Всему конец

Той ночью Ольга Викторовна проснулась от тишины. Она ещё не открыла глаза, но рука уже сама потянулась на другую половину кровати. Простыня была холодной. — Ань? — голос прозвучал хрипло, в горле пересохло. Никто не ответил. Момо на своём обычном месте — в ногах, поперёк одеяла — тоже не было. Ольга Викторовна села в кровати, вслушиваясь в темноту. В доме было слишком тихо. Обычно Момо возилась по ночам, что-то грызла, топала в коридор и обратно. Но сейчас — ни звука. — Аня! — позвала она громче. Ничего. Она встала, накинула халат. Сердце уже колотилось где-то в горле, хотя разум пытался убедить себя: «Вышла на кухню попить воды. Спят в гостиной на диване. Всё нормально». В коридоре горел свет. Странно. Они всегда выключали свет на ночь. — Аня? Тишина давила на уши. Ольга Викторовна прошла в гостиную. Диван был пуст, если не считать скомканного пледа. На кухне горел верхний свет, дверца шкафа была распахнута, на полу валялась разбитая кружка — Анина любимая, с зайцем. И лужица ещё не до конца впитавшегося кофе. — Анечка, — прошептала она, и в этот момент её взгляд упал на открытую балконную дверь. Они жили на пятом этаже. Ноги сами понесли её к балкону. Она не помнила, как сделала эти несколько шагов. Помнила только, что перила были влажными от ночного тумана, и что внизу, на асфальте, темнело что-то, чего там быть не должно. И рядом с этим сидела Момо. Она сидела совершенно неподвижно, задрав голову вверх, и смотрела прямо на Ольгу Викторовну. Даже с пятого этажа, даже в темноте было видно её глаза — те самые, что совсем недавно смешно выглядывали из-за огромных очков. Сейчас они не были смешными. Они были пустыми. И в них читалось что-то, от чего кровь застыла в жилах. Не раскаяние. Не страх. Любопытство. --- Потом были скорая, милиция, вопросы. Следователь говорил что-то про несчастный случай, про то, что женщина могла поскользнуться, выйдя покурить на балкон, про неисправность перил. Ольга Викторовна кивала, но не слышала. Она смотрела на Момо. Момо сидела в углу прихожей, в тех самых дурацких очках, которые они с Аней подарили ей на день рождения. Сидела и смотрела. Не на следователя, не на суету — на неё. И в какой-то момент Ольге Викторовне показалось, что очки блеснули не от лампы. А от того, что за ними кто-то есть. Кто-то, кто уже получил то, что хотел. --- Через неделю Ольга Викторовна собирала вещи. Она переезжала к маме. В эту квартиру она не могла больше войти. Особенно в спальню, где на кровати до сих пор лежала вмятина от Аниного тела. Особенно на кухню, где на полу осталось пятно от кофе, которое никак не оттиралось. Она уже взялась за ручку входной двери, когда сзади раздалось знакомое урчание. Момо тёрлась о её ногу. Мягкая, тёплая, пушистая. Совершенно обычная. Ольга Викторовна замерла. — Ты... — голос сорвался. — Зачем ты это сделала? Момо подняла голову. Посмотрела ей прямо в глаза. И в этом взгляде не было ничего, кроме ласковой кошачьей преданности. — Ты не понимаешь, — прошептала женщина, пятясь к двери. — Ты просто животное. Момо моргнула. Очки съехали ей на нос. И Ольга Викторовна выскочила за дверь, захлопнув её за собой. Она бежала вниз по лестнице, не в силах дождаться лифта, а в ушах всё ещё звучало то самое тихое, довольное урчание. Только оказавшись на улице, на солнечном свету, среди спешащих по делам людей, она смогла выдохнуть. И только тогда поняла, что сжимает в руке. Очки. Анины очки. Те самые, которые были на Момо в ту ночь. Она не помнила, как взяла их. Но они были здесь, в её руке. И стёкла в них были чистыми. Совершенно чистыми, без единой трещины, хотя Момо просидела в них всю ночь под дождём. Ольга Викторовна медленно подняла очки к свету. И ей показалось, или в отражении стекла мелькнула тень, слишком большая и тёмная для солнечного дня? Где-то далеко, на пятом этаже закрытой квартиры, раздался тихий, удовлетворённый вздох. Момо осталась одна. Совсем одна. Как и хотела.