Паутина

Зинка не помнила сам взрыв. Она помнила звук — как будто небо порвалось. Потом — землю в зубах. Потом — горячо. Очень горячо. Она попыталась встать — и не смогла. Не потому что больно. А потому что нога не слушалась. Она смотрела на неё, как на чужую. А потом увидела кровь. И вот тогда стало страшно. По-настоящему: я не смогу бежать, я не смогу держать Гаррика. я не смогу смотреть за Зинкой-маленькой. Она закричала. Не тонко. Грубо. По-взрослому. Её подняли сразу несколько рук. Люся прибежала так быстро, что потом никто не мог вспомнить — откуда. Она не кричала. Она не плакала. Она посмотрела — и побелела. — В землянку, — сказала она. И всё. Без лекарств Осколок сидел глубоко. Кровь шла. Ничего не было.Ни бинтов.Ни спирта. Ни порошков. Ни слов «антибиотик» — их тогда мало кто знал. Была только старая бабка-соседка. Все её звали просто — Бабка. Она жила, как будто всегда жила. Как будто война — это просто погода. Она посмотрела на Зинку. — Живая. — Пока, — сказала Люся — Будет. — Чем? Бабка посмотрела на потолок землянки. — Паутиной. Люся не спросила. Люся давно не спрашивала. Паутину собирали все. С углов.С щелей.С потолка. Она липла к пальцам, рвалась, тянулась. Бабка делала из неё что-то вроде ткани — слоями, слоями. Зинка лежала и смотрела. Ей было плохо. Ей было горячо. Ей было мутно. Но… Мамка сидела рядом. Не стояла.Не бегала. Не лютовала. Сидела.И держала её руку. Не дёргала. Не шипела. Не говорила «терпи». Она просто держала. — Тихо. Тут я. Тут. И Зинка была счастлива. Потому что мамка была мягкая. Потому что никто не кричал. Потому что не надо было командовать. Потому что можно было просто лежать. Это было лучшее время.

***

Пока Зинка-большая лежала, Зинку-маленькую тоже вытягивали из кровавой дизентирии. Она всё ещё была слабая.Худая, как спичка. Она уже не орала — она хрипела. Это было хуже. Бабка сказала: — Не давайте ей сразу. Капля..за каплей. И снова. Иначе угробите, дурёхи. И Зинка-большая лежала и считала. Капля. Пауза. Капля. Она чувствовала себя бесполезной — и впервые за долгое время ей не нужно было быть полезной. Её лечили. Её берегли. Она закрывала глаза и думала: Если бы я всегда была раненая, мамка бы всегда была такой. И тут же пугалась этой мысли. Она выжила Рана не загноилась. Жар спал. Зинка встала. Сначала — на одну ногу. Потом — на обе. Её шатало. Она смеялась. Она была живая. И Зинка-маленькая тоже выжила. Начала снова плакать нормально — противно, громко, по-детски. Все вздохнули. Живые дети должны бесить.

***

Много лет спустя Любовь Григорьевна Айзенберг уже была почти доктором. Не «нашим врачом», а настоящим. В белом халате, с книжками. И как-то она сказала Зинаиде Владимировне, почти экономисту: — Ты знаешь… паутина ведь не просто так помогла. — Что значит не просто так? — спросила Зинаида. — В ней есть вещества, которые подавляют бактерии. Она стерильная, если свежая. И она хорошо держит кровь. Вы сделали почти идеальную повязку.Про пеницилин там слыхом не слыхивали, но это был он. Зинаида посмотрела на неё долго. — Ты хочешь сказать, что это была не удача? — Я хочу сказать, что мы все вытащили себя сами, — ответила Любовь Григорьевна. Вот только все уплатили страшную сцену, а страшнее всех — Люся. Зинаида не роптала. Мать выжила. Их вытянула Тела спасли. Душа матери заплатила цену. Тело матери заплатило цену. Зинаида Владимировна обид никогда не держала. Умерла мать от осложнения диабета или отравили в психбольнице в семидесятых — кто это теперь знает.