Глава 2. Беги!

Папа всегда учил, что когда кажется, словно все ушли вперед, а ты отстал от них — все равно живи. Потому что солнечно, потому что облачно. Потому что ты маленький солдатик в этой игре, и нужно держаться стойко. Но если вдруг станет страшно, то нужно развернуться и бежать к нему. И я все детство в это верила.Теперь понимаю, почему так сложно. Мне больше некуда сбежать. Пью уже остывший, горьковатый кофе из Starbucks и листаю счета из клиники. Тысячи долларов было уже вложено, и еще такие же суммы нужно внести. Я уже и не помню, сколько сижу в машине перед домом, не желая заходить. Тишина больше не давит — думаю, я привыкла. И если верить прогнозам врачей, то скоро этой тишины станет еще больше. Даже учитывая то, какую сумму я сегодня внесла, этого все равно мало. Да, я действительно ощущаю, что отстаю от всех. Иду в дом только для того, чтобы наконец-то принять душ и поспать. Входная дверь привычно скрипит, когда я вхожу и бросаю сумку у входа. На автопилоте иду на кухню. Щелк — свет. Щелк — чайник. Грязно, холодно, пусто. Собираю грязную посуду со стола и замираю, взяв чашку. Теплая. Волосы на затылке становятся дыбом, как уши у пса. Меня не было дома больше суток — значит, из нее кто-то пил недавно. И, возможно, этот кто-то по-прежнему в доме. Нервно сглатываю, пальцы инстинктивно сжимаются вокруг ручки. Сохраняю внешнее спокойствие и кладу чашку в раковину. Пульс начинает тарабанить где-то в ушах. Аккуратно открываю ящик и достаю большой кухонный нож. Есть ли у меня шанс им защититься? Всё же лучше, чем ничего. Шаг. Второй. Осматриваю гостиную — и там тишина. Слышно только скрип паркета под моими ногами. Входная дверь была закрыта, но я не помню, закрывала ли я окна, когда уходила. Всё лежит на своих местах, я осматриваюсь и пристально вглядываюсь в полумрак. Сжимаю рукоять ножа и понимаю, что ничего вроде как не пропало. Может, чашка и не была теплой? Может, после улицы мои руки настолько холодные, что я себя накрутила, и моя тревожность нарисовала страшные образы? Я не знаю. Но неожиданно боковым зрением замечаю тень сбоку от себя. Кто-то неосторожно попал под свет с кухни — и этот кто-то явно не я. Первая реакция — секундное оцепенение. Инстинкт кричит бежать, но вместо этого я резко поворачиваюсь, поставив нож прямо перед собой. Он стоит и смотрит прямо на меня. Черная форма напоминает форму военной армии спецназа США. Я не вижу лица — оно специально закрыто балаклавой. Мое дыхание учащается, и я машинально отступаю на шаг, продумывая план дальнейших действий. Бронежилет. Есть ли шанс, что нож сможет его пробить? Хватит ли мне силы удара? — Спасибо за кофе, — его голос тихий, ровный, будто это обычная беседа. — Я сам себя угостил, ты ведь не против, Тэйт? — меня пробирает мороз. Я знаю этот голос. Не хотела бы - но знаю. — Один миллион сто сорок тысяч долларов задолжал твой папочка. — У меня нет денег, — проговариваю быстро. Голос дрожит. Он будто не слышит. — Я просмотрел выписки. День-два, и старик отдаст Богу душу, — он явно не сочувствует. — Печально. Но смерть не отменяет долги. Осторожно тянусь к заднему карману за телефоном, пытаясь нажать кнопку экстренного вызова. Он, словно хищник, реагирует мгновенно. Делает один шаг — и всё внутри меня замирает. — Не надо, — хрипло бросает он. — Или мне придется вырезать у тебя пару почек в счёт оплаты. Холод проходит по позвоночнику. — Можешь брать все, что здесь есть, но денег нет. — Я знаю, — он тянет балаклаву вверх. Первая мысль: беги! Бросай всё и беги как можно быстрее, потому что это лицо я запомнила на всю жизнь. Его губы искажает мерзкая улыбка, а глаза словно горят от черноты внутри него. Дьявол не в зеркале — он передо мной. Этот человек… той ночью… в том месте. — Славная зубочистка, — он кивает на нож в моих руках. — Только толку… — заводит руку назад и достает небольшой изогнутый кинжал. Лезвие блестит, будто мокрое. Теперь у меня нет времени на мысли — я срываюсь с места с такой скоростью, насколько это возможно. Второй этаж. Там можно закрыться и вызвать копов. Но едва я успеваю ступить на лестницу, как он хватает меня за щиколотку, рвет вниз — я падаю на колени. Боль почти не ощущаю, пытаюсь подняться, пока в голове стоит шум. Резко разворачиваюсь, чтобы ударить его ножом, но он ловко перехватывает мою руку. Выброс адреналина не дает оцепенеть, бью ногой что есть силы, немного отталкиваю его от себя и почти ползком поднимаюсь наверх. Я не могу дышать от страха, когда слышу его шаги позади. Залетаю в свою комнату и панично дрожу, запирая дверь. В неё тут же прилетает удар, который вынуждает меня отойти на пару шагов. — Разве на гостей нападают с ножом? — мурлычет он. — Мне больше нравится, когда ты послушная девочка. Мне плевать на его слова. Я достаю телефон и тут же набираю 911, вот только он снова ударяет по двери, и замок предательски трещит. — Я вызываю полицию, сволочь, — я пытаюсь запугать его. «Служба спасения 911, слушаю вас». — В мой дом вломился мужчина, он вооружен! — тараторю, едва слыша свой голос. — Район Норт-Сайд, улица… Я не успеваю договорить, потому что дверь не выдерживает. Он выбивает её, и я вскрикиваю от ужаса машинально. Он выбивает телефон из моих рук и наступает на него тяжелым ботинком. Ухмылки нет. Он хватает меня за волосы. Рывок. Боль. Крик застрял у меня в горле. — Вот она ты, — его голос хриплый, низкий, почти ленивый. Я застываю, когда холодное, изогнутое лезвие касается моей щеки. Он наклоняется ближе, дыхание обжигает. — Хотел поговорить, а ты решила бежать. — Я же все сказала, — выдыхаю, хотя голос дрожит. — Да, — кивает он едва заметно. — Но деньги, котенок… деньги нужно возвращать. — лезвие скользит по щеке вниз, к шее. Оно не режет, но будто царапает воздух так, что мне кажется — кровь вот-вот выступит. — Пятьсот тысяч. До пятницы. Это для начала. Три дня. Мне не достать и сотой части. Я перестаю дышать, когда сталь прижимается к горлу. Он будто чувствует это — и улыбается уже внутренней, звериной улыбкой. — Или… — его голос становится ниже, грубее, почти рычание. — Я выпотрошу твоего папашу прямо на твоем пороге, — он наклоняет голову, глядя мне в глаза так близко, что я чувствую запах металла и его кожи. — А с тобой… — он водит лезвием вниз по ключице, смеясь тихо, грязно. — С тобой сделаю такое.... ты больше никогда не сможешь ходить после этого. Он резко отступает.Воздух возвращается в легкие болезненным толчком.Он разворачивается, не сказав больше ни слова, и просто уходит — оставляя меня среди тени, с дрожью в коленях, холодом стали на коже и катящимся внутри отчаянием. ****** Я смотрю на капельницу, и голос отца будто проходит мимо. Он рассказывает об очередной химии, привычно пытаясь соврать о самочувствии. Я знаю, что ему хуже, врачи давно перестали давать даже обтекаемые прогнозы. Сколько бы я ни старалась, болезнь отступать не собирается. Но он сам учил меня не сдаваться — значит, я сделаю всё возможное. И невозможное тоже, если придется. — Один миллион сто сорок тысяч долларов, — произношу я глухо, когда отец наконец замолкает. Поднимаю глаза на его истощённое лицо. — Что? — он переспрашивает так, будто не расслышал. — Один миллион сто сорок. Это твой долг. Отец молчит долго, слишком долго. Потом чуть кивает — словно признаёт приговор. — Значит… они нашли тебя, — говорит он уже хмуро, тем тоном, в котором всё ещё слышится тот офицер, которого я знала когда-то. — Кого прислали? Я сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь, и прикусываю губу. Я не спала всю ночь — после того, что произошло, сон просто исчез. Теперь даже мой дом — не дом. — Азиат. Высокий. Разговаривает так, словно вылез из дарк-романа, — я быстро моргаю, выгоняя его образ из мыслей. — Нужно достать пятьсот тысяч до пятницы. Я одолжу ещё немного, но… этого всё равно мало. Я не спрашиваю, что это был за долг. Сейчас это не имеет значения. — Прислали своего лучшего головореза, — отец смотрит куда-то мимо меня, будто складывает в голове пазл. — Он что-то сделал тебе? — Нет, — отвечаю так, чтобы голос не дрогнул. Отец не должен знать, где и как я нашла деньги на ещё несколько курсов химии. — Он пришёл в дом. Угрожал ножом. Сказал, что хочет деньги. Хмурая тень ложится под глаза отца. Я вижу, как он напрягся. Явно он не думал, что прошлое догонит его так быстро и так жестоко. — Значит так, — неожиданно жестко говорит он, — берёшь эти деньги и езжаешь в Сан-Франциско. Сегодня же. Найди Картера, помнишь его? Конечно, помню капитана Картера, с которым папа служил в восьмидесятых. — А ты? — я пододвигаюсь ближе и беру его холодную руку. — Я не оставлю тебя одного. — Я уже одной ногой на том свете. Терять мне нечего. А вот тебе… — он смотрит прямо на меня. — Этот головорез хуже бешеной собаки. Он ищейка. Поэтому нужно сбить его со следа. Он делает глубокий вдох, будто собирается продолжить, но в этот момент мне становится холодно от одной мысли: Он говорит так, будто не рассчитывает увидеть меня ещё раз. — Нет, — я возражаю, голос срывается. — Он псих, он убьёт тебя. — Не он, так рак, — он медленно убирает свою руку из моих ладоней, словно каждое движение даётся ему болью. — Собирай вещи и беги. Я не хочу слышать возражений. Всё сказано. Он уже решил — спокойно, смертельно чётко, так, как всегда решал самые тяжёлые вещи в своей жизни. И это самое страшное. Бесполезно спорить. Я знаю своего отца слишком долго, чтобы не слышать этой окончательности в его голосе. Но я не могу представить картину, где я просто разворачиваюсь и уезжаю, бросая его в таком состоянии. Я смотрю на него так, словно мне снова десять, и он уезжает на очередное задание, обещая вернуться. Тогда я верила каждому его слову. Сейчас — верю каждой его паузе. — Пап… но как я буду? У меня совсем никого нет… — шепчу, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно подступают к горлу, царапают изнутри. — Детка… — он с трудом поднимает руку, чтобы погладить мою щеку. Слабее, чем когда-либо. Его пальцы дрожат. — Я хочу, чтобы ты прожила ещё много счастливых лет. Но они отправили Хёнджина. Это корейский Тед Банди¹ с замашками потрошителя. Поэтому прошу тебя… просто уезжай. Его голос ломается на последнем слове. Он пытается скрыть, но я вижу всё — страх. Не за себя. За меня. Я не хочу уезжать. Не хочу оставлять его одного в этих серых стенах, под этими больничными лампами, среди запаха лекарств. Ему, возможно, осталось так мало… и каждый инстинкт внутри меня кричит остаться, держать его ладонь, быть рядом. Но отец упрям. Он прогоняет меня — потому что так, по его мнению, я выживу. Это его последняя попытка защитить меня, даже если она разбивает меня на части. Я наклоняюсь и нежно целую его впалую щеку.Она холоднее, чем была раньше. Горячие слёзы тут же подступают и обжигают глаза, как кипяток. — Люблю тебя сильнее всего на свете… — шепчу, стараясь не дать голосу сорваться, но он всё равно предательски дрожит. Он закрывает глаза, будто запоминает мой голос. Будто запечатывает его в себе.