, валявшейся между стопкой книг и пепельницей, сколоченной из консервной банки. Движения были выверенными, спокойными, без суеты. Он вытащил одну, постучал фильтром о стол, зажал между губ. Зажигалка чиркнула один раз, коротко и ярко, осветив на миг его скулы и опущенные веки. Он посмотрел на меня через стол сквозь первую струйку дыма, его лицо в резком свете было похоже на маску — усталую, но сосредоточенную. Потом его пальцы сжали сигарету у самого фильтра, и он коротким, точным движением кинул её мне через стол. Сигарета перевернулась в воздухе, описала дугу и упала перед моим стаканом, слегка подпрыгнув на глянцевой обложке учебника. Тлеющий кончик оставил на ней мелкий серый след. Лёгкая, почти невесомая. Я смотрела на этот тонкий белый цилиндр. На медленно ползущий вверх дымок, который был прямым и недвусмысленным ответом на всю мою боль. Ответом, который не требовал слов. Сердце колотилось где-то в висках, а в горле стоял ком, который кричал, рыдал и душил одновременно. Я подняла на Ричарда глаза. Моё лицо было мокрым от слёз. Я не сказала «потом». Не сказала ничего. Просто потянулась дрожащей рукой, взяла сигарету. Кожа пальцев почувствовала тёплое, почти живое тепло её тления. Я поднесла её ко рту. Сделала первую, глубокую, обжигающую затяжку. Дым ворвался внутрь, резкий и едкий, заполнил лёгкие, вытесняя из них воздух, вытесняя крик. Я зажмурилась, задержала его в себе, почувствовала, как знакомое никотиновое головокружение начинает растекаться по телу, притупляя остроту, сглаживая углы ужаса. Потом выдохнула. Вместе с дымом из меня будто вышла часть той давящей тяжести, превратившись в сизое, безличное облако под абажуром лампы. Когда я открыла глаза, мир не изменился. Конспекты всё так же лежали на столе. Слёзы не высохли. Но теперь между мной и этой реальностью стояла тонкая, едва заметная прослойка химического спокойствия. Ричард наблюдал за мной, молча куря свою сигарету. В его взгляде не было одобрения или порицания. Было лишь тяжёлое понимание: ритуал продолжается. Мы выбрали наш привычный, безмолвный способ пережить эту ночь. Не словами, а дымом. В этот миг сквозь едкий вкус табака мне почудился сладковатый запах её шампуня. Моя рука сама потянулась к шее, схватилась за холодный металл кулона — зелёного, с выгравированной буквой «Д», который она вручила мне со словами: «Держи. Теперь ты моя официальная дурочка». Я сжала его так сильно, что острый уголок вонзился мне в ладонь. Тонкий хрусталь звякнул о край стакана, когда Ричард наливал. Рубиновое пятно вина расплылось в прозрачном стекле, отражая осколок света от лампы. Я смотрела на эту дрожащую тень, чувствуя, как холод металла кулона проникает глубже в кожу. — Спасибо, — прошептала я, и голос прозвучал сипло, чужим.