Розочка

Лиля начала рожать ночью. Не как в книгах, которые давно не читали, не «ой, кажется», не постепенно. А сразу — болью, которая рвёт живот, как будто кто-то схватил изнутри и тянет. Она сначала только застонала. Потом прикусила губу. Потом всё-таки заскулила — тонко, некрасиво. И Зинка проснулась сразу. Она не знала, от чего именно проснулась — от звука, от напряжения в воздухе или от того, что в землянке стало иначе. Когда рожают, это всегда иначе. — Тётя Лиля… — шепнула Люба. — Рожает, — сказала Люся. Не ахнула. Не испугалась. Не перекрестилась — они так не делали никогда. Она просто встала. — Все в сторону. — Детей сюда. — Вода. — Тряпки. Зинка вскочила. Роды — это не смерть. Но похоже. И все это знали. Без врачей, без ничего Врача не было. И не должно было быть. В их мире врачи были роскошью. А роскошь умирает первой. Были женщины. Были руки. Была память о том, как делали это до... Старая соседка — Бабка — уже сидела рядом с Лилей. Она не суетилась. Она не жалела. Она смотрела, как смотрят на огонь: не с любовью, а с пониманием. — Сильно пошло, — сказала она. — Это плохо? — прошептала Лиля. — Это сильно. — Я помру? Бабка посмотрела на неё. — Все помрут. Ты — не сейчас. Лиля всхлипнула. — Мне страшно… — Это нормально, — сказала Люся. — Значит, живая. Крики Лиля орала. Не красиво. Не сдержанно. Она кричала так, как кричит тело, когда его рвёт изнутри. И никто не говорил ей «тише». Потому что тишина — для мёртвых. — Дыши, — сказала Люся. — Не дышишь — толкай. — Не ори за просто так. — Я не могу! — плакала Лиля. — Можешь, — сказала Люся. Не утешая. Приказывая. Потому что в этом мире выживают не те, кого жалеют. Зинка сидела, прижав к себе Гаррика. Он дрожал. — Она помрёт? — прошептал он. — Не сейчас, — сказала Зинка. Она не знала, откуда у неё это слово. Но оно было правильным. Показалась голова в рванине крови и слизи. Когда Бабка сказала: «Пошло», — никто не сказал «ой». Все замолчали. Даже дети. Это был тот момент, когда весь мир замирает и решает, давать или не давать. Бабка приняла ребёнка. Грубо. Точно. Без нежностей. И вдруг в этой земляной дыре раздался звук, которого давно не было: крик. Не от боли. Не от страха. А крик того, кто только что пришёл в мир. Живой. Люся выдохнула. Лиля заплакала. Бабка подняла ребёнка. — Девка. И это было не просто слово. Это было: мы победили. Люся взяла младенца. Та была красная, сморщенная, орущая. Живая. — Как дочку назовёшь? — спросила она. Лиля смотрела, как будто не верила. — Роза, — сказала она. — Почему? Лиля сглотнула. — Потому что розы растут даже там, где всё выжжено. И потому что она — моя, а я Лилия. Люся кивнула. Она понимала такие вещи

***

Зинка смотрела на маленькое красное существо и вдруг почувствовала что-то новое. Не страх. Не жалость. Не радость. Ответственность. Ещё одна. Ещё одна жизнь, которую нельзя уронить. Она подошла ближе. Роза открыла рот и заорала. Зинка вздрогнула. — Она громкая, — сказал Гаррик. — Это хорошо, — ответила Зинка. — Тихие не выживают.