Молитва у мавзолея мертвых богов Мейерхареша

– Почему ты всегда не летаешь? – Мне нравится чувствовать землю под ногами. …Двое путников пробирались под космически черным небом по извитой тропке. Впереди круто возносилась необъятная гора белого камня и тропка с торчащими по одну сторону болванчиками алтарей казалась надетым на гору мелким ожерельем. Позади, столь же необъятная, тянулась плоская равнина, и грязное пятно, рассеченное прямыми улицами – Врата Нумо, город, выстроенный одним из бессмертных. Хитроумно стоящий на множестве перекрестков, город и его хозяин, обитающий в костяной башне, что бросала тень на бесчисленные кварталы, жил таможней. Мелкие камешки ссыпались из-под ног и скакали по склону. Фейт хотела пожаловаться, что натерла ноги, но сандалии из мира бессмертных ног не натирали. Она хотела пожаловаться, что устала, но дорожный чай делал свое дело и она не уставала. Ей просто надоело подниматься. – Мы бы могли быть на вершине раз десять. – Зато вид какой, а там облака. – Да ты даже ни разу не оглянулся! – укорила Фейт за вранье, обращаясь к кончику львиного хвоста, покачивающемуся в нескольких шагах впереди, и вдруг непочтительно фыркнула от неожиданной догадки: – Ты что, боишься высоты? – Не боюсь, а опасаюсь. И вполне обоснованно, даже бессмертным мало удовольствия расшибиться в лепешку, – хвост нервно подергался. – Вы же все равно от этого не умрете. – Вы тоже. Фейт вскарабкалась на очередные выбитые в камне и почти искрошенные ступени, выдохнула: – Вообще-то от этого мы и умираем. Ты же сам зовешь меня смертной. – Смерти нет. Он остановился на уступе, подал руку, легко подняв свою спутницу, поставил рядом и с настойчивостью повторил: – Смерти нет, и нет предела существованию. То, что вам видится подлинной жизнью – лишь одежда, которую сменяет вечная искра, зажженная на заре времен. Мы зовем вас смертными, потому что ваша жизнь скована ужасом иллюзорной смерти… сложно? – Немного… это про то, что я в следующей жизни могу стать лягушкой или червяком? – Возвысившись и обретя осознание, душа редко когда уходит настолько вниз. Даже самый ничтожный смертный способен накопить хоть немного йатхи к концу своей жизни, а, чтобы вместить его, нужен разум. – Действительно, сложно. Наконец, взбираться надоело и Синхему, но он решил эту проблему по-своему – достал из сумки-барабана чайный набор и уселся на камни творить. Мимо прошла вереница путников в белых покрывалах, Фейт проводила их взглядом – из-под покрывала чуть-чуть виднелись какие-то страшные рачьи конечности. Кого только не встретишь… – Ты знаешь много рецептов? – Двести восемьдесят восемь, если речь идет о чае. – Ничего себе… это же наркотик, да? – М-м… – Синхем задумался, потом потряс рогами: – Нет, некоторые компоненты слегка ядовиты для смертных разных видов, но то, что мы чувствуем, это мое искусство управлять йатхи. – Значит, это была не галлюцинация? Тогда, у сестер, мне казалось, будто я узнаю что-то очень важное, но я не успела узнать… – Дхинн, – он ответил неожиданно собственным голосом, пояснил: – Ты вступила в состояние поиска просветления, какая-то часть тебя уже поняла, что это такое... или нет, что это существует. Быстро, впрочем, ты за последнее время выпила много чая. – У нас есть что-то вроде учения, похожего на то, о чем ты говоришь, – Фейт честно постаралась вспомнить хоть что-нибудь, посмотрела, как в чашке кружится в молочном водовороте тающий кусочек масла: – Что-то про просветление, нирвану, перерождения… – Ценно знать. Возможно, бессмертные уже являлись в твой мир, либо исходили из него. – Они не сделают из моего мира преисподнюю? Львиноголовый вздохнул, неопределенно пожал плечами: – Я солгу, если скажу, что нет и такого не может случиться. Могу сказать с уверенностью, что на твоей жизни этого точно не произойдет. – Я бы хотела, чтобы этого никогда не произошло. – Хочешь – сделай. Фейт подняла глаза и беспомощно улыбнулась – ну ясно, что шутит. Куда ей тягаться со всеми этими чудовищами, демонами и прочими… Просто страшно. – Почему он не сделал небо покрасивее? – Фейт вдруг придумала, как сменить тему и обвиняюще ткнула пальцем в город, оставшийся далеко внизу, где в белой башне жил бессмертный хозяин всего этого места. Синхем выдохнул, поставил чашку и завалился на спину, подложив руки под голову: – Лентяй потому что. Небо сложно делается, его легко испортить и будет слишком темно, или пыльно, или сыро. – А так – неуютно. – Неуютно. Колючки звезд пялились из темноты, и Фейт пересела поближе к дорожному алтарю и оперлась на него спиной, запрокинула голову: – Другие миры, они где-то там, у других звезд? – Нет, откуда им там взяться? – Наши ученые ищут… – И как, нашли? – Нет пока что. – Это просто материя, задник, фон… не знаю, как еще сказать. Задел на будущее для того, кто будет переделывать мир. – Столько свободного места? – недоверчиво уточнила Фейт. – Но зачем? – Незачем, просто так. Это сырая материя, – отмахнулся Синхем. – Спи, если хочешь спать, мы уже долго в пути. – А ты? – Мне не нужно. Я поразмышляю. – О чем? О Пути? – О том, куда мы отправимся потом… в общем, да, о пути. * * * – Ты решил? …Спустя несколько часов Фейт выпуталась из покрывала, в которое завернулась на ночлег. Синхем пристроился на солнце, около иссохшего ствола дерева и, повесив на рога шарф, мирно сопел – ткань только колыхалась от дыхания. На коленях у него осталась раскрытая книга из странных деревянных дощечек; рассмотрев ее, девушка подождала еще. – Синхем? – А? – Ты же говорил, что не спишь? – Мне не нужно, однако праздность добродетельна. Это разные вещи. – Ты решил, куда мы пойдем? – Куда пойдем… а куда мы пойдем?.. Нет, зачитался и не решил, посмотрим. Ополоснув чашки, он составил все обратно в барабан, закинул на плечо: – Готова? Фейт прикинула, глядя снизу вверх: – Он тяжелый? – Как пустой. Все стоит внутри на полу. – Здорово… – В некоторых мирах так тюрьмы делают, чего здорового. Ни надсмотрщиков не нужно, ни решеток. Все может быть обращено и к добру, и ко злу. – Это точно. У нас тоже так. – Везде так, наверное. …Гора долго не поддавалась. Кто-то очень неленивый решил, что хорошей идеей будет устроить ворота между мирами на самой вершине, стесанной огромной и, наверное, очень страшной силой – плоский пятак пространства, кое-где пересеченный трещинами, кажется, еще хранил следы орудия, нанесшего удар. Царапины, борозды, направленные в одну и ту же сторону. Гора была словно обезглавлена. Пройдя к хвосту очереди вслед за Синхемом, Фейт поискала глазами за противоположным краем вершину, подошла посмотреть. Должна же она была куда-то упасть, но там оказалось темно и выл ветер, которого совершенно не было на дороге. – Почему он сделал их так далеко? – Не очень далеко. День пути до города, еще день на вершину, – бессмертный зло рыкнул на маленькую, но очень наглую даму верхом на голубой цапле, которая пыталась втереться на его место в очереди. – Достаточное расстояние, чтобы путешественники вдобавок к пошлине оставляли деньги в поселке у подножия. – Ужас. – Согласен. У вас так не бывает? – У нас еще похлеще. Чиновник с головой лисицы важно восседал на возвышении под зонтиком с цветными лентами. Перед ним стоял кривоногий столик с напитками, около которого стояла, опустив глаза, девица в шафрановом шелке, и тоже с лисьей головой. У основания возвышения поставили на самом припеке два массивных письменных стола, засыпанных бумагами, обставленных целой батареей драгоценных печатей; за столами, изнемогая, трудились двое жаб. Еще ниже стояла цепь охранников и пара грозного вида созданий ростом чуть ни не вдвое выше Синхема, у одного была усеянная шипами дубина, другой был полутигр. Путешественников пропускали по одному между охранниками, и эта таможня была куда более неприятна, чем та, которую прошли в городе. Фейт слегка испугалась, когда ее попытались отделить от Синхема и оставить в очереди; львиноголовый что-то сказал и ее пропустили. Очень хотелось уцепиться за руку, останавливало только неприятное ощущение, которое сопровождало прикосновение бессмертного, как будто кожу щипал слабый электрический ток. Важный человек-лисица высокомерно повертел носом, явно не найдя для себя ничего необычного в очередных путешественниках, он явно устал и хотел отправиться отдыхать, или, может, уединиться со своей служанкой-лисой, но словно о чем-то вспомнил, спохватился. Над обычными лисьими глазами приоткрылись еще одни, совсем ненадолго – сияющие золотые щели с острым зрачком. – ??? – проквакала одна из жаб, и была окорочена низким взрыком Синхема, который раздраженно ткнул когтем в какую-то из строчек на поднесенном документе. – Языки учить надо, – недовольно буркнул воздух голосом чиновника-жабы; тот смерил Фейт уничижающим взглядом. – Дороги нашли и ходят туда-обратно целыми днями, нам беспокойство одно, а они даже говорить не научились по-нормальному. – Реестры заполнять научитесь без ошибок, грамотеи, – отбил Синхем, вдруг подцепил бланк двумя когтями, показал: – Вот это кто писал? Ты писал? Сконфуженный земноводный втянул голову в туловище и моргнул, после чего безо всяких вопросов поставил печати на двух кусочках бумаги и звякнул колокольчиком. Кусочки бумаги с печатями были брошены в жаровню перед огромной белой аркой, за которой вместо продолжения горных пиков видна была совсем неуютная черная пустота. Пламя вспыхнуло, арка ожила и Синхем шагнул вперед, поманив девушку за собой. * * * – Где мы? – В пустоте. – Синхем, меня как будто нет… – Я тебя держу, не бойся. – Страшно. – Сейчас открою. Это нельзя делать в месте, которое уже занято другим миром, только здесь. – Как красиво… И ты все это время носил его с собой? – Право, а где еще его хранить? Он и сейчас остается со мной. * * * – Синхем? Ноги не держали и Фейт села на землю, в красноватую пыль. К одежде бессмертных грязь не приставала и беспокоиться о сохранности гардероба не приходилось. После лицезрения того, что бессмертный назвал «пустотой», жить не хотелось, не то, что стоять на ногах. К тому же сам львиноголовый бессмертный куда-то делся. Вместо него посреди пыльной пустыни стоял рыжий смуглый мужчина, смутно его напоминающий, но безо всяких рогов, крыльев и прочих демонических львиных частей. Даже одежда другая, незнакомого кроя и со странными украшениями из сплетенных ремешков. – Это же я, – он развел руками, привычно прочитав мысли Фейт, которая его совершенно не желала признавать, подобрал сумку-барабан, взял девушку за руку и поставил – несусветная сила осталась прежняя, а вот вид… – Да нормально я выгляжу. Просто не хочу, чтобы они меня узнали. – Это опасно? – Для нашего предприятия – очень. – Ты все равно похож на себя. И одет… не как человек. И я… тоже. – Я не буду носить одежду из смертных миров, она пачкается. И неудобная! – Нормальная она… – Вот придем домой – попробуешь поносить свое, посмотрим, что скажешь. Фейт негодующе фыркнула и огляделась, пытаясь понять, как далеко лежит цель их путешествия. Ужас от лицезрения бездны и совершенно невероятное предположение, что они теперь находятся внутри жемчужины, которую она не далее чем вчера смогла удержать в руке, вытеснило более практичное желание. – А когда будет привал? Или обед? – Когда придем. Красноватая каменистая местность тянулась, насколько хватало глаз, только вдали, в стороне, где висело солнце, торчали какие-то непонятные зубчики. – Нам туда? – Нам сюда, – Синхем аккуратно взял ее за плечо, где оно было закрыто цветастой тканью и повернул в ту же сторону, в которую смотрел сам. Стена возносилась прямо посреди бесплодной пустыни, поддерживаемая колоннами с лицами людей и мордами зверей, сложенная из красного камня, как и все вокруг. Сощурившись, Фейт увидела, как в открытые ворота проходят люди – выходило, что стена была ничуть не меньше десятка их ростов! – Священный Гличеки, возведенный посреди Кровавой Пустыни моими предками для тех, кто пришел служить им. Мой старый дом. …Город поначалу пугал и подавлял. Снова несоразмерность, как будто у львиноголовых бессмертных не принято брать в учет масштаб человека и своих построек. Слишком широкие улицы, слишком высокие ворота, слишком большие статуи, все слишком. Человеческие домики из кирпича и глины, налепленные друг на друга неровными квадратами этажей, походили на ласточкины гнезда на балконах жилищ великанов. Бросалась в глаза разница – что было красным, пирамидальным и приземистым, сложенным и подогнанным в незапамятные времена чудовищными силами из коренного гранита, огромное и жуткое; что тянулось этажами вверх, было ухоженным и беленым, кирпичным, украшенным – то выглядело человечней, уютней. Фейт подумалось, что, быть может, это и не случайно, вдруг так и должен выглядеть симбиоз демонов и людей, обитающих в одном месте – чтобы ни первые, ни вторые не забыли, какие у них соседи. Что рядом с непомерностью горит на подоконнике лампа в виде смешной птицы – вдруг, это ребенок ждет домой родителей, а над неровной улочкой выступает из городской стены статуя бородатого воина, присматривающего за теми, кто рождается, старится и умирает у его ног. – Это удивительно, – наконец, вырвалось у Фейт. – Настолько… наглядно. – Будь их воля, они бы давно разобрали наши храмы, чтобы построить себе дома, – скептически фыркнул Синхем. – Они так не сделают! – Только потому, что меня боятся. Когда-нибудь догадаются, что мне плевать, как они поступят, и все станет их трущобами. – Ты на них как будто обижен. – Боюсь, я обижен только на себя. Не соответствую ожиданиям, потому и пробираюсь в собственный святой город тайком. – Мне кажется, ты достаточно хорош таким, какой есть. – Надеюсь на это. Смотри, сейчас повернем… Посреди самой большой из встреченных ими площадей (да и самой большой площади, которую когда-либо видела Фейт), высился массивный конус, сложенный из красного камня. Уступы ступеней-этажей, ребра стен – он не высился, не парил, подобно дворцам Куэдд-Линна, не врастал в зелень, не сливался с лесами, этот храм (или несколько храмов) стоял и намерен был стоять на этом месте, и сменяться будут только сотни поколений, что родятся и умрут у его подножия. Обходя площадь, они все яснее видели толпу у входа, и сам вход, справа и слева от которого, в половину высоты храма темнели две колоссальные статуи. Определенно, они походили на Синхема – они были львами, у них были рога и крылья, только вот человеческого и двуногого в их облике не было ничего. Одна была чуть меньше и грива у нее была чуть короче, и она гневно скалилась с огромной высоты – львица… мать? Вторая статуя, вероятно, изображала льва, молча глядящего вдаль поверх крыш и стен города. Постаменты окутывал дым – люди подходили, оставляли благовония, уходили, на их место приходили новые. Целые ряды ящиков и урн с песком, густо усеянных тлеющими палочками, тянулись по лестнице до самого входа. – Они не красные, почему? – Это я их сделал, когда нашел и вернул родителей. Он ответил совсем тихо, и Фейт показалось, что она сумела уловить что-то такое, от чего все расспросы следовало отложить. Кажется, она сама сейчас увидит, куда они идут и почему в священном городе нет ни одного бессмертного, кроме того, что пришел тайно и пересек толпу неузнанным. Никто не смотрел, никто не узнавал, пока он поднимался по ступеням, неведомым способом приказав собравшимся не приближаться к себе ближе, чем на три шага. Они расступались, но не понимали, перед кем. Он остановился у входа, перед храмовым торговцем благовониями; пожилой и лысый, жрец в красном со скорбной пепельной меткой на лбу, строго посмотрел на очередных покупателей, и изменился в лице только когда увидел, что за монету ему протянул Синхем на открытой ладони. Монета как монета, Фейт уже видела, как ее спутник платил такими деньгами, но сейчас эта тонкая пластинка с дырой посередине произвела необычное впечатление. Дрогнув всем телом, строгий жрец взял ее с поклоном и почтением, точно святыню. И не спросил, что нужно, не задал ни единого вопроса, когда с тем же трепетом протянул две палочки благовоний, разных цветов. К горлу почему-то подступил комок. Да, эти существа, чьи статуи теперь тонут в дымных облаках, когда-то жили. И у них были любимые благовония. – Синхем, а можно, я… тоже… – получилось подумать очень плохо, и, наверное, стоило сказать вслух, но Фейт не знала, что сказать, как выразить хоть что-нибудь, кроме этого нелепого «тоже». Бессмертный только обернулся, застыл на едва различимое мгновение. Прочел ее судьбу, как книгу, совсем короткую и незатейливую, стоит предположить… – Черная шаддху – время, когда мы вспоминаем ушедших близких. Мы все. Он что-то показал жрецу, и еще две палочки тот протянул Фейт. Она не знала, были ли у ее родителей любимые благовония и доводилось ли им их хотя бы увидеть, но подумала, что им было бы приятно знать, что их почтили теми же ароматами, что и бессмертных львов. Неведомым образом весть проскользнула за ворота храма, и дальше, до внутреннего святилища, потому что показывать и говорить что-либо Синхему не понадобилось. Двери вглубь храма открылись только для них двоих, скорбящие посетители были аккуратно оттеснены сосредоточенными жрецами дожидаться своей очереди. Коридоры, если только что ими и пользовались, обезлюдели; Синхем по памяти повел куда-то в темноту. Вдалеке Фейт увидела, как затрепетали жертвенные огоньки. Тот, кто зажег их, преклонился и, пятясь, удалился в темноту. Противоестественный небывалый свет-ниоткуда сгущался, собирался и становился ярче, пока не сумел разогнать древний сумрак между колоннами, и они шли, не отбрасывая теней, девушка и демон. …Наверное, люди думают, что они там, снаружи, темные древние боги, в которых они верят. Думают, что это они там несут вечную стражу, возвышаясь над городом. Но они были здесь, в золотистом сумраке, под охраной стен, под опекой жрецов. И их точно не следовало показывать смертным. Огромная, выше человека, львица стояла, пригнувшись, собираясь кинуться или прянув назад перед лицом распознанной опасности. Худые лапы, жилистые, покрытые то ли чешуей, то ли роговыми пластинками, не имели ничего общего с лапами кошки, рога, торчащие из гривы, были острее и прямее, чем у Синхема. И крылья, огромные соколиные крылья вскинуты, словно она была голова взлететь, легкая и гибкая, созданная для неба. Пасть львицы была приоткрыта и ее голос, рык, в немыслимой дали и немыслимо давно прозвучавший, казалось, вот-вот вновь заставит дрожать воздух. Но нет, никогда больше застывшие крылья не омоет ветер, и она никогда не закричит, неведомой волей превращенная в камень. Ее супруг замер чуть дальше, распластавшись, уронив голову – бесповоротно мертвый, и это видно даже по смутным очертаниям в полутьме. За пределами пятна света, между колонн выступало нечто огромное, повторенное много раз, справа и слева… гробы, нет, саркофаги, способные уместить останки огромных созданий, живших когда-то… Не в силах больше смотреть, Фейт медленно опустилась на колени, подожгла палочки и вслед за Синхемом воткнула их в песок. Постаралась вспомнить. …Давно, еще до Джилл, до белого забора и вообращаемой феи в ключевом ручье. Целую жизнь тому назад, в маленькой квартире, где мама уговаривала съесть кашу, иначе утонувшие в каше нарисованные розы станут сердиться, и где пахнущий морем и рыбой папа приезжал с работы и становилось празднично, светло, ярко… «Где моя Фэй? Куда запропастилась?» «Что-то не видно, наверное, она уехала на поезде.» «Нет, вот я! Вот! Вот!» Вот и я. Я вас помню. Палочки в песке курятся, тлеют оранжевыми огоньками, исходят голубоватым хвостиком дыма. Смерти нет. Он так сказал, смерти нет. И их нет, они не здесь, и те, чьи статуи укрыты в темноте тайного святилища, тоже не здесь. В дыму мерещится цветочный запах духов, солоноватый запах моря. Рождественская елка. Едкий и родной дух пластика от волос куклы. Это просто тоска по времени, проведенному вместе… просто тоска по времени. Просто сложно отыскать разницу между разлукой и утратой, убедить себя, поверить – у них все хорошо. Просто уже не здесь, не там, не с ней и не с ним. Палочки догорают. Синхем коснулся пальцами пепла, провел себе по лбу. Фейт постаралась повторить, но почему-то было немного стыдно, словно она бездумно повторяет знак, смысла которого не понимает. – Ты понимаешь все, что нужно. Это всего лишь знак свершенного жертвоприношения. – А… – Ну что ты так расстроилась? Фейт? – Не знаю. Грустно. – Пошли отсюда, пока жрецы не начали ныть и клянчить от меня всяких чудес. – Синхем… они ведь боги. Твои папа и мама, им же поклоняются как богам… – Ну да, наверное, а что? – Значит, ты тоже… – Нет-нет-нет, ты начинаешь как вот эти вот, в красных тряпках. Я недостойный потомок и меня все устраивает. Ты знаешь, что ни один достойный потомок своей смертью не умер? Фейт постаралась догнать своего спутника, а тот попытался ускорить шаги. Тройка жрецов пыталась бесшумно сопровождать их тряской рысью. – Ты мог бы помогать людям, которые верят в вас. Мне кажется, они бы полюбили тебя, ты ведь не злой. – Фейт, я демон. И мои предки были демонами, темными бессмертными, которые исповедовали такие Пути, от которых у тебя волосы встанут дыбом! Кстати, они уже стоят дыбом… Если мы возьмемся что-то переделывать, вам, смертным, это ну совершенно не понравится. Он остановился на самом пороге внутреннего храма, зыркнул на самого наглого жреца и отрезал: – Меня просили – не трогай. Говорили, жри кого хочешь и рви в клочья кого хочешь, но ничего здесь не трогай. И я не трогаю. Вера в меня это приятно, и по меркам бессмертных материй очень прибыльно, поэтому меня устраивает текущее положение вещей и мой дворец в Куадд-Линне. – Все равно это… потрясающе. И ты потрясающий. – Э-э… ну, рад слышать. Неожиданно один из жрецов, явно понимая, что времени остается критически мало, семеня, сделал несколько шагов вперед, склонился и скороговоркой забормотал нечто, от чего Синхем обернулся и слушал с таким странным лицом, что Фейт не удержалась от беззвучного вопроса. – Говорит, какой-то человек меня здесь ждет чуть ли не двенадцать лет. Еще сознался, что этот человек дал ему взятку деньгами дгеш. – А это странно? – Только у нас хватает йатхи, чтобы делать из нее монеты. Откуда смерный мог их взять, ума не приложу. – Может, украл? – Может, и украл. Я ему сказал, пусть отправляет этого своего человека в лучший кабак Гличеки, мы там задержимся, а не на этих клятых ступеньках. – А ты дорогу знаешь? – По запаху найду.