Глава 5. Возвращайся, блудный сын

      Имя Каина навеки было вплетено в историю Ада. И пусть невежественные грешники могли не знать о нём, Преисподняя помнила.       Не потому, что он был первым убийцей. Таких здесь со временем понабралось даже слишком много. Ад помнил его потому, что он был первым, кто пришёл не за наказанием, а с виной, высеченной на плоти, словно второе имя.       Он появился задолго до зачатков городов, до первых сделок и помпезных титулов. До того, как Ад приобрёл свой ритм, созвучный с сердцебиением его Короля.       Каин был грубым, молчаливым, с руками, навсегда запомнившими тяжесть треклятого камня, которым он размозжил тупую головешку своего братца.       Его грех тянул вниз, как якорь, обвязанный вокруг шеи, поэтому он и не думал кичиться ни им ни своим именем, как любил делать это папаша. Я – Адам, первый человек, мои яйца породили весь род людской, а член так велик, что бла-бла-бла…       Века шли, а он оставался на прежнем месте, словно булыжник, который некому передвинуть.       Ад менялся, обрастал новыми кругами, шумными звуками, казавшимися чуждыми его слуху, пропитываясь иронией, суть которой он не понимал. Каин будто застрял между эпохами, не тронутый, вечный.       Он не стремился вверх по иерархии и не искал забвения в пьяном угаре или мимолётных удовольствиях. Вместо этого он работал. Строил. Чинил. Руки всегда у него росли из нужно места. Даже начал что-то вроде собственного бизнеса. Иногда ввязывался в драки, если ему давали повод – что бывало частенько.       Он не искал прощения. Не считал, что имеет на него право.       Ведь отвратительнее всего было не то, что он погубил брата. В этом каяться он и не думал.       Самым тяжким было воспоминание о бледном лице матери, когда она узрела, что он натворил. Когда взглянула на лицо одного сына, забрызганное кровью другого…       Такого взгляда в Аду не встретишь. Здесь смотрели иначе. Со злобой, с насмешкой, с похотью, с жадностью, с расчётом. Но не так. Не с той тихой болью, в которой всё ещё жила любовь. Способна ли умереть материнская любовь?              Каин носил это воспоминание, как ожог на сердце.       Иногда, в редкие минуты покоя, он ловил себя на том, что ждёт. Сам не зная чего. Смерти в посмертии? Или кого. Того, кто её принесёт?       В тот день Ад был особенно шумным или так ему просто казалось.       Но нет.       Что-то точно происходило. Не из разряда катастрофы «беги-спасайся», но… что-то.       Каин вышел из бара, в который сунулся пропустить стаканчик другой уже по традиции после особо удачного заказа, остановился посреди узкой извилистой улицы, нахмурился, прислушиваясь, вгляделся в хаотичную бесовскую топу…       Он почувствовал её раньше, чем увидел.       Это было невозможно. Глупо. Опасная надежда.       И всё же…       Белое пятно в море тёмных оттенков. Знакомая, пусть и неуверенная походка. Запах земли, трав и чего-то до боли родного.       Каин замер. Мир что решил проверить, сколько в нём осталось от человека, которым он был слишком, слишком давно?       — …мама?       Слово сорвалось с губ само собой. Прозвучало изломанно, будто треснувшая струна. По-детски нерешительно. Он не произносил его веками.       Ева обернулась.       Мгновение она просто смотрела на него. На мужчину с чуждыми чертами и знакомыми глазами. На того, кого она держала на руках, кого учила ходить, кому вытирала слёзы, когда мир был ещё мал, но уже умел быть жесток.       А затем шагнула навстречу.       Каин не успел более ничего сказать. Она обняла его так крепко, как только позволяли её тонкие, по сравнению с его – всегда ли они были таковы? – руки, будто боялась, что нечто вновь отнимет у неё ребёнка. Его лоб упёрся ей в макушку, и впервые за века он позволил себе ослабить бдительность, без которой в Аду никуда.       — Я здесь, — прошептала она, и, Боже, сколь многое было в этих словах. — Я с тобой.       Он дрогнул. От страха. От того, что вина, которую он нёс, вдруг стала ещё весомее, почти физически давя на широкие плечи.       — Я… — Каин запнулся, стиснув ткань её платья. — Я всё испортил.       — Я знаю, — мягко сказала Ева, гладя его по буйным, как у неё волосам, как когда-то давно, ласково, однако не снимая с него ответственности. — Но ты всё ещё мой сын.       Ад вокруг них не исчез, перестав иметь значение. Не затих. Но будто отступил на шаг, признавая право этой чуждой ему сцены на существование.       Каин, первый грешник, стоял посреди хаоса, согнувшись в три погибели и уткнувшись в материнское плечо.       И впервые за вечность чувствовал, что, возможно, для него ещё не всё потеряно.