Золотой Лев из Сияющего Водного Сада Куадд-Линн

Фэйт садилась в поезд ночью. Дождь в свете ламп падает битым стеклом – об перрон, об чемодан, промокает капюшон толстовки. Поезд темно-изумрудный с желтой полосой на морде, и кажется ухмыляющейся железной змеей. Там, у него под изумрудом – железо, грохочущее, длинное, цепкое… Британия, длинная и плоская, бугрящаяся слегка, расправляется под колесами в часы, проведенные с локтем на выступе окна. Стекло холодное, и за ним в такое же стылом предутреннем сумраке проступило мелькание столбов, деревьев, домов… иногда фонари, иногда – ее собственное лицо. Солнце встало и плеснуло оранжевой полосой по вагону. Мужчина рядом спит, свесив руки с газетой. Кто в наше время читает газеты? Напротив женщина в белой вязаной шапке листала что-то бесконечное на экране телефона, рассеянно гладила по плечу мальчишку, спящего на ее коленях. На мальчишке футболка с динозаврами, он тщедушный и уродливый, словно кто-то провел складку, сплющил маленькое личико. Фэйт сняла наушники, слушала поезд. Вертела в руках пластиковый обруч, пальцами чувствуя собственное тепло. Она никуда не хотела ехать. Не хотела, потому что это – навсегда. …Ее предки жили свободными, немыслимо далеко – не дотянется ни один поезд. Плясали свои дикарские танцы, прыгали под свои дикарские барабаны на земляной площадке, плотно утрамбованной миллионами шагов их и тех, кто танцевал там до них. Встречали свои рассветы в сырой и серой рани посреди океана трав, слушали древние звуки, неизменные и прекрасные. Наверное, прекрасные… звуки своей земли, пусть это всего лишь хихиканье гиены, громовое курлыканье сонной львицы или протяжные вскрики долговязого аиста-похоронщика. Фэйт иногда думала об этом с печалью, но без сожаления, словно не могла понять, была ли бы счастлива там, на доисторической равнине, по пояс в траве, в грубых бусах из чьих-то зубов… наверное, была бы. Не подозревая, что могла быть в другое время и в другом месте. Иногда ей казалось, что время, доставшееся им всем, самое безжалостное – не хранящее тайн, дразнящее несбывшимся. …Ее предки были похищены – так думает каждый, кто смотрит на темнокожую девушку, прячущую в карманы свои темные руки с белыми ладонями. Думает и выискивает внутри себя, как милостыню, какую-нибудь мерзость, жалость, с которой суют потерявшимся псам булку, подачку. Бабка рассказывала, как ее отец и мать, давным-давно оставили свои хижины, и горбатых коров, и заскорузлое будущее среди травяных равнин. Пестрое покрывало взяли с собой, в которое была завернута маленькая девочка, умершая в дороге. Она могла бы быть для Фэйт двоюродной бабкой, но стала последним подношением пыльной красной земле. …Ее предки были авантюристами. Фэйт себя таковой не считала. В доме древней Джилл, помнящей старые сказки, в доме серебряноголовой Джилл, деспотичной и капризной старухи, она приучилась не отсвечивать. И, если Джилл, склоняясь в своем кресле в послеобеденной дреме, грезила о травяных равнинах и красной земле их предков, Фэйт готова была тосковать только о темных дубах за белым забором, о ледяном ключе у корней и о детской наивной вере в фею, которая там жила. Вовсе не жила. И все не важно. Фэйт улыбалась и говорила о том, как хочет поскорее уехать, а сама чувствовала себя выставленной. Из дома, из детства – как ненужная рухлядь, как расшатанное детское кресло, из которого выросли, в котором не нуждаются. Интересно, а детское кресло с желтыми мышатами на спинке знало разницу, когда его выносят во двор на время, а когда – навсегда? Когда несут, чтобы поломать и сложить в мусор? Или каждый раз казался последним? Надо было забрать Нукури. Теперь затасканная собачка из зеленого плюша уже, наверное, в мусорке. Последний свидетель времени, когда маленькая Фейт не смогла правильно запомнить слово «конура». У собачки должна быть «конура», коробка с дыркой и миска с кубиками от конструктора. Поезд медленно сбавил ход, застыл на краю нелепого городка. Люди снаружи, Фейт внутри. Железная улыбающаяся змея хочет скользить по невидимым сверху рельсам. У поезда, небось, тоже есть конура. А комната Фейт, обезличенная, опустевшая, по мнению старой Джилл – «хорошо прибранная», уже была ничья. Поезд дрогнул, тронулся, повлек за собой. Фэйт снилось, будто она примеряет платье. Странное белое платье, которое ей не нравилось, в котором все вопило – гляньте, ну гляньте, ну посмотрите, как эта черная девочка делается в белоснежном кружеве еще чернее. Длинные рукава, будто не на нее сшито, она что-то недовольно бормотала и показывала портному, помощнику, людям вокруг – ну посмотрите, ну нельзя же так… и не получалось внятно сказать, потому что воротник из кружева затягивал ее шею и лицо до самых глаз, и не повернуть голову, чтобы посмотреть, кто же там стоит сзади, она видела только зеркало и нелепую себя в длинном платье, как будто бессловесную подружку незнакомой невесты. – Все равно никто не увидит, – успокаивающе сказал кто-то. – Не увидит, и не нужно. – Тогда зачем я иду в этом на праздник? – недовольно буркнула Фейт. – Могла бы в своем пойти. – Мы очень просим. Мы дадим тебе… И она не расслышала, что дадут, просто чувствовала обиду, просочившуюся в сон, словно никому не была нужна даже здесь. Просто хотят, чтобы кто-то надел это проклятое дурацкое платье из обтягивающего кружева, облепившее ее как мокрое. В зеркале Фейт смотрела, как мутные искаженные фигуры подносят что-то (где они только взяли такое дрянное зеркало?). Пары рук берут это что-то и расправляют на груди – многоярусное ожерелье, и немыслимый каскад цепочек на платье, и браслеты на руках поверх нелепых рукавов, и браслеты на щиколотках, поверх тонких сандалий. Все золотое, тяжелое, гремящее. Фейт с опаской наблюдала, и опять хотела сказать – ну не надо, не нужны ей все эти глупости, это же немыслимо дорого, а вдруг, она что-то потеряет? – Это должно быть, – настойчиво сказали сзади. Спине тепло, будто там стоит кто-то добрый, понимающий и ласковый. Фейт хотела повернуться и заговорить, но руки легли на плечи: – Не нужно. Не смотри. – Мы дадим тебе шхрина. Она протянула руку и увидела, что к одной из цепочек присоединили еще одну, длинную, как поводок. Это они обещали дать в первый раз? Непонятно что на цепочке? На другом конце цепочки обнаружился карлик, крохотный и тощий, пепельно-черный, с большой уродливой головой, с рахитичными ножками и огромным животом, из-под которого торчал, как пакостный сучок, кривой непропорциональный член. У карлика острые лопушьи уши и нижние клыки растягивали тонкогубый рот, и еще было странно знакомое сплющенное личико, не хватало только футболки с динозаврами. – Спасибо за хрена, – сострила Фейт и потянула на себя – карлик поддался и присеменил поближе. И вовсе не страшный. Наверное, должен быть страшным, но он такой мелкий и во сне к тому же. – Он укажет тебе на дьявола. То, что упадет на пол, подними и дьявол не сможет тебя тронуть. Отдай это шхрину и дьявол забудет про тебя. – Что упадет? – Маленькая вещица. Она пожала плечами. Странный сон. Она как будто ничего такого про дьяволов за последнее время не смотрела, небось, это все старуха Джилл с ее Библией и христианскими сказками. Дьявол, дьявол – глупость-то какая. Карлик настойчиво потянул за цепочку, присоединенную к украшенному ошейнику. Блестело так, как будто на короткой шейке были, как минимум, алмазы. Фейт фыркнула в обтягивающее кружево и пошла за ним. Они вправду не видели. Никто не видел. Смотрели на карлика, косились на карлика, брезгливо сторонились карлика, а ее не замечали. Фейт шла через зал по мозаичному полированному мрамору, замирая от ужаса. Человек-дракон в рубиновой жилетке задумчиво выпускал дым из пасти и что-то выговаривал низкорослой двухголовой жабе, волосатой и плешивой к тому же – с обеих голов свисали желтоватые седые локоны. Женщина-змея танцевала, немыслимо выворачиваясь – все ее тело перевивала драгоценная сверкающая сеть, волосы цвета ночи собраны в кольца кос. Ей сдержанно аплодировала группа (стая?) маленьких двуногих собачек с выпученными глазами, каждая – в нелепых красных одежках, великан с куском сырого мяса вместо башки, некто бычьеногий, некто покрытый массами щупалец… Фейт не подозревала за собой такой фантазии. «Хрен» уверенно пересекал зал. Обходилось без происшествий, только люди в синих перьях, неясно, их собственных или украшающих одежду – несомненно нарочно – уронили на него бокал пенящегося напитка, мурлыкающе загомонили, будто засмеялись. Карлик втянул голову в плечи, смахнул пену с глаз и повел в обход, где остановился возле выгнутой колоннады, поддерживающей купол немыслимого зала. Посмотрел на Фейт. Посмотрел. Фейт проследила его взгляд, вернее, прикинула сторону, куда торчал крючковатый нос. Дьявол? Если это дьявол, то те, кого они прошли, они кто? Сначала она увидела только пестрые, кремово-рыжие крылья, странные, никогда таких не видела, как будто каждое перо было мохнатым крылышком ночного мотылька. Что-то туманное, мерцающее осыпалось с них, но бесследно. На дьяволе была юбка в пол, и, если до этого момента девушке казалось, что на ней надето много украшений, то эпатажный наряд дьявола оказался весь покрыт золотыми побрякушками, что не было даже видно ткани. А потом он обернулся и сердце защемило от неясного чувства – узнавание, восхищение, мучительное неясное желание… Он был похож на льва, но голова легче и изящней, глаза, обведенные полосками белой шерсти больше и мудрее, чем у дикого зверя. Загадочно прекрасное царственное создание, взывающее к крови Фейт, к мыслям Фейт, ко всему, чем была Фейт. Словно потерянное божество, обретенное непрошенно и внезапно. И ее не удивляли, но восхищали дважды изогнутые рога с золотыми кольцами, поражала длинная красноватая грива собранная в небрежный пучок. А уши не львиные, острые. В одном ухе – драгоценное золотое полулунье покачивается на цепочке, а внутри нечто странное, чуть развеявшее неясный чарующий морок, как будто радужная опаловая бусина, жемчужина. Его сокровище – подумалось Фейт. Что-то очень важное, куда больше простой бусины. И в момент, когда он оборачивался, чтобы бросить презрительный золотой взгляд на карлика, что-то тонкое, тонюсенькое лопнуло с едва уловимым звоном. Ужасно и стремительно жемчужина покинула золотую оправу, грянулась об пол – Фейт показалось, пол должен проломиться, словно о него ударилась, по меньшей мере, луна, но мрамор уцелел, а сияющая искра покатилась, понеслась, повернула – прямо к Фейт, скрылась под ладонью. Она теплая. Теплая и дрожит. Девушка медленно подняла находку, сжала в пальцах, боясь выпустить. Пульс заколотился в горле и ноги сделались ватными, когда она поняла, что теперь уж ее все увидели. Казалось, каждый в этом зале с глазами выпученными и глубоко посаженными, маленькими и большими, кошачьими и змеиными, собачьими и человечьими, уставился на нее, поникшую на этот банкет, чудовищный в той же мере, что и изысканный. И самое страшное – львиные глаза в пяти шагах, застывшие, словно у зверя, уже получившего смертельный удар, но еще не смирившегося со своей участью. Он шагнул навстречу, и карлик-шхрин попятился, скаля клыки. Только сейчас Фейт заметила, какие у львиноголового дьявола могучие руки, и покрытые блестящей краской длинные когти на пальцах. И ростом он на две головы выше нее, и вдвое шире в плечах. Он ей просто руку оторвет и все. Но как дурман вновь накинулась непонятная кружащая голову прелесть чудовища – отдай. Отдай ему то, что он создал, что украсил, что стерег, это не просто бусина, это не игрушка. Фейт едва не плакала от мучительного желания услужить этому божеству, едва не протянула ему взмокшую ладонь с дрожащим сокровищем, и только робость не дала этого сделать сразу, а мгновение спустя слово «дьявол», произнесенное скрипучим мерзким голосом старой Джилл остановило. – Проси, – он обнажил желтоватые клыки между черных губ, и мягкий вкрадчиво-рокочущий голос огромной кошки заставил дрожать воздух. – Проси, чего хочешь. Он подошел ближе, совсем близко и, завернув цепочку, карлик убежал за спину Фейт, тянул руку с бусиной, но она не пускала. Все смотрела снизу вверх, потрясенная, обескураженная, с дорожками слез, протянувшимися к кружеву платья, надетого на нее как позорный намордник. – Пожелай мир, в котором станешь богиней! Попроси дерево, приносящее плоды вечной жизни! Хочешь, я достану для тебя лазурного феникса с гор Джишму? Сами боги не могут сдержать слез, когда он поет на рассвете! Пожелай немыслимых сокровищ! Пожелай пиршества, которое никогда не закончится! Желай! Желай! Желай! Он может – думала Фейт, и ей было страшно от собственных мыслей. Но она не хотела ни миров, ни сокровищ, ни, тем более, лазурных фениксов. Она мучительно хотела только одной вещи в тот момент. – Забери меня с собой. – Что? Снова очарование дьявола отхлынуло как волна. Сквозь звон в ушах стало что-то слышно. Карлик назойливо дергал цепочку – отдавай, отдавай мне, как договорились! Но Фейт все сжимала руку и ждала решения льва, казалось, растерянного, не понимающего, чего от него хотят, что это за обмен такой. – Я не хочу возвращаться, – через кружево пробормотала Фейт. – Я хочу с тобой. И еще подумала – какой забавный, но красивый сон ей снится. – В обмен на мою жемчужину, – наконец, отчетливо произнес он, сверху вниз глядя на нахалку. Она протянула руку – карлик в отчаянии дернул, но цепочка распалась на части, рухнула на мрамор рассоединенными звеньями. Могучая лапа сжала ее кисть вместе с бусиной и все исчезло. Падая, она выронила… наушники. Стукнувшись об камни, они завалились в какую-то темную трещину, и Фейт, сумев уберечь колени от удара, успела потянуться за ними прежде, чем поняла, какой холод царит кругом. Руки онемели, капюшон, не успевший высохнуть после дождя, встал колом. Сжавшись в комок, обхватив себя, девушка подняла голову, не понимая, что случилось – только что она дремала в поезде на Манчестер и видела прекрасный странный сон, и вдруг… Ледяной порыв ветра забил крик в горло. Она стояла на черном утесе посреди белой пустыни, и черное звездное небо распахнулось над ней, и немыслимо резкий голубоватый свет бил с этого пустого неба. В десятке шагов, сгорбившись, обняв себя крыльями, чинно поставив перед собой руки-лапы по-собачьи сидел львиноголовый монстр. И теперь в его золотых глазах не было ни смятения, ни ужаса, ни потаенной мудрости. Он слегка скалился, потому что у него в пасти, между передних зубов была зажата мерцающая жемчужина. – Твое желание исполнено, – произнес он голосом, который зазвучал разом со всех сторон и который не заглушал вой ветра. – Я взял тебя с собой, воровка. Ты довольна? – Я не воровка… я не хотела ничего красть, – Фейт понимала, что оправдание очень слабое, но не знала, как объяснить, что можно успеть сказать немеющими губами, пока слезы, выжатые ветром, смерзались в ледышки прямо на ресницах. Сон превращался в кошмар, и она увидела чуть в стороне от льва, рассмотрела даже не сам предмет, а знакомое сочетание цветов. Розовый, зеленый, красный… между камнями лежал туго набитый дорожный рюкзак. Это очень правдоподобный кошмар. – Простите меня… П-пожалуйста, простите… здесь очень холодно. – Разумеется, здесь холодно. Думаю, тебя хватит еще минут на десять, – сообщил лев, пригибаясь от порыва ветра, вздыбившего ему гриву, рыкнул горлом: – И поделом. Фейт затрясло, ветер пронизывал куртку насквозь, и ей очень хотелось проснуться, но еще сильнее она хотела бы объяснить этому созданию, что, если бы увидела его раньше, и подумать бы не посмела о том, чтобы зломыслить против него, и что очень, очень хочет заслужить прощение, только за десять минут этого, наверное, не получится… Фейт попробовала заговорить, но получилось только дурацки замычать – губы не слушались, зубы стучали, и, такой же черный, как это небо, страх поднялся в груди, затопил... дочерна. Она еще успела увидеть, как лев поднимается с места и приближается, расправляя крылья. * * * Сначала Фейт поняла, что лежит на чем-то мягком и во что-то закутана как в кокон. Ткань… странная, но нежная, мягкая, будто шарф. Глаза были мокрые, и вся она мокрая, как мышь. Все еще холодно, и шевелиться мучительно и муторно. Фейт обняла себя руками, осторожно посмотрела и обмерла: ее раздели догола, завернули в простынь и сверху еще набросили какое-то покрывало с черно-красными узорами. В больницах таких не бывает точно. Может быть, на этно-фестивалях, и то не на всех. И кроватей таких в больницах не бывает – как будто диван без спинки, но с одним подлокотником. А столов таких вообще нигде не бывает, сплошь покрытых резными цветами, включая крышку, из-за чего поставить что-либо можно только с подносом. В ужасе рассмотрев, кто сидит по другую сторону стола, Фейт всхлипнула и натянула покрывало на самый нос. В каком-то немыслимом кресле, поджав под себя одну лапу (или ногу?), сидел дьявол, и у него с плеч свисало такое же покрывало, а сам он что-то растирал в ступке, которая для его ладони была как будто мала. – Простите меня, пожалуйста, – просипела Фейт, чувствуя, как стыдный ужас уступает место ужасному стыду. – Кажется, меня обманули. – Я тоже прошу прощения, обычно я так себя не веду, – воздух дрогнул, исторгнув из себя совсем уж невероятные слова. Он… что? – Не уношу легкомысленных девиц в ледяные преисподние с намерением заморозить насмерть, – подоспело объяснение. – Я… Фейт, – сказала Фейт, не совсем поверив, что дьяволы таким не занимаются, но слегка задетая тем, что она «легкомысленная девица». – Я думала, я сплю. – Напрасно ты так думала. Я Сен Махейру, Золотой Лев из Сияющего Водного Сада Куадд-Линн, – ответил лев, наконец, подняв глаза от своего занятия и тут же сделал вид, будто озабочен пересыпанием содержимого ступки в какой-то горшок. Встал, чтобы перелить туда воду из огромного кувшина с половину человеческого роста. – Вы… Он покосился, потом буркнул себе в усы как будто настоящим голосом: – Синхем. – Вы дьявол? – Я бессмертный, исповедующий путь Доайеджит, не знаю, как будет… как сказать. Говорящий, поющий, шепчущий золотой мрак – такого ведь не бывает на твоем?.. Либо желтый, золотой, либо темный, что-то одно, а он и такой, и другой. Его тайная музыка, его голос… следовать ему значит следовать Пути. И голос его – желания. – Поэтому вы сказали мне желать? Фейт ничего не поняла, кроме того, что, похоже, безупречный переводчик дьявола сбился на попытке объяснить его природу. Дьявол Золотой Лев из каких-то Садов неопределенно повел плечами под покрывалом, подвинул крышку на горшке и шумно принюхался к пару: – Мы можем обсудить это позже, почему. А вот что, мы обсудим сегодня. Сейчас. Откинувшись на кресле, он сухо щелкнул даже не пальцами, а самими когтями. Фейт не слышала шагов, пока человек, пожилой мужчина в темной одежде и красном переднике, не приблизился к столу, не поклонился хозяину. Вероятно, он получил какие-то инструкции тем же способом, которым лев разговаривал с ней, потому что не прозвучало ни звука, а человек (официант? горничный?) засуетился, принес и разложил перед львом и его гостьей (или добычей?) два тонконогих столика, на них появилось подносы со сладостями, и дымящиеся чашки, небольшая и вполне обыкновенная у Фейт и здоровая и странная у льва, с неровным краем, как будто у кувшина для сливок. Потому что он лев, у него пасть – запоздало сообразила, тут же вспомнила, как он отвечал на одни ее мысли и покраснела, пряча глаза. Руки пока что слушались не очень хорошо, и Фейт хотела из одной лишь вежливости попробовать напиток и полежать еще, но, стоило ей просто попробовать первый глоток, чашку у нее бы не отняли и силой. Это было сладко как самый спелый, самый солнечный персик, и чуть кисло, как будто ветер обдул и принес лимонный тонкий запах и привкус, и еще глубоко, как низкая нота, завершающая томящую мелодию, которую хочется повторить, расслышать получше, и еще терпко и горьковато, и снова сладко, и очень, очень тепло. Потрясенная, Фейт пыталась распробовать, понять, что же она пьет, все пыталась, пока не обнаружила дно. Пожилой слуга терпеливо подождал, пока она убедится, что чашка опустела, и проверит еще раз, на всякий случай и с сожалением расстанется с сосудом, забрал его, обошел стол и снова наполнил из горшка. Вручил с поклоном. Фейт почувствовала, что покраснела от таких церемоний и от собственной жадности, неловко взяла. – Мне кажется, я только что попробовала звук на вкус, – негромко проговорила она, подняв глаза на льва, постаралась вспомнить: – Сен?.. – Синхем, – отозвался он, не прерывая медленное смакование напитка: – Он золотой и сладкий, как дневной свет, и он темный как горечь, и он звучит, он обращается к тебе. Таким может угостить не всякий бессмертный. – Это очень вкусно, – не в силах выразить, Фейт отпила еще, поежилась от мурашек на спине, беспомощно добавила, как будто это слово могло что-то объяснить: – Очень. Слуге пришлось еще дважды снова наполнить ей чашку, и один раз – Синхему. Фейт поняла, что говорить, пока пьешь это, почти невозможно, и, наверное, это и впрямь пьется в тишине. Подражая льву, она закрыла глаза и медленно цедила по крохотному глотку. Еще она поняла, что напиток целебный, ну или она не совсем замерзла почти насмерть… интересно, где? С сожалением отставив снова опустевшую чашку, Фейт украдкой осмотрелась. Если то была преисподняя, то это что? Рай? Круглый зал с невысоким куполом с трех сторон ограждали колонны и резные решетки, кое-где небрежно занавешенные белыми полупрозрачными шторами. У основания купольного потолка тянулось кольцо резных деревянных барельефов, на которых смутно угадывалась фигура кого-то крылатого и львиноголового – он встречался с какими-то немыслимыми существами, стоял на фоне странных мест, сражался непонятной палкой, даже прибивал этой палкой голову змея, извилистого и явно очень крупного в оригинале. Несколько мест в кольце занимали прямоугольники с цветочными мотивами – скорее всего, задел под грядущие подвиги. За шторами синело, как будто сумерки, и слышался шелест листы, шторы иногда вздыхали от легкого ветерка, примешивавшего к смолистому, древесному запаху зала аромат жасмина. Непонятно было, откуда берется свет – яркий и теплый, как от электричества, но рассеянного по воздуху над столом вообще безо всякого источника, отчего у стен, уставленных стеллажами и резными шкафчиками, было уютно и сумрачно. Под одной из колонн стояла огромная, футов семи клетка на подставке и из ее открытой дверцы спускался водопад кобальтовых извитых перьев – сразу и не поймешь, что это здоровый птичий хвост. Остальную часть обитателя видно не было, клетку накрывало темно-зеленое полотно, вышитое спиральными стеблями. Наверное, ее действительно обманули, и Синхем вовсе не дьявол. Не может же дьявол жить в раю, что за глупости. – Это небеса, – услышала она бесплотный голос; чтобы ответить, Синхем не шевельнулся и даже не открыл глаз: – На вашем правильное слово будет – демон. Я демон, потому что Доайеджит – темный путь, путь порока и наслаждений, и я небесный демон, потому что мне нравится существовать на небесах больше, чем в преисподних, и дом мой здесь, в благословенном саду Куадд-Линн. – Это очень… странно, – заметила Фейт. – А бывает… наоборот? – Живут ли в преисподних… небожители? Нет, опять не так… святые? Пусть будут святые. Я бывал в целых городах, которые они выстраивали там, внизу, чтобы предаваться некоторым особенным путям, которым не место на небесах. – И тебя приняли в таких городах? – Те, кто ведает о множественности путей, обычно не имеет претензий к еретикам, как я, и к смертным, как ты, и к любой другой твари в сущем, неважно, наверху, внизу или посередине. Я даже могу назвать добрыми друзьями некоторых из них. Голос невозможного, невероятного существа рокотал и убаюкивал. Фейт осторожно попробовала что-то засахаренное, какой-то диковинный фрукт, и сосала его как конфету, размышляя о том, что услышала. Было похоже на странную сказку. Может быть, она все еще едет в Манчестер? Или нет, не может. Не бывает таких снов, что-то страшно поломалось в жизни, настолько страшно, что представить пока что не получится, даже если попытаться. Может быть, она заболела и лежит в психушке, пуская слюни в грезах о львах и птицах с синими хвостами? – Синхем… а мой поезд, он уехал без меня, да? – Не важно, уехал поезд или нет. Я могу вернуть тебя куда угодно, Фейт. Но мы оба попали в крупные неприятности. – Прости… – Мы уже принесли друг другу наши извинения, – он качнул рогатой головой и потянулся к уху, туда, где в золотом лепестке снова покачивалась жемчужина, снял. – Это важная вещь… это… живой мир, внутри. Я считал, что самое надежное место, где держать его – на мне самом, но кто-то разгадал секрет оправы. У меня будут вопросы к ювелиру, но дело десятое. Ты, Фейт, получила то, что я потерял, утратил. И продала в обмен на желание, это обычная для бессмертных сделка… наверное, у вас также – один имеет предмет, другой называет цену. У всех так. Но я не знаю, выполнил я твое желание или нет. – Выполнил. Я согласна, выполнил, и мир снова твой, – заверила Фейт, не желая больше связываться с этой странной штукой, из-за которой Синхем пришел в такую ярость. И пусть он и принес ее к себе домой, и даже извинился, повторять не хотелось. – Сейчас мы не договариваемся… – он развел руками, и даже немного – крыльями. – Мы не заключаем сделку, она была заключена в момент, когда ты сказала те слова. И это я должен исполнить. – А если бы я подарила тебе эту штуку? Он поднял серьгу и выразительно поболтал в воздухе: – А она не твоя теперь. Из-за неправильной сделки, возможно, и не моя. И тот, кто найдет дорогу в Мейерхареш, сумеет сделать такую вот жемчужину, и она станет подлинником, а моя – пустой, фальшивкой. – Мне очень жаль, что у тебя такие неприятности из-за моей глупости… – Ну а я тебя чуть не убил, и тоже по глупости. Это был бы недостойный поступок. Мы просто пойдем вместе в павильон Туманных Огоньков и погадаем у моих знакомых демонесс… Что-то не так? – Я в туалет хочу…