Боль

Белая, стерильная тишина больничной палаты нарушалась лишь равномерным пиканьем монитора и тихим шуршанием страниц. Аня лежала на высокой койке, бледная, с забинтованной головой и фиксирующей повязкой на сломанных при падении двух рёбрах. Капельница медленно капала в вену на её руке. Она спала, дыхание было поверхностным, но ровным. На стульчике, придвинутом вплотную к кровати, сидела Ольга Викторовна. Она была в той же одежде, что и на стройке, только теперь на ней лежала тень недавнего кошмара — мелкие царапины на щеке, синяки под глазами от недосыпа, но взгляд был спокоен. Она не читала книгу, которую держала в руках. Она просто смотрела на спящую Аню. Смотрела так, словно пыталась запечатлеть каждую черточку, каждый изгиб бровей, каждую ресницу, отбрасывающую тень на бледные щёки. Её собственные запястья, перевязанные эластичным бинтом, ныли от боли, но эта боль была ничем. Она думала о верёвке. О том, как та впивалась в кожу. И о том, как эти же руки, теперь лежащие беспомощно на одеяле, в ярости и отчаянии разрывали эту верёвку. Разрывали границы их холодной войны, их обид, их усталости. Она осторожно, чтобы не разбудить, протянула руку и прикоснулась кончиками пальцев к тыльной стороне ладони Ани. Кожа была прохладной. «Дурочка моя, — беззвучно прошептали её губы. — Геройствующая дурочка». В памяти всплывали обрывки: дикий взгляд Евелины, свист ключа в воздухе, и — самое яркое — лицо Ани в тот миг, когда она бросилась между ними. Не лицо взрослой, уверенной Анны, а лицо той самой девочки, отчаянной и безрассудной, готовой на всё. Только в глазах была не детская страсть, а взрослая, всепоглощающая решимость. Защитить. Любой ценой. И Ольге Викторовне вдруг с мучительной ясностью стало стыдно. Стыдно за их «взрослое» решение о разводе. За то, что они позволили тишине и обидам вырасти между ними стеной. За то, что понадобилась поножовщина на заброшенной стройке и больничная палата, чтобы эта стена рухнула, обнажив простую, жуткую правду: они нужны друг другу. Отчаянно. Аня пошевелилась во сне, слабо сжала пальцы, нахмурилась. Ольга инстинктивно прижала её ладонь сильнее. «Я здесь, — сказала она вслух, тихо. — Я никуда не уйду». Глаза Ани медленно открылись. Сначала в них было только туманное непонимание, потом боль, а потом — ясное осознание. Она перевела взгляд на Ольгу, на их сплетённые руки. «Оля, — хрипло выдохнула она. — Ты… ты цела?» «Целее тебя, — попыталась пошутить Ольга, но голос дрогнул. — У тебя… рёбра. И голова». «Ерунда, — Аня слабо улыбнулась. — Зато ключом не получила. Ты… ты крикнула. Ты её остановила». «Я пыталась остановить вас обеих, — поправила Ольга, смахивая внезапно навернувшуюся слезу. — Две сумасшедшие. Одна с ключом, другая — с голыми руками». Они помолчали. Пиканье монитора было единственным звуком. «Мы… мы ведь пришли туда, чтобы…» — начала Аня, и её взгляд стал виноватым. «Знаю, — Ольга перебила её, крепче сжимая её руку. — Мы пришли, чтобы подписать бумаги. А оказалось, что бумаги — это ерунда. А вот то, что ты, сломя голову, кинулась на человека с ключом… Это не ерунда. Это… самая важная бумага. Которая у нас есть». Аня смотрела на неё, и в её глазах медленно таяла боль, уступая место чему-то хрупкому и светлому. «Значит… развод отменяется?» — тихо спросила она, почти не надеясь. «Развод, — твёрдо сказала Ольга Викторовна, снова становясь для неё Олей, только своей, самой близкой, — отменяется. Бессрочно. У нас, как выяснилось, слишком много общих врагов, чтобы ссориться друг с другом». Она наклонилась и, очень осторожно, чтобы не задеть повязку, поцеловала её в лоб. Там, где когда-то, в далёкой прошлой жизни, оставляла поцелуй прощания. Теперь это был поцелуй обета. Обета начать всё с чистого, пусть и израненного, листа. «Спи, — прошептала она. — Я буду здесь. На этом стульчике. Всегда».