Глава 10

      Поскольку после утренней тренировки Лисы и Жан сразу идут на занятия, а во время тренировки Моро должен выполнять работу помощника тренера, француз постоянно приходит за два часа до прихода тренера и Лисов и тренируется в полном одиночестве.       Первый круг ада представлял собой раздевалку. На переодевание Жан тратил не пять минут, как в гнезде, а чуть ли не двадцать: застегнуть все крепления экипировки, надеть на себя форму и зашнуровать кроссовки.       В первые дни Моро помогал себе зубами, а после того, как к ноющему после тренировок телу добавилась боль в челюсти, Жан нашёл новый способ: без нервного срыва, мокрых из-за слюны шнурков и зря потраченного времени.       Моро прижимал левый кроссовок к стене, корпусом фиксировал шнурок, правой рукой — быстрая, точная петля. Не бантик, а туго затянутый, почти морской узел. Раз и навсегда. Он не завязывал шнурки. Он обезвреживал их. Чтобы больше не думать об этом до конца тренировки. Каждая такая мелкая победа над миром, заточенным под людей с двумя руками, была глотком воздуха.       Следующий круг позора и унижения — корт. А точнее лишь голая стена, клюшка, ведро с мячами и ворон с одним крылом.       Но перед жалкими попытками поединка со стеной, нужно размяться. Бег.       Он больше не был обычной частью разминки, с которой Жан справлялся на отлично. Теперь это упражнение было сложной инженерной задачей. Каждый толчок правой ногой кренил его тело влево, и Моро тут же ловил равновесие, напрягая пресс и спину — резко, судорожно. Но иногда бывали случаи, когда француз не успевал подключать нужные мышцы и благополучно падал на пол. Жан Моро. Падал во время бега. Казалось, это было чем-то невообразимым. Но теперь это была реальность, в которой Моро учился всему заново. От банального переодевания до способа держать клюшку. Он никогда не замечал, что она настолько тяжёлая и неудобная.       После десяти кругов, за время которых дыхание сбивалось не от скорости, а от этой постоянной, изматывающей борьбы с физикой, Жан размял мышцы и подошёл к клюшке. Инстинктивно он потянулся к ней двумя руками и снова пошатнулся, вновь потеряв равновесие, но на этот раз ноги удержали израненное тело. Фантомный зуд в несуществующих пальцах.       Взяв наконец клюшку, Жан подошёл к стене и после тридцатисекундного настраивания мозга и тела на игру начал тренироваться.       Стены зала глухо отражали звук не очень сильных ударов. Неритмичный, с яростными паузами. Жан вновь и вновь швырял мяч в бетон, ловил его на сетку клюшки, зажатой в одной правой руке. Мышцы предплечья горели огнем, суставы пальцев немели. Каждый бросок был плевком в лицо своему беспомощному телу. Он представлял вместо стены — ухмылку Эндрю, холодное лезвие ножа, холодный взгляд Рико. И бил сильнее. Мяч отскакивал под бешеным углом, убегал на середину поля. Жан шел за ним, не желая брать другой из ведерка, молча, скрипя зубами. Упасть на колени было нельзя. Сломать клюшку о стену — нельзя. Можно только повторять. Пока рука не отнимется. Пока тело не запомнит этот новый, уродливый, но единственный способ быть полезным.       И снова: удар, мяч летит мимо или ударяется о край клюшки, поход или пробежка за мячом. Снова и снова       А ведь тело помнило всё. Оно помнило, как левая рука автоматически ложилась на рукаять, задавая контроль и мощность. Теперь на её месте была фантомная боль и пустота, нарушающая баланс. Инстинктивно Жан делал шаг для броска с двух рук — и корпус, не встретив привычного сопротивления, закручивался, сбиваясь с траектории. Он боролся не со стеной, а с призраком собственной мышечной памяти. Каждая тренировка превращалась в изгнание: он насильно заставлял тело забыть то, что когда-то было его сутью. Порой, в изнеможении, он закрывал глаза и на секунду позволял себе просто помнить: свист мяча, идеальный полет, мощь удара… Затем открывал — и снова видел перед собой глухую стену и свою одинокую, дрожащую от напряжения тень. Память была роскошью. Ему же нужно было выжить. Выжить и доказать себе: Он Жан Моро. Он ещё может играть. И он будет играть.       Даже когда Жан сдался и начал использовать не один мяч, потому что поход за ним отнимал у Моро слишком много драгоценного времени, мячи всё никак не попадали в сетку. Они улетали на поле, на трибуны, некоторые даже попадали в самого Жана. С такой же частотой от стен отражались французкие матерные слова и просто ругань, а так же звук, с которым клюшка неоднократно падала на пол.       Спустя полтора часа мышцы уже дрожали от перегрузки, форма Жана была полностью мокрая, а кисть уже сводило судорогой. Но нельзя сдаваться. Даже если Жан будет полностью обессилен, он не выпустит клюшку из руки, не ослабит хватку, несмотря на пелену перед глазами.       Но вот, после сотой попытки, мяч не просто попал, он лег в сетку клюшки с мягким, правильным звуком. И на долю секунды все встало на свои места. Это не триумф. Это проблеск. Намек на то, что путь, хоть и немыслимый, существует.       Моро сначала ничего не понял, но, увидев мяч в сетке, наконец-то упал на колени и уткнулся лбом в пол.       Да. У него получилось. Он смог. Один из многих сотен ударов вышел удачным.       Но ликование продлилось недолго. Как только тело Жара расслабилось, его правую руку свело судорогой.       Это был не просто спазм. Это было предательство тела в момент триумфа.       Боль была не тупой, а острой и живой, будто под кожей внезапно затянули стальную проволоку на полную мощь. Мышцы превратились в твердый, бугристый узел, который невозможно было разжать. Пальцы, только что уверенно державшие клюшку, дернулись и застыли в неестественном, скрюченном положении. По руке пробежала волна невыносимого жжения. Он не кричал — из горла вырвался лишь сдавленный стон, когда его правая рука, его единственная рука, превратилась в бесполезную, болезненную ношу.       И только через три минуты Жан начал медленно возвращать контроль над своим телом, а шум в ушах, что сдавливавший мозг Моро, начал отступать.       Будто из-под толщи воды он услышал нежный и спокойный голос       — Жан? Жан, ты как?       Рене. Этот ангельский голос француз узнаёт всегда.       Её нежные руки с трудом перевернули уставшее тело, и теперь Моро не только слышал Рене, но ещё и видел её.       Когда девушка поняла, что француз в сознании, она подозвала Ваймака, который только что зашёл на корт       — Тренер, Жану плохо. Его трясёт Последнее, что запомнил Моро перед потерей сознания — что его кто-то поднимает на руки и куда-то несёт.       В следующий раз Жан открыл глаза уже в кабинете Эбби. Сама медсестра сидела рядом, измеряя давление французу, а Ваймак стоял неподалеку со скрещенными руками.       Моро очень осторожно сел на кушетку и осмотрел старших.       Эбби проверила его рефлексы и разрешила Дэвиду говорить, когда удостоверилась в ясности сознания подопечного.       — Я же тебе велела не нагружать своё тело до критического состояния. Так ты никому ничего не докажешь. И не надо мне говорить про шестнадцатичасовые тренировки у Воронов. Сейчас другой случай, и ты сам это понимаешь.       Жан всë понимал, смотрел на Ваймака совершенно спокойно, но не готов был принять информацию, которую услышит дальше.       — Послезавтра старшекурсники уезжают домой, а я с Кевином и Эндрю улетаю к новенькому. Поскольку общежитие закрывается, ты будешь жить в квартире Эбби. За тобой будут следить Ники и Аарон. Кевин говорил, что ты нормально воспринимаешь тольпо приказы, но тогда я думал, что это глупости. А сейчас другого выхода не вижу. Жан, я приказываю тебе до моего возвращения не тренироваться и не срываться ни на ком. Код я поменяю, но, зная тебя, ты и простой бег превратишь в испытание на выживание. В общем, никаких тренировок до моего возвращения, ты меня понял?       — Да, тренер, — сдавленно, но покорно ответил Моро, сжав край кушетки