Глава 4. Даже короли Ада страдают от разбитого сердца

      Люцифер филигранно умел делать вид, что всё в порядке.       Это был его старейший талант, отточенный ещё в Раю и доведённый до совершенства за столетия правления Адом. Улыбка ложилась на лицо легко, как маска, шутки придумывались и слетали с языка быстрее, чем честные слова обретали очертания связного предложения, а голос всегда звучал достаточно бодро, чтобы никто не задумался, почему само его присутствие ощущалось тише, меньше.       Преисподняя со всеми своими семью кругами жила своей жизнью. Демоны и грешники суетились, заключали сделки, ссорились, смеялись, устраивали ежедневные дебоши.       Ад не стоял на месте. Как всегда, вечно в движении.       А король Ада обязан был быть его сердцем, бьющимся ровно и уверенно.              Люцифер справлялся.       Он вставал по утрам, если здесь вообще существовали утра, несмотря на желание придушить себя подушкой. Заливал в себя чудесный земной напиток под названием «кофе» и натягивал перед зеркалом, словно лучший костюм, беззаботную улыбку до ушей. Подписывал документы, расположившись на возвышавшемся троне из пламени и железа, слушал отчёты, делая вид, — хотя на деле хотелось послать всё к хуям, — что его интересует количество новоприбывших грешников, их заботы, соблюдение скудных законов и очередные вспышки хаоса в Пентаграмм-Сити, порождённые агрессией, недовольством и несправедливостью. Ха! Почему эти грешники всегда так лицемерны в своих стенаниях, притворяясь невинными агнцами, будто сами не знают своих грехов? Он находил нужные слова для Чарли в те редкие моменты, когда она звонила. Улыбнулся чуть шире, когда его девочка впервые заговорила об идее своего отеля, о надежде, о искуплении, о возможности изменить Ад.       Он поддержал её. Разумеется, поддержал.       Потому что если не он, то кто? Ведь Лилит покинула их, оставив после себя неуверенность и недосказанность. Что он сделал не так в этот раз?       А потом ушла и Чарли, свет его жизни, следуя за своей мечтой, и без того не частые моменты общения стали единичными. Неужели ей было недостаточно его поддержи? Неужели почувствовала, что его вера в неё не совсем искренняя?       Каждый конец дня Люцифер оставался один на один со своим отражением и видел лишь усталость, въевшуюся в кости.              Спрятанные крылья болели фантомной болью. Той самой застарелой, тянущей болю, будто каждое пёрышко помнило, как пылало в момент падения. Что невозможно, ведь те угольки его некогда белоснежных крыльев его дорогой Лилит пришлось вырвать с корнем, чтобы дать прорости новым, более подходящих его новому статусу. Но оставшиеся шрамы ныли так, словно вот-вот начнут вновь кровоточить. По-сто-бл*ть!-янно.       Лишь прикосновения жениных рук давали краткую передышку.       Но Лилит исчезла, а он даже разозлиться на неё не мог. Было ли у него право на этот гнев?       Она не хлопнула дверью. Не бросалась проклятиями. Не утруждалась объяснениями. Просто в одночасье перестала быть рядом.       Для Ада это не значило ничего. Для Люцифера это означало Всё.       Надёжный канат, связывавший его идентичность, оборвался. И он начал разваливаться.       Он винил в этом себя. Разумеется, винил.       Винил за то, что не заметил, когда они начали говорить на разных языках, отстраняясь, теряя общие точки соприкосновения. За то, что слишком долго делал вид, будто всё можно исправить простой улыбкой. За то, что когда-то выбрал любовь, не задаваясь вопросом, выдержит ли она вечность.       Иногда он думал, что если бы был слабее, всё было бы проще.       Он не позволял себе сломаться. Но каков соблазн, а?       Не перед Чарли. Не перед демонами — плевать на грешников, Грехи — иное дело. Не перед Адом. Король не имеет права на истерику. Король держит спину прямо, даже если сердце его обливается золотой кровью.              Но ночами… ночами он сидел на балконе опустевшего дворца, глядя на огни города, и позволял себе… просто всё отпустить и подумать.              Подобные мысли никогда его не радовали.       Он думал о Рае. О том, каким был, прежде чем стать олицетворением Гордыни. О том, как всё начиналось с наивного желания даровать человечеству свободу выбора. И о том, какую цену за это пришлось заплатить. Результат пылает у тебя перед глазами, ну как, нравится?       Иногда в этих мыслях всплывала та, которую он запретил себе вспоминать. Сотри, забудь, ну чего ты опять начинаешь?!       Каштановые волосы. Тёплый взгляд. Улыбка…       Каждый раз он отмахивался, словно от призрака. Прошлое не должно тревожить настоящее. Он сделал свой выбор и живёт с последствиями.       Однако сегодня, когда он в очередной раз сдался меланхолии и самобичеванию, в груди кольнуло странное чувство, да так сильно, что он чуть не выпустил из рук кружку с через чур сладким какао.       Минут десять он пытался идентифицировать аномалию.       Не боль. Не тоска.       Предчувствие… чего?       Люцифер нахмурился, силясь отыскать источник этого беспокойства, но находил лишь привычную пустоту.       — Просто устал, старею видать… — сказал он себе, поднимаясь с места, чтобы лечь в кровать и провести очередную ночь в неудачных попытках привлечь внимание Морфея.       В конце концов, даже короли Ада с разбитым сердцем имеют право хотя бы на усталость... да?