Ничего не закончилось

Резко пахнущий дым из трав вырывается изо рта тонкой струйкой, лениво закручивается спиралью и поднимается к потолку, вливаясь в общее тяжёлое облако. Воздух в комнате густой, вязкий, как будто им уже невозможно дышать нормально, только втягивать его с усилием, через стиснутые зубы. Дым хоть немного глушит головную боль. Хотя «глушит» — слишком громкое слово. Скорее размазывает её, делает тупее, но не слабее. Писк в висках не исчезает, шёпот не затихает, только становится глуше, как будто его завернули в ткань. И всё равно он там — под кожей, под костью, под самой мыслью. Чужой страх скользит по нервам. Через метку. Чужие эмоции, чужие панические всплески, мельтешащие, липкие, как насекомые под кожей. Уже вторые сутки ни одно зелье, ни один отвар не могут унять эту разрывающую сознание боль. Никогда ещё последствия ритуала не были столь… ощутимыми. А это всего лишь пятый. Кровь противно стягивает кожу на руках, но нет сил даже встать. Нет сил, чтобы шевелиться, ведь стоит мне сдвинуться, как голова, словно потревоженный улей, взвоет с новой силой. В дверь тихо-тихо постучались, но, не получив ответа, она открывается. — Мой лорд. Вы позволите войти? Люциус, не успевший переодеться из мантии министерского служащего, смотрит настороженно, но без страха. В отличие от остальных. — Так и знал, что они вызовут тебя, — в моём голосе напополам раздражение и безразличие. Трусы. Теперь будут ещё неделю прятаться от меня по углам — не как наследники аристократических домов, а как обычные крысы. В такие моменты осмеливался быть рядом лишь Люциус. Осторожно, чтобы ни поднос, ни чашка ни в коем случае не звякнули, он кладёт всё на стол перед креслом. — Обезболивающее, мой лорд. Семейный рецепт. И так же бесшумно заходит мне за спину, а я лениво позволяю. Холодные руки ложатся на мою шею, осторожно массируя затылок. Всегда у него руки холодеют, теряя последнюю кровь, когда Люциус боится. — У отца тоже вечно болела голова. От пальцев идёт холодная, затылочная магия. Лишь лёгкое обезболивающее и подобие лечения, эффекта от которого почти нет. Даже не потому, что они, тёмные маги, в сути своей очень плохи в исцелении, а потому, что никакая магия не может исцелить снова расколотую и помещённую в другой сосуд душу. Именно эта, а никакая другая хворь так изламывает тело в боли. Проходит минут пятнадцать, и только после этого Люциус пытается осторожно сказать: — Энтони лишь беспокоится за вас, мой лорд. Но, полагаю, сломанная рука будет ему достойным наказанием за то, что он не смог её корректно выразить. Сломанная рука. Люциус и правда прекрасно научился у меня мастерству словоблудия. «Сломанная рука» — прекрасное название, когда я просто раздробил кости правой руки от пальцев до плеча. Воспоминание заставляет невольно поморщиться. У Долохова лужёная глотка — как можно было так громко орать? Только ещё больше раздражает и так болевшую голову. Люциус, как паук, почувствовавший эту лёгкую мимолётную слабость, присаживается у кресла на колени, словно преданный пёс, пытаясь заглянуть в моё лицо. Прекрасно знает, как мне эта поза уязвимой покорности нравится, особенно в исполнении наследников аристократических домов. — Быть может, действительно стоит немного замедлить планы, мой Лорд? Никто ни в коем случае не оспаривает ваши решения, но с каждым разом— Приходится остановить этот поток раздражающего зудения жестом. Откидываюсь на стул, раздражённо выдыхая. Беру с подноса уже чуть подостывшее зелье, вдыхая его горящий пар полной грудью. — Люциус. Рука ложится на его затылок не сразу, а после короткой паузы, в которой мысль успевает оформиться и стать почти навязчивой. Пальцы всё-таки скользят в волосы, медленно, почти лениво перебирая светлые пряди, так, будто я проверяю, не исчезнет ли это ощущение, если сжать сильнее. Люциус послушно поддаётся, чуть приподнимаясь с пола, качнувшись ближе. Он всё так же униженно полусогнут и даже не смеет упереться коленом в кресло, пока я сам не подтягиваю его за волосы. Он умеет угадывать, где остановиться, а где сделать ещё полшага, и это раздражает больше, чем откровенная глупость. — Да, мой Лорд, — у него расслабленно полуприкрыты глаза, но я же слышу, как сердце колотится как бешеное. — Люциус, — проговариваю это в чужое лицо. — Мой скользкий змей. После ритуала, после того как он едва держится, после того как собственная магия отзывается с перебоями и даже мысли приходится удерживать усилием. Пальцы сжимаются сильнее. — Ты ведь не боишься меня, Люциус? — Нет, мой лорд. Слишком быстро. Без паузы. Как будто ответ уже давно готов и просто ждёт своего момента. Конечно. Хвост белых волос с лёгкостью наматывается на руку. Сжавшегося от внезапной боли Люциуса так легко обратно отбросить на пол и, словно кота за шкирку, ткнуть в поднос с зельем, почти вывернув горячую жидкость на него. — А если я заставлю тебя это выпить? Но, в отличие от кота, Люциус не упирается и так и висит тряпкой в моей руке. Только не сводит взгляда, в котором в глубине зрачка стучит животная паника. — Ты думаешь, я совсем выжил из ума? Какой яд ты туда подсыпал, змеёныш? С этой искренней растерянностью на лице почти можно поверить. Почти. — Там нет яда, мой лорд. Движение руки — и поднос со столиком летит в стену. Стекло, зелье и щепки осыпаются на пол. Доказательства больше нет, но они мне и не требуются. — Вы совсем потеряли страх? Мне каждый раз надо напоминать? — Я не понимаю— Боль, которая режет всё тело, будто помогает сразу нащупать эту податливую тёплую нить. — Ты думаешь, я не почувствую? — голос тихий, почти спокойный, но в этой тишине больше угрозы, чем в крике. — Думаешь, я не увижу, как вы все решили, что это удобный момент? Сначала сжать её до белых костяшек, вырывая из Люциуса судорожный крик. Он хватается за своё внезапно взвывшее сердце так, как будто это открытая рана. — Мой лорд, я— Дальнейшие слова утопают в оглушительном стуке моего собственного сердца где-то в висках. Глаза застилает красной пеленой, такой всепоглощающей злости, что лишь каким-то чудом я не раздавливаю в руках чужое сердце. Оно лишь не может стучать под моими пальцами. Даже трепыхаться не стало — осело мёртвым грузом в чужой груди. Движение двух пальцев — и оно запускается снова, вздёргивая тело судорожно, поднимая его на ноги, как послушную куклу. Чужая боль хоть немного заглушает собственную. Это почти забавно. Снова остановить сердце и снова запустить. Это, оказывается, очень больно, когда напряжённая, уже израненная мышца, которая и так в вечном напряжении, начинает снова биться. Снова остановить — и Люциус хватается за грудь, открывая и закрывая рот, даже не пытаясь сделать вдох, словно заклятие сжимает и его лёгкие. И снова запустить. Остановить. Запустить. Остановить. Запустить. Остановить. Запустить… Потерял сознание. Привести в сознание. Остановить. Запустить… — Гарри! Он проснулся не сразу. Вздрогнул, тут же поднимаясь, и не оттолкнул фигуру, склонившуюся над ним, лишь чужом. Сначала — от ощущения холода. Чьи-то руки, прохладные после улицы, легли ему на лицо, осторожно обхватили щёки. И почти сразу — быстрый поцелуй в одну щёку, потом в другую. Гарри встрепенулся, тут же нашупывая палочку под подушкой, когда его лицо защекотали кудрявые волосы. Кое-как сведя зрение и расслабившись, Гарри понял, что это Гермиона. — Я так рада, что с тобой всё хорошо. Гарри моргнул, пытаясь сфокусироваться. Перед глазами сначала всё расплывалось, потом постепенно сложилось в знакомое лицо подруги. Её волосы щекотали ему лоб и щёки. Гермиона совсем уж сентиментально чмокнула его в нос. Гарри тут же покраснел, почти до ушей, и машинально покосился в сторону. — Рон… Эта мысль сразу кольнула, несмотря на бешено колотящееся со сна сердце. Рон бы едва ли стал сомневаться в Гарри, но ведь у него были те мысли в течение похода и есть… Рон зевнул так, будто его только что подняли с глубины веков. Волосы торчали во все стороны, глаза были полузакрыты. Он даже не сразу понял, в чём проблема. — Что? — пробормотал он, протирая лицо. — Я тебя целовать не буду. Покрутив головой, Рон нашёл взглядом очки Гарри и передал их ему. Поттер их спешно надел, даже удивляясь, как у него не дрожат руки. Гермиона только хихикнула. С её лица не сходила улыбка, словно они не виделись год. — Доброе утро, любимая, — улыбнулся Рон совсем уж влюблённо и, не дожидаясь ответа, потянул одеяло на себя, утаскивая их обоих вниз. Одеяла вполне хватало на троих. Гермиона устроилась справа, почти уткнувшись носом Гарри в плечо. Рон лёг слева и через секунду уже дышал ему в ухо. Их руки — Рона и Гермионы — как-то сами собой переплелись и легли у Гарри на животе, словно замыкая его между собой. Рон был тёплый, ещё сонный, пах чем-то домашним. Гермиона — наоборот, прохладная, с дороги, с лёгким запахом утреннего воздуха и пыли. Они лежали молча. И этот тугой, невидимый узел внутри Гарри, который стягивал его всю ночь, вдруг начал медленно ослабевать. Сердце, бешено колотившееся от кошмара, тоже затихло, вернувшись к своему обычному ходу. Совсем скоро им станет совсем жарко лежать вот так вот втроём, но сейчас Гарри наслаждался каждой секундой. Рон с Гермионой, кажется, тоже. Они втроём как никто понимали, какого это — лежать, зная, что никуда не надо срываться. Лежать в собственном доме. Только спустя время Рон всё-таки спросил. — Мне одному кажется… что всё ещё не закончилось? Рон говорил это лениво, не открывая глаз, но в голосе всё равно скользнула та самая нота, которую он обычно прятал за шутками. — Как будто вообще не верится, — тихо кивнула Гермиона. Она чуть сильнее сжала пальцы, лежащие на животе Гарри, словно проверяя, что он здесь, а не исчезнет, если отпустить. Гарри промолчал. Он знал, что ничего уже не закончилось, и, может, ему надо рассказать об этом друзьям, но точно не в это до удивительного прекрасное утро. — Когда Малфой пришёл и всё это сказал, — добавил Рон, — мы даже не поверили. Пока твоё письмо не пришло, вообще не понимали, где ты. Мама… — он хмыкнул, — мама распереживалась. Гарри сжал губы. Сейчас его чувство странной инаковости, которое заставляло оставаться в доме, опасаясь кому-то навредить, было вполне объяснимо. Но всё равно казалось, что он поступил неправильно. — Извините. Мне не надо было уходить. Слова прозвучали почти автоматически. И тут же показались… странными. Как будто он говорил их не совсем про это. Память тут же услужливо подбросила другое ощущение. Чужое сердце в его руках. Тяжёлое, горячее. И то, как легко он мог бы… сжать. Крик, который— — Герми, будь другом, тресни его, а? — лениво протянул Рон. — Это невозможно, он задрал извиняться. — Почему это я? — возмутилась Гермиона. Рон вдохнул показно горестно. — Мне его жалко бить. Рука не поднимается. Гарри фыркнул, почти неожиданно для себя, когда Гермиона показательно обрушила кулак на его макушку. Хотя по силе это больше было похоже на поглаживание. Рон щекотно ткнул пальцами куда-то в бок. — Ещё одно извинение, и ты так просто не отделаешься. Угрожающе протянул Рон, когда они снова откинулись на одеяло. У Гарри даже щёки заболели от того, что он так долго улыбается впервые за последнее время. — Я так вас люблю. — Мы тебя тоже, друг, — буркнул Рон. Немного помолчали, но любопытство всё-таки брало своё. Сейчас Гарри смутно помнил, что в ту ночь сказал, кажется, как раз Люциусу пойти и сказать о том, что Волдеморт умер. И, судя по тому, что говорили друзья, это было так. — А что там было? Когда я ушёл? Рон приподнялся на локте, зевая. — Ну… когда нападение не продолжилось и мы не смогли тебя найти, все сразу всё поняли. Мы уже начали собирать группу. Ну, чтобы идти за тобой. — Это означало бы верную смерть, — тихо сказал Гарри. — Кто бы говорил, — тут же возмутился Рон, который был не готов терять друга даже ради мира во всём мире. — Мальчики, не ссорьтесь, — вмешалась Гермиона, лениво потягиваясь на их импровизированной лежанке на полу. Она чуть повернулась, устраиваясь удобнее, и продолжила: — В общем, мы пошли почти все. Молли хотела оставить Джинни, но ты же её знаешь. Гарри слабо усмехнулся. Он знал их обоих просто прекрасно. — Представляю. Гарри слушал, чуть прикрыв глаза, и сознание буквально рисовало Джинни, решительно отбивающую шаг по пути к нему. Как её чуть пушащиеся волосы обрамляют лицо с яростными, готовыми к бою глазами. — И вот мы только направились туда… как на нас вылетела Беллатриса, — сказал Рон. Он поморщился. — У неё взгляд такой был… совсем безумный. Ну, она и так не очень, но тут… Рона передёрнуло, уже без всякой показной ленивости. — Она кричала что-то, — подхватила Гермиона. — Что он не может умереть. Честно, половину было невозможно разобрать. Гарри, так и прикрыв глаза, почему-то совсем чётко видел эту картинку. Картинку животного горя, перемешанного с отчаянием. Беллатриса, как раненое бешеное животное, кидается на кого угодно, не видя границ от захлестнувшей её боли. Даже ярко представляются мысли, бродящие тогда в её голове. О том, что если он мёртв, она рано или поздно последует за ним, и если так — она лучше заберёт парочку с собой… — Мама её убила, — сказал Рон уже тише. У него это, наверное, до сих пор стояло перед глазами. — Я даже не знаю такого заклинания. Она не упала. Просто… в пыль рассыпалась. Отчего-то Гарри кажется, что тогда Молли задвинула Джинни себе за спину. Гарри ещё никогда не был родителем, да и понять такое самому было бы сложно, но это желание защитить собственных детей было таким яростным, что ощущалось почти физически. На секунду повисла тишина. Не неловкая — тяжёлая. Такая, в которой каждый всё ещё держит в голове одно и то же воспоминание, просто не спешит первым озвучить. — Тогда все сразу кругом встали, — наконец сказал Рон, чуть поёрзав, словно устраиваясь удобнее не столько физически, сколько внутри себя. — Ну… на случай, если она не одна пришла. Он провёл рукой по волосам, всё ещё растрёпанным после сна. — Но никого не было. — А как вы тогда узнали, что я выиграл? Гарри спросил это почти спокойно, но в голосе всё равно проскользнуло что-то напряжённое. Слишком уж странно это звучало даже для него самого. — О. Вот это… я не знаю, что это было вообще. Рон приподнялся ещё чуть, опираясь на локоть, и уже смотрел на Гарри, как будто собирался рассказать что-то действительно абсурдное. — Ты представь. Мы уже идём по мосту. Почти все, потому что никто не понимает, что там вообще происходит. Тишина такая, что аж звенит. Даже как-то… неправильно. Он на секунду замолчал, явно возвращаясь туда. Гарри тоже видел открытый, поскрипывающий под ногами мост и витающее в воздухе напряжение. И одинокую фигуру, внезапно появляющуюся на горизонте. — И тут нам навстречу идёт Малфой. Старший. Гарри чуть напрягся. — Прямо так. Не прячась, не оглядываясь. Идёт, как будто… — Рон поморщился, подбирая слово, — как будто ему уже всё равно. — Он сразу поднял руки, — добавила Гермиона, чуть нахмурившись. — Показал, что без палочки. Прямо демонстративно. Чтобы никто даже не сомневался. — Типа «не стреляйте», — усмехнулся Рон без веселья. — Ну, мы его чуть с десяток палочек одновременно не приложили. Рон даже рукой махнул, будто показывая, как это выглядело. Десяток палочек, направленных в одну точку. На одного конкретного человека. И секунда отделяет от того, чтобы его разорвало на части сразу несколькими заклинаниями одновременно. Просто время — кто будет быстрее. — Честно, если бы он хоть дёрнулся — всё. Там бы от него ничего не осталось. Гарри представил. — А он… — Рон покачал головой. — Он шатается, как пьяный. Реально. Еле идёт. И говорит… Он запнулся на секунду, словно до сих пор не мог поверить. — Говорит: «Ты победил». Гермиона тихо выдохнула. — Он ещё за грудь держался. Всё время. Я сначала подумала, что его ранили… — и тут же поправилась, понимая, как странно это прозвучало. — Ну, что у вас там что-то было, может, ты его ранил. — Да, он еле стоял, — кивнул Рон. — И когда говорил — его прям скрутило. Почти пополам согнулся, как будто… — он замолчал, нахмурившись, — как будто сейчас просто упадёт и… всё. Гарри невольно вспомнил ощущение. Сердце в руке. — У Макгонагалл лицо такое было… Я думал, она его прямо там убьёт. И была бы права, — тихо, но жёстко добавил он. — Там все хотели его приложить. — Рон, — предупреждающе сказала Гермиона, но без особого давления и возмущения. — Да ладно, — отмахнулся он. — После всего… — Но тут Драко выскочил, — добавила Гермиона спустя секунду. — Прямо между ними. И у Макгонагалл рука не поднялась. И я прекрасно это понимаю. Последняя фраза была сказана с едва заметным нажимом. Рон хмыкнул. — Хотя, как по мне, приложила бы обоих — ей бы все только спасибо сказали. Гарри невольно выдохнул через нос. Очень в духе Рона. — Мама спросила, где ты, — продолжил он. — А он… не отвечает. Только за сердце держится и молчит. Гермиона кивнула. — Он выглядел так, будто… не совсем понимает, где находится. Или не может сосредоточиться. — Потом Нарцисса пришла, — сказал Рон. — Просто появилась. И сказала, что ты жив. Он пожал плечами и тут же нахмурился, как будто заново всё переживая и возмущаясь, как в первый раз. — Спокойно так. Как будто это вообще обычная новость. — А потом она схватила Драко и Люциуса, — добавила Гермиона, — и они трансгрессировали. Прямо оттуда. А мы стоим, дураки дураками, даже не знаем, верить или нет. Гарри будто сам слышал это неверящее напряжение. Когда люди недоумённо переглядываются и даже не смеют верить, что именно так выглядит победа. Что всё? Они победили? — Пол-леса прочесали, — продолжила Гермиона. — Ни одного Пожирателя. Ни одного. — Даже оборотни куда-то делись, — добавил Рон. — Как будто их и не было. Он усмехнулся криво. — Остались только слизеринцы в школе. Но Макгонагалл запретила их трогать. — И правильно сделала, — тихо сказала Гермиона. — Они сами не понимали, что происходит. Рон пожал плечами. — Да и что с них взять. Их мы тоже попытались спрашивать, да информативно было бы со стенкой поговорить. Вот, в общем-то, и всё. Он перевёл взгляд на Гарри. — А что у тебя там произошло, кстати? Гарри чуть помедлил. Пауза вышла короткой, но ощутимой. — Дуэль, — сказал он наконец. — Я победил его в магической дуэли. Рон с Гермионой переглянулись. Им явно хотелось более подробного рассказа, но, безмолвно сойдясь в том, что Гарри не хочет сейчас об этом говорить, только кивнули. У Гарри опять где-то внутри подняло голову беспокойство. Гарри отчаянно не хотелось рассказывать никому о вчерашнем, потому что он сам ещё плохо разобрался. Но и разбираться он не имел ни малейшего желания. — Ну, главное, что всё закончилось, — подытожил Рон, потягиваясь. «Ничего ещё не закончилось», — неприятно зазудело в голове. Шрам слабо, но настойчиво запекло. Не боль — скорее напоминание. Как зуд под кожей, который невозможно игнорировать полностью. Гарри позволил этому ощущению быть — секунду, не больше. Потом глубоко вдохнул. И отпустил. Хотя бы сейчас отпустил. Конечно, ничего не закончилось. Оно и не заканчивается так просто. Всё может закончиться только тогда, когда закончится вообще всё. Когда само мироздание, наверное, завершит свой ход или солнце погаснет. Гарри не настолько самолюбив, чтобы думать, что даже с его смертью что-то кончится. Всё может и правда когда-нибудь кончиться. Гарри сейчас смутно припоминал, что тётя Петунья любила смотреть программу, где говорили, сколько ещё будет светить солнце в Солнечной системе. И когда-нибудь, возможно, кончится прям всё. Но не сейчас. Сейчас они живы. И этого… достаточно. Да. Ему точно хватит. — Вы даже не представляете, как я рад, что я здесь, — тихо сказал Гарри. — Представляем, — тихо хмыкнула Гермиона. Рон только кивнул и потянулся, хрустнув плечами. — И это, конечно, очень трогательно, но как насчёт того, чтобы встать и пойти на завтрак? Гермиона тихо рассмеялась. Гарри тоже. Смех вышел чуть хриплым, непривычным — но настоящим. — Хоть что-то в этом мире остаётся неизменным.