Глава 4 Пропасть между нами.

Драко открыл глаза и неуверенно пошевелился. Он совершенно не понимал, где находится и какой сейчас промежуток времени. День? Ночь? А год какой? Он повернулся на бок, ожидая вспышки боли, но её не последовало. Воспоминания проступали, как тени на мокрой бумаге: сначала одно - КРОВЬ, затем другое - скрип дверей темницы. Драко рванул руку к шее, будто пытаясь поймать невидимую рану. Ожидал ощутить влагу, металлический запах, давление осколка… Но кожа была гладкой, а в воздухе витал аромат ландышей. Слишком сладкий. Слишком домашний. Он втянул воздух, пытаясь зацепиться за реальность. Постельное бельё под пальцами - шёлковое, тёплое. В темнице было холодно. Всегда холодно. И тихо. Тут тоже было тихо, и это настораживало. В темнице тишина всегда означала смерть. Кап. Кап. Кап. Зрачки Драко расширились. Он рванул головой влево — звук пропал. Вправо — тишина. Пальцы впились в край постели, будто она могла уплыть. Но капанье прекратилось, как будто его и не было… а его и не было. "Я схожу с ума…" Он провёл пальцами по простыням — гладким, тёплым, непохожим на ту грубую ткань, что липла к коже в камере. Закрыл глаза, вслушиваясь. Шаг. Шаг. Шаг. Чёткие, размеренные — так ходят только Пожиратели. Дыхание сбилось, грудная клетка дрожала от ударов сердца. Он распахнул глаза. Тишина. Он был один. В комнате. Не в темнице. Но почему тогда воздух пахнет кровью? "…или уже сошёл". Он снова мотнул головой. Новое воспоминание резануло по мозгам, оставив в сознании кровавый след. Он поднял руку на уровень глаз, всмотрелся. Пальцы были тонкими, бледными — без шрамов, без трещин от чернил и заклинаний. Он покрутил кистью: движения плавные, точные… но с запозданием. Как будто сигнал шёл через толщу воды. В груди разрастался водоворот — тягучий, вязкий, будто чёрная слизь под рёбрами. "Я подделка". Он согнул пальцы. Разогнул. Слушались. Но не так. Не его ритм. Не его тело. Кожа гладкая, холодная — чужая. Он провёл ладонью по плечу, ожидая нащупать рубец от укуса гиппогрифа… но там была лишь ровная, детская плоть. "Это не я", — подумал он, и мысль прозвучала глухо, как из-под воды. Драко откидывает одеяло, поднимает корпус и садится. Всё не то. Тело слишком лёгкое. Он буквально подорвался с места — и едва не потерял равновесие: мышцы реагируют слишком резко, будто не его. В последний год он мог лишь ползти, а в особо паршивые дни и этого не мог. Тогда дыхание вырывалось хрипами, каждый вдох давался с боем. Он спустил ноги на пол. Холодный паркет под ступнями — не камень темницы. Не сырость, не кровь под пальцами. Осмотрел себя. Тело маленькое. В детской пижаме с летающими снитчами. Ступни — узенькие, крохотные. Он разгибает колено, вытягивает ногу. Прожигает взглядом пальцы. Шевелит ими. "Отвратительно." Мышцы — как желе. Но это лучше. Лучше, чем свинец, что тянул его вниз в последние дни. Тогда каждое движение было боем. Сейчас — пустота. Лёгкость, от которой тошнит. "Это не я", — думает он, проводя ладонью по гладкой коже предплечья. Метки нет. И это радует — даже больше, чем то, что из шеи не торчит осколок. Он водит пальцами по коже, проверяя: кожа гладкая, белая, без чёрного черепа. Ни следа. Ни боли. Ни проклятой связи. "Не позволю. Не снова". Драко с силой отталкивается от кровати, чтобы встать. Переносит вес, напрягает мышцы - но тело реагирует слишком резко. Он теряет равновесие, пытается схватиться за край постели, но пальцы скользят. Падает. Холодный пол бьёт по коленям, ладони врезаются в дерево. Он замирает на четвереньках, ошарашенно моргая. Не рассчитал. Сила — не та. "Гнусное тело", — думает он, сжимая кулаки. "Слишком лёгкое. Слишком послушное. Слишком… детское." Если отец увидит — решит, что он слаб. А он не слаб. Просто это не его тело. Не его жизнь. Он медленно поднимает голову. Перед глазами — узор паркета. Такой знакомый. Такой чужой. Подняться получается слишком легко. Он взлетает вверх — и тут же голова идёт кругом. В ушах звенит, по краям зрения расползается чернота. Он хватается за край тумбочки, чтобы не упасть. Взгляд цепляется за пузырёк с зельем. Стекло мерцает, будто живое. "Выпей меня". Голос не его. Но звучит внутри черепа, настойчивый, как пульс. Пальцы сами тянутся к пузырьку. Берут. Он почти роняет его, но успевает сжать ладонь. Шипит сквозь зубы ругательства и делает один единственный глоток. Горечь обжигает горло. Резкая, едкая. Но вслед за ней приходит… облегчение. Тело становится тяжелее. Реальнее. Перед глазами вспыхивает лицо Хиберии. Она в своей зелёной мантии, на пальце - перстень с тёмным камнем. Губы растягиваются в слабой улыбке: — Ты помнишь, кто ты? Драко неуверенно пытается ответить, но слова тонут в шуме крови. Он трясёт головой — видение гаснет. Нетвёрдой поступью он идёт к зеркалу. Пол под ногами будто плавает. Он цепляется за стену, чувствует холод камня. Один шаг. Второй. "Посмотри. Увидишь правду", - шепчет он себе. Или это зелье говорит? Он останавливается перед зеркалом. Глубокий вдох. Первое, что бросается в глаза, - сами глаза. Не красные. Не заплаканные. Слегка напуганные - да. Но… живые? Он вглядывается, пытаясь поймать собственный взгляд. Зрачки сужаются, реагируя на свет. Ресницы - светлые, почти прозрачные. Затем взгляд скользит выше - к растрёпанным волосам. Они сияют. Платина. Не та серая пакля, запятнанная багровым, что была ещё вчера. Нет. Волоски лёгкие, почти парят, делая его похожим на одуванчик. Он проводит по ним рукой — прикосновение невесомое, будто гладит пух. Кожа… Он давно её такой не видел. Румянец. На щеках - румянец. И сами щёки - округлые, мягкие. Он касается их пальцами: тепло, гладко, ни следа сухости или ссадин. Драко медленно поднимает руки к воротнику пижамы. Пальцы дрожат — не от слабости, а от странного внутреннего сопротивления. Будто раздеть себя равнозначно признанию: это действительно я. Он стягивает ткань через голову, замирает на миг, позволяя прохладному воздуху коснуться кожи. Затем делает шаг к зеркалу — ближе, чем раньше. Теперь нет преграды в виде пижамы. Только он и отражение. Сначала взгляд цепляется за плечи — не костлявые, как в последние месяцы, а мягко округлые, с детской пухлостью. Он проводит ладонью по ключице: гладкая, тёплая, без единого шрама. В памяти вспыхивает образ — рваная рана, запекшаяся кровь… Но здесь нет ничего. Только чистая кожа. Опускает глаза ниже. Грудная клетка — не впалая, не обтянутая бледной кожей, как у мертвеца. Ребра чуть проступают, но без ужасающей остроты. Он прикладывает руку к сердцу: чувствует ровный стук, тепло, жизнь. Живот — плоский, но не иссушённый голодом. Мышцы будто спят под кожей, не готовые к бою, не напряжённые в ожидании удара. Он сжимает бок: плоть податливая, не похожая на ту, что помнил — жёсткую, покрытую синяками и рубцами. Спускается взглядом к ногам. Стягивает пяткой пижамные штаны и смотрит. Колени не ободраны, не покрыты коркой засохшей крови. Бедра — тонкие, но с детской округлостью. Он сгибает ногу в колене, смотрит на сухожилия, на лёгкую россыпь веснушек, которых не замечал раньше. Проводит руками по всему телу — от плеч до лодыжек — словно впервые знакомится с ним. Каждое прикосновение подтверждает: это не то тело, что он знал. Не то, что кричало от боли, не то, что гнило заживо в темнице. "Это не я", — шепчет он. Но отражение молчит. Только глаза — серые, живые — смотрят в ответ. Он с трудом отходит от зеркала — ноги будто ватные, не хотят слушаться. Подступает к шкафу, дёргает дверцу. Та открывается с тихим скрипом, и перед ним разворачивается ряд аккуратно развешанных рубашек, брюк, мантий. Всё чистое. Всё целое. Драко замирает. В голове — глухой удар: сколько? Сколько он не менял одежду? Полгода? Год? Полтора? В памяти вспыхивает красное. Он зажмуривается, но образ уже здесь: его собственная рубашка, когда-то белая, теперь — бурая от крови и грязи. Ткань прилипает к ранам, корка засохшей жидкости хрустит при каждом движении. Он помнит, как пытался оторвать её от кожи — боль была такой яркой, что перед глазами темнело. В нос ударяет металлический запах. Он с трудом сглотнул — слюна вязкая, будто клей. Проморгался. Видение отступает, но не уходит совсем: оно где-то на краю сознания, тёплое, липкое, готовое вернуться по первому звонку памяти. Дрожащей рукой он вытаскивает из шкафа первую попавшуюся рубашку. Трогает ткань — мягкая, свежая, с лёгким ароматом лаванды. Проводит пальцами по воротнику, по рукавам. Ни пятен. Ни разрывов. Ни следа того, что было. Он подносит рубашку к лицу, вдыхает. Нет. Не то. Ни железа, ни пота, ни запаха тления. Только чистота. Только покой. Рука сама опускается. Рубашка повисает в пальцах, как нечто чуждое. "Это не моя", — думает он. И тут же поправляется: "Это моя. Но не та". Он надевает рубашку. Медленно, будто пробует незнакомый ритуал. Пальцы не слушаются: пуговицы кажутся слишком мелкими, петли — слишком узкими. Каждая попытка застегнуть вызывает раздражение — он сопит, чертыхается сквозь зубы, но продолжает, стиснув челюсти. Мелкая моторика даётся с огромным трудом. В памяти вспыхивает: руки в кандалах, кожа в трещинах, ногти обломаны до крови. Сейчас же — гладкие пальцы, мягкие подушечки, ни следа прежних ран. Но он не помнит, как пользоваться этой лёгкостью. Наконец последняя пуговица. Он проводит ладонью по ткани — ровно, без складок. Взгляд падает на брюки. Снова движение, снова борьба с тканью, с собственными руками, которые будто живут отдельно. Он встаёт. Делает шаг к закрытой двери — и замирает. Он не обулся. Мысль ударяет, как холодный дождь. Он уже год… нет, больше… обходился без обуви вообще. Каменный пол темницы, грязь, кровь — всё это не требовало башмаков. Только боль. Только холод. Только липкость под ногами. "Надо", — отвечает он сам себе. Но голос звучит глухо, будто из-под воды. Перед глазами — лицо отца. Не гнев, нет. Что-то хуже: отвращение. Недоумение. Как можно быть таким никчёмным? Он видит этот взгляд, этот лёгкий подъём брови, будто Люциус смотрит на что-то грязное, что-то, что не должно находиться в Малфой-мэноре. Он поворачивается к шкафу. Там — аккуратные ряды обуви. Чёрные, лакированные, строгие. Он берёт одну пару, вертит в руках. Кожа гладкая, подошва твёрдая. Он примеривает — нога входит легко, но ощущение чужое. Будто он надевает не обувь, а маску. Застёгивает пряжки. Встаёт. Делает шаг. Два. Три. Звук — глухой стук подошвы о паркет. Такой непривычный. Такой… правильный. Но внутри — пустота. Он не чувствует опоры. Не чувствует земли. Только память о босых ступнях, о трещинах на коже, о холоде камня. "Всё не так. Не то" Он снова подходит к двери и нажимает на ручку - та поддаётся легко. Дверь начинает медленно плыть от него и Драко замирает. Скрип. Звук врезается в сознание, как нож. Драко отдёргивает ладонь, но поздно: воспоминание уже здесь. Двери темницы. Их надрывный, почти животный вой — будто обещание: ты тоже завоешь. Заскулишь. Заплачешь. Провалишься в ад, где есть только боль и крики. Он помнит, как каждый раз перед открытием двери внутри всё сжималось в ожидании удара, холода, запаха гнили. Как пальцы немели от страха, а в горле стоял ком, мешавший дышать. Дверь перед ним медленно продолжает открываться — будто издевается, растягивая момент. Он выдыхает, машет ладонью перед глазами, словно отгоняя морок. Сердце стучит где-то в висках. "Это не та дверь", — шепчет он. Но голос звучит неубедительно. Он нерешительно выглядывает из-за створки, придерживая её рукой. Пальцы впиваются в дерево — готовы в любой миг рвануть на себя, захлопнуть, спрятаться. В коридоре пусто. Ни цепей. Ни теней. Ни запаха крови. Только мягкий свет из окна в конце прохода. Он делает шаг вперёд — и замирает. "Здесь нет боли", — думает он. Но тело не верит. Мышцы напряжены, готовы к бегству. Глаза ищут угрозу в каждом углу. Дверь за спиной тихо закрывается. Он не оборачивается. Знает: если посмотрит, увидит не полированное дерево, а ржавые петли, покрытые коркой засохшей крови. Он медленно переносит вес с ноги на ногу, привыкая к ощущению подошвы. В памяти снова вспыхивает: босые ступни на каменном полу, трещины на коже, капли крови. Он сжимает пальцы в туфлях — сейчас они целы, но призрак боли всё ещё здесь. "Я обут, — повторяет он про себя. — Я в безопасности". Но слова звучат как заклинание, которое не срабатывает. Он движется по коридору будто в бреду. Шаги звучат глухо, словно доходят до него сквозь толщу воды. Внимательно рассматривает стены: позолота мерцает в свете магических ламп, узорчатый отблеск ложится на кожу. Переводит взгляд на пол — паркет с витиеватым орнаментом, отполированный до зеркального блеска. Вдыхает: воздух пахнет воском и лавандой. Но к его глубочайшему сожалению, он видит не только это. На реальность находит пелена морока. Стены дрожат, искажаются. Там, где только что сияла позолота, теперь — трещины, глубокие, как раны. Бурые пятна расползаются по камню, будто кровь, проступившая сквозь время. Он протягивает руку, касается поверхности — гладкая, холодная, без изъяна. Но взгляд упорно видит иное. Пол тоже меняется. В одном месте паркет вдруг рассыпается: торчат гвозди, щепки, обнажённая древесина. Он отшатывается, но уже в следующий миг иллюзия тает — перед ним снова безупречный узор. А вазы… Мамины старинные китайские вазы — хрупкие, с тончайшим рисунком — теперь лежат на полу осколками. Он видит, как свет преломляется в острых краях, как тени дрожат на керамике. Но стоит моргнуть — вазы целы, стоят на постаментах, гордые и нетронутые. Он сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони. Боль — настоящая, резкая — возвращает его на миг в реальность. Но как только он ослабляет хватку, морок вновь накатывает волной. - Это не здесь, - шепчет он, - Это не сейчас. Но голос звучит неубедительно. Он делает шаг вперёд, затем ещё один. Каждый раз проверяет пол под ногами — цел ли? Не провалится ли? Взгляд цепляется за каждую тень, за каждый блик, пытаясь отличить правду от наваждения. В голове стучит: ты не в безопасности. Это всё обман. Он заглядывает за каждую дверь на своём пути — медленно, почти крадучись. Ручка холодит пальцы, сердце стучит в висках: а что, если там?.. С опаской, со страхом — но заглядывает. То ли чтобы убедиться, что за порогом нет прихвостней Тёмного Лорда, то ли чтобы проверить: целы ли комнаты, не превратились ли в руины. Он и сам не знает. Но продолжает упорно открывать одну дверь за другой. Взгляд каждый раз цепляется за живые картины и портреты предков. Они здесь повсюду - молчаливые свидетели прошлого. Некоторые смотрят с любопытством, склонив головы, будто пытаются разгадать его мысли. Другие — с настороженностью, словно чуют тревогу, исходящую от него волнами. Тётка Марселия — в шёлковом платье цвета морской волны — улыбается и кокетливо подмигивает. Драко замирает. Он теряется от её приветливости, от лёгкости жеста, от того, как она будто бы говорит: "Я рада тебя видеть". Он и позабыл, что весь дом утыкан портретами семейства. За годы войны они стали призраками в его памяти — безмолвными, далёкими. А теперь вдруг ожили. Отец спрятал картины ещё на шестом курсе его обучения. Когда Тёмный Лорд переехал к ним жить, когда стены дома пропитались страхом, когда каждый шаг приходилось выверять, чтобы не вызвать гнев. Тогда портреты убрали в дальние коридоры, завесили гобеленами, спрятали за книжными шкафами. Чтобы не видели. Чтобы не слышали. Чтобы не напоминали. Сейчас они вернулись — и это пугает. Одна из картин — старинный пейзаж с замком — вдруг шелестит краем рамы. Драко вздрагивает. Ему кажется, что деревья на полотне качнулись, что тени стали гуще. Он моргает — всё спокойно. Но ощущение, что за ним наблюдают, не уходит. Он делает шаг назад, ещё один. Руки сами тянутся закрыть дверь, но он заставляет себя задержаться. Вглядывается в лица на портретах — ищет в них ответ, подсказку, опору. Но они молчат. Только смотрят. Кто с сочувствием, кто с вопросом, кто с укором. "Вы меня помните?" — хочет спросить он. Но слова застревают в горле. Он бродит по дому не меньше часа, петлистая тропа ведёт его сквозь череду комнат, где каждая дверь — как портал в прошлое. Наконец, неожиданно даже для себя, он выходит в столовую. Просторное помещение залито утренним светом. В центре — массивный стол из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска. На стене — гобелен с фамильным гербом, чуть покосившийся, будто уставший держать тяжесть веков. — Доброе утро, сын, — раздаётся сверху вниз спокойный, чуть протяжный голос Люциуса. Драко вздрагивает всем телом. Взгляд метнулся к отцу: тот сидит в высоком кресле у окна, в руках — пергамент, на коленях — трость с серебряным набалдашником. Спокойный, собранный, будто и не было всех этих лет хаоса. Драко отшатывается. Ноги подкашиваются, он едва не падает, но в последний миг ухватывается за край стола. Дерево холодное, твёрдое — реальность, которую можно ощутить. Он смотрит на отца — и внутри всё сжимается. В глазах Люциуса нет гнева, нет презрения, только холодный, изучающий взгляд. Но для Драко это хуже крика: он знает, что за этим спокойствием — весы, на которых взвешивается каждый его жест, каждое слово. Сердце колотится где-то в горле. Он заставляет себя улыбнуться — криво, натянуто, как маска, которая вот-вот треснет. — Отец, — выдавливает он, и голос звучит чуждо, будто принадлежит кому-то другому. Люциус медленно откладывает пергамент, выпрямляется. Движение плавное, почти ленивое, но в нём — скрытая угроза, как у змеи, готовящейся к броску. — Ты выглядишь… иначе, — произносит он, и в интонации — не вопрос, а приговор. Драко чувствует, как улыбка сползает с лица. Он хочет ответить, но слова застревают в горле. В голове — калейдоскоп образов: темница, кровь, скрип дверей, разбитые вазы. Всё это давит, теснит, не даёт дышать. Он сжимает пальцы на краю стола — до боли, до белых костяшек. Только так можно удержаться здесь, в этой комнате, в этом мгновении. — Я… — начинает он, но голос глохнет. Люциус приподнимает бровь. Молчание тянется, как резина, растягивая нервы до предела. — Ты? — вопросительно тянет Малфой-старший, и в этом коротком звуке — целая гамма оттенков: недоверие, насторожённость, едва уловимый укол беспокойства. Драко моргает. Мысленно ругает себя за заминку, за эту секунду растерянности, за то, что не сумел сразу подобрать маску уверенности. — Я не выспался, — наконец выдавливает он, и голос звучит сухо, будто чужой. — Ясно, — безразлично отвечает Люциус, не поднимая глаз. Его пальцы лениво перелистывают страницу пергамента, словно разговор исчерпан. — Завтрак через пятнадцать минут, — добавляет он уже на грани слышимости и окончательно погружается в чтение. Драко смотрит на его неподвижную, кажущуюся огромной фигуру. Спинка кресла возвышается, как трон; плечи — прямые, непреклонные; тень от ресниц падает на скулы, придавая лицу выражение холодной отстранённости. В детстве он боготворил отца. Восхищался его выправкой, его голосом, его способностью одним взглядом заставить мир замереть. Он мечтал стать таким же — сильным, собранным, неуязвимым. Но сейчас… Сейчас в груди бурлит гремучая смесь: ненависть — за то, что этот человек когда-то поставил верность Тёмному Лорду выше сына, облегчение — потому что он жив, потому что сидит здесь, а не лежит в сырой земле, сладкая радость защищённости — мимолётная, почти стыдная, ведь даже сейчас, несмотря ни на что, рядом с отцом он чувствует себя чуть безопаснее. Эта смесь эмоций становится почти физической: к горлу подкатывает тошнота, в висках стучит. Он сжимает кулаки, прячет их в карманах — только бы не выдать дрожь. "Он не изменился, — думает Драко. — Всё тот же. Всё так же далёкий". Но тут Люциус на миг поднимает глаза — и в этом взгляде, мимолётно, проскальзывает что-то. Не то сомнение, не то тень тревоги. Или это игра света? Драко отворачивается первым. Шаг к двери кажется тяжелее, чем должен быть. Каждый мускул напряжён, будто он готовится к атаке. Но атаки не будет. Только тишина. Только ожидание завтрака. Только маска, которую нужно держать. Он останавливается у камина и смотрит на огонь. Пламя мерцает, вспыхивая алыми отблесками — то ли это игра света, то ли призраки прошлого, проступающие сквозь реальность. В сознании вспыхивают картины: круцио, от которого тело сводило судорогой, факелы в темнице, чей жар опалял кожу, оставляя после себя волдыри и струпья. Драко морщится. Память осязаема: он почти чувствует, как под глазом пульсирует обожжённая плоть, как кожа пузырится от нестерпимого жара, потом загнивает, отслаивалась кусками. Он трёт это место — машинально, будто пытаясь стереть след. Боль вспыхивает на миг и гаснет, но воспоминание остаётся — тяжёлое, липкое, как присохшая корка. Он не отводит взгляда от пламени. Огонь танцует перед глазами: то сжимается в крохотный шарик, то разбрасывает искры, словно злится, что его заперли в камине. Драко смотрит — и в этом взгляде смешиваются страх и странное притяжение. Вот оно. Пламя. Близко. Но не несёт боль. Это парадоксально даёт сил. В огне есть что-то первобытное, честное: он не притворяется добрым, не маскирует угрозу. Он просто есть. И в этой откровенности — облегчение. Драко медленно выдыхает. Воздух выходит с хрипом, будто он долго держал его внутри, боясь расплескать последние крохи самообладания. Он делает шаг ближе. Тепло касается кожи — настоящее, безопасное. Не то, что в памяти. "Это не темница, — повторяет он про себя. — Это дом. Это камин. Это сейчас". Но в глубине сознания шелестит сомнение: а вдруг пламя всё же доберётся до старых ран? Вдруг вспыхнет снова, и он опять почувствует, как кожа лопается, а воздух наполняется запахом горелого мяса? Он сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони — боль реальная, острая, заземляющая. Она напоминает: он здесь. Он цел. Он не в прошлом будущем. Огонь продолжает танцевать. Драко смотрит. И в этом молчании между ним и пламенем рождается хрупкое перемирие. Люциус, сидя в кресле, молчит. Взгляд — внимательный, цепкий — скользит по сыну, который стоит к нему боком. Люциус не понимает. Драко… не тот. Он дёрганый, отстранённый. Нет в нём прежнего живого огня: ни беззаботного смеха, ни суетливой беготни, ни бесконечного трепа про школу, ни хитроумных планов, как протащить туда запретную для первокурсника метлу. Всё это ушло — будто выгорело дотла. В памяти всплывают слова Элинор: "Сенсорный шок, дезориентация… Вероятно, диссоциативное расстройство". Она говорила это тихо, почти шёпотом, но каждое слово ударило, как хлыст. Что-то произошло. Что-то настолько травмирующее, что теперь его разум — как разбитое зеркало: видит мир осколками, не может собрать целое. Люциус вздыхает. Правая ладонь сама находит трость, лежащую на коленях, и сжимает её — твёрдую, холодную, надёжную. Мысли ворочаются тяжело. Либо кровь Блэков дала о себе знать, веками отягощённая тёмными тайнами рода, магия наконец треснула — и сын медленно, неумолимо погружается в безумие. Либо… что-то действительно произошло. Что-то, о чём Драко не скажет. Не потому, что не хочет, — а потому, что не может. Люциус знает своего сына. Знает, что добиться правды можно разве что пытками — но даже они не гарантируют ответа. Потому что, возможно, сам Драко не в силах сформулировать, что с ним. Он словно призрак, застрявший между мирами: не здесь и не там. Взгляд снова цепляется за его профиль: заострившиеся черты, тень под глазами, рука, нервно сжимающая край мантии. Когда он успел так измениться? Ещё вчера - мальчишка, полный амбиций и дерзости. Сегодня — человек, который смотрит на огонь, как на врага, и вздрагивает от собственного отражения. Люциус медленно разжимает пальцы на трости. В груди — тяжесть, незнакомая, чужая. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое. Беспомощность? Он хочет спросить: "Что с тобой, сын?" — но знает, что ответа не будет. Или будет — но такой, от которого станет только хуже. Потому он молчит. Смотрит. Ждёт. И надеется, что пламя в камине не поглотит их обоих. Нарцисса входит в комнату в тот миг, когда Люциус уже собирается встать — подойти к Драко, встряхнуть его, заставить очнуться. Она замирает на пороге. Взгляд — цепкий, материнский — мгновенно выхватывает всё: как сын медленно поворачивается к ней, как выдавливает из себя улыбку — слабую, беспомощную, не его, как эта улыбка не ложится на его лицо, будто маска, слишком большая для его черт. Малфои так не улыбаются. В их арсенале — десятки оттенков: самодовольная усмешка, издевательский оскал, счастливая ухмылка, саркастический изгиб губ, в крайнем случае — холодная гримаса разочарования. Но не это. Не боль во взгляде, не страдальчески сведённые брови, не глаза, влажные от невыплаканных слёз. Драко подходит к ней так же медленно, как разворачивался. Шаг, ещё шаг — будто преодолевает невидимую преграду. И вдруг — утыкается лбом в её живот. Не обнимает, не прижимается, просто прислоняется, как будто это единственное, что держит его на ногах. Нарцисса обнимает его за плечи. Пальцы впиваются в ткань мантии — то ли чтобы удержать, то ли чтобы убедиться: он здесь, он реален. Она поднимает взгляд на мужа — и в этом взгляде Люциус видит то, чего никогда прежде не замечал у своей жены: растерянность. Беспокойство. Почти страх. Эти эмоции ей не к лицу. Нарцисса Малфой всегда была воплощением ледяного спокойствия, непробиваемой выдержки. Но сейчас её маска трещит по швам. Люциус поднимается с кресла. Шаги звучат глухо, будто каждый приходится делать через силу. Он подходит к ним, кладёт ладонь на плечо Драко — и чувствует, как тот вздрагивает под его рукой. — Пора завтракать, — произносит он ровно, без тени эмоций. Отцепляет сына от жены — аккуратно, но непреклонно — и подталкивает к столу, уже накрытому домовиками. Серебряные приборы блестят, как насмешка, над тарелками с горячим завтраком. Всё на своих местах. Всё правильно. Только в этой картине один элемент не вписывается: Драко. Он идёт к столу, не поднимая глаз, и его тень на полу кажется чужой — слишком угловатой, слишком сломанной. Тишина в столовой стоит звенящая — в прямом смысле: лишь изредка раздаётся сухой стук приборов по фарфору, режущий слух своей механической размеренностью. Драко ёжится от каждого звука. Ему кажется, что этот стук отдается в висках, словно молот, выбивающий одно-единственное слово: вспоминай. Родители молчат. И он молчит. А что тут скажешь? "Мама, Люциус, я, пожалуй, есть не буду. Еда, знаете ли, слишком хороша. Я в последний год ел только чёрствый плесневелый хлеб, да пил застоявшуюся воду. А когда и той не давали — мочу". Тошнота подкатывает к горлу, вязкая, горькая. Во рту мгновенно появляется привкус гнили, будто он снова там — в сырой темноте, где каждый глоток был борьбой, а каждый кусок застревал в пересохшем горле. Драко морщится, непроизвольно кладёт ладонь на впалый живот. Пальцы впиваются в ткань рубашки, будто пытаются удержать рвущуюся наружу слабость. Он делает глубокий вдох — медленный, расчётливый, — но запах еды только усугубляет состояние: аромат жареного мяса, свежеиспечённого хлеба, сливочного масла. Роскошь. Нежность. Жизнь, которую он больше не чувствует своей. Он смотрит на тарелку: яичница с беконом, тосты, джем в хрустальной розетке. Всё аккуратно разложено, всё идеально. Как в музее. Как на поминках. В голове вспыхивает: "Ты не заслуживаешь этого. Ты должен быть там. Ты всё ещё там". Рука дрожит. Он опускает вилку, не притронувшись к еде. Пытается улыбнуться — выходит кривое подобие гримасы. - Не голоден? — голос Нарциссы звучит мягко, но в нём — стальная нотка беспокойства. Драко поднимает глаза. Видит, как она сжимает салфетку, как её взгляд мечется между ним и Люциусом, будто ищет поддержки. Но Люциус молчит, лишь чуть приподнимает бровь — не вопрос, а требование объясниться. - Всё… в порядке, — выдавливает Драко. Голос звучит глухо, будто из-под толщи воды, - Просто… не хочется. Он снова смотрит на еду. В желудке — пустота, но не та, что просит пищи. Это пустота иного рода: дыра, заполненная воспоминаниями. "Я ДОЛЖЕН есть". Если он не съест — они поймут. Или начнут догадываться. Еда пахнет умопомрачительно — так вкусно, что слюна непроизвольно скапливается во рту, обволакивает язык, заставляет глотать впустую. Но… парадокс: брать эту еду в рот совершенно не хочется. Драко медлит. Взгляд прикован к тарелке: яичница выглядит безупречно — белок ровный, желток цельный, чуть подрагивает от тепла. Он с усилием размыкает дрожащие губы, протягивает руку, берёт вилку, подцепляет кусочек. Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, подносит ко рту. И запихивает яйцо внутрь. В первый миг — взрыв вкуса. Желток лопается на языке, растекается тёплой влагой, наполняет рот насыщенной, живой нежностью. На долю секунды кажется: это хорошо. Это то, чего тело давно жаждало. Но тут же — волна отвращения. Резкая, как удар. Желудок сжимается, горло перехватывает спазм. Драко мгновенно выплёвывает всё обратно на тарелку. Желток, теперь бесформенный, липкий, расплывается по фарфору — и в этом виде ему мерещится что-то иное. Кровь. Он с ужасом поднимает взгляд на отца. Люциус сидит неподвижно, лицо — маска холодного внимания. В глазах — ни удивления, ни раздражения. Только ожидание. Оценка. Драко опускает глаза обратно к тарелке. Вздрагивает. Да, это всего лишь желток — но воображение уже дорисовало: тёмная лужица, алые прожилки, запах железа. Он зажмуривается, пытаясь стереть видение, но оно прилипает, как клей. Тишина. Только стук сердца в ушах. Он ждёт. Ждёт, что скажет отец. Люциус медленно откладывает вилку. Звук металла о фарфор в звенящей тишине кажется оглушительно резким. Лицо его по-прежнему бесстрастно, но в глазах мелькает нечто неуловимое — не гнев, не разочарование. Что-то… похожее на растерянность. — Не достойное поведение для наследника Малфоев, — произносит он ровно, почти буднично. Нарцисса от его слов дёргается, будто от пощёчины, — Сидеть с полным ртом и… извергать пищу, как невоспитанный мальчишка. Слова холодные, отточенные — как всегда. Но в паузе между фразами, в едва заметном колебании голоса Драко улавливает трещину. Отец переживает. И переживает не из-за нарушения этикета — из-за него самого. Мать, молчавшая всё это время, вздыхает. Драко поворачивает к ней голову — и ждёт. В её глазах нет осуждения, только тихая, почти болезненная нежность. Слова отца его не удивили. "Кто бы говорил о достоинстве?" В памяти вспыхивают картины: Люциус на коленях перед Тёмным Лордом, голос, срывающийся на хрип, слёзы, катящиеся по бледным щекам, кровь на мантии… "Кто умолял? Кто вопил? Кто харкал кровью и мочился под себя?" Его «сиятельное высочество» Люциус Малфой ничем от него не отличается. Такой же слабый. Такой же беспомощный. Не сейчас — но Драко видел. И помнит. — Попробуй ещё раз, милый. Может, тост? — голос Нарциссы мягкий, как шёлк, без напора, без тени раздражения. Драко покорно берёт кусочек зажаренного хлеба. Пальцы чуть дрожат, но он сжимает их крепче, заставляя себя действовать. Подносит тост ко рту, откусывает. Вкус не чувствует. Хлеб сухой, как опилки, царапает нёбо, застревает в горле. Он глотает — и кусок падает в желудок, словно камень. Тяжёлый, бесполезный. — Вкусно, — врёт Драко и улыбается. Бледно, чуждо, не своей улыбкой. Нарцисса кивает, но взгляд её говорит больше слов: я вижу, что тебе тяжело. Я здесь. Люциус наблюдает. В его глазах — тень сомнения. Он не понимает, что происходит и это … напрягает. Драко снова смотрит на тарелку. Желток больше не кажется кровью. Но и едой — тоже. Это просто форма. Просто цвет. Просто то, что нужно пережевать и проглотить, чтобы сохранить видимость нормальности. Он берёт ещё кусочек тоста. Медленно, будто преодолевая сопротивление самого воздуха, подносит ко рту. И снова ест.