Уйти?

Сознание возвращалось не линейно, а обрывками, как плохо склеенная плёнка. Сначала было только ощущение — тяжелая, ватная боль, сконцентрированная где-то сбоку, под ребрами, и тупая пульсация в висках. Потом появился звук — ровное, настойчивое пиканье, отмеряющее тихие секунды. И запах — резкий, чистый, чужой. Больничный антисептик. Аня попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Где-то в глубине памяти мелькнул образ: свист ключа в воздухе, искаженное яростью лицо, и… острый, режущий страх не за себя, а за другого. За Олю. Это чувство, как щелчок, заставило её сделать усилие. Свет был приглушенным, но всё равно резанул. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. Белый потолок. Бледно-зеленая стена. Капельница, прикрепленная лейкопластырем к её руке. Боль, теперь уже осознанная и чётко локализованная, заныла сильнее при попытке пошевелиться. И тогда она ощутила другое. Тепло. Тепло ладони, лежащей поверх её руки, поверх больничного халата. Твердое, но удивительно нежное прикосновение. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернула голову набок. На стуле, придвинутом вплотную к кровати, сидела Ольга. Она спала, склонив голову на сложенные на краю койки руки. Её лицо, обычно такое собранное и спокойное, было бледным и усталым. Под глазами — темные круги, на щеке — ссадина, перекрытая прозрачным пластырем. На запястье, выглядывавшем из-под рукава, был виден край белого эластичного бинта. Вид этих бинтов, этой усталости, этого беззащитного сна пробил сквозь туман анестезии и боли что-то острое и ясное. Память хлынула полноводной, страшной волной: ЗАГС, крики Евелины, запах её дешёвых духов, ярость в её глазах, звонкий удар о землю, её собственный крик, горячая вспышка боли в боку… и самое главное — лицо Оли, полное ужаса, когда её грубо тащили. Не за себя, а за неё. Всегда за неё. «Оля…» — попыталась она прошептать, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Но, казалось, Ольга почувствовала это на каком-то глубинном уровне. Её пальцы непроизвольно сжали руку Ани чуть сильнее, и она вздрогнула, просыпаясь. Её глаза открылись — мгновенно, настороженно, как у человека, который и во сне был начеку. Взгляд метнулся к монитору, зафиксировал ровный ритм, и только потом встретился с глазами Ани. И в этих глазах, в этих знакомых, мудрых, таких родных глазах, Аня увидела всё. Невысказанную тревогу этих долгих часов ожидания. Глубокое облегчение, смешанное с такой болью, что её собственная физическая боль померкла. И ту самую, тихую, бесповоротную нежность, ради которой она, не раздумывая, бросилась под удар. Ольга не заговорила сразу. Она просто подняла свою руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по щеке Ани, смахивая несуществующую пылинку, проверяя реальность. «Вот и проснулась, — её голос был тихим, хрипловатым от усталости, но в нем не было дрожи. — Долгая была ночка». Аня снова попыталась что-то сказать, но Ольга мягко приложила палец к её губам. «Тихо. Не надо. Всё позади. Она — в изоляторе, под присмотром. У тебя — два сломанных ребра, сотрясение и невероятный талант попадать в истории». В её голосе прозвучала слабая, но искренняя улыбка. Аня нашла в себе силы слабо сжать пальцы Ольгиной руки. Вопрос, который жёг её изнутри, был только один. Не о Евелине, не о боли, не о том, что будет дальше. Самый важный. «Ты…» — прошептала она, и голос наконец послушался, выдавив хриплое: «Ты не ушла?» Ольга наклонилась ниже. Её дыхание коснулось щеки Ани, пахнуло кофе и бессонницей. «Уйти? — она покачала головой, и её волосы мягко скользнули по плечу Ани. — После того, как ты решила сыграть в супергероя ради меня? Нет, Анечка. Теперь ты от меня никуда не денешься. Мы, кажется, только что подписали наш самый важный документ. Кровью и глупостью. Но подписали». И она поцеловала её. Не в лоб, а в губы. Очень осторожно, едва касаясь, чтобы не причинить боли. Это был поцелуй не страсти, а возвращения. Возвращения домой. Сознание Ани, ещё зыбкое и плавающее, наконец обрело твердую почву. Эта почва была здесь, в этой сжатой руке, в этом взгляде, в этой тихой шутке сквозь усталость. Боль была, но она была ничтожна по сравнению с этим облегчением. Она закрыла глаза, не отпуская Ольгину руку, и позволила темноте снова накрыть себя — но теперь это была не беспамятная тьма, а тёплый, безопасный мрак, в котором она точно знала: когда откроет глаза, Оля будет всё так же сидеть рядом. На своём стульчике. Навсегда.