Глава 1. "Девочка-Которая-Выжила"

Сфера Судьбы мерцала холодным светом. «Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные люди…» Сначала в зале чувствовалось напряжённое любопытство. Маги вглядывались в экран, пытаясь понять, зачем им всем показывают этих унылых маглов. Пэнси Паркинсон демонстративно зевала, прикрывая рот ладонью. Рон Уизли ёрзал, косясь на Гермиону. Оживление в зале началось со слов о «секрете» и «Поттерах». Зал замер, затаив дыхание. Услышав, как Дурсли «содрогались» от слов о визите сестры миссис Дурсль, многие взрослые волшебники обменялись тяжёлыми взглядами. Дамблдор сидел неподвижно, пальцы он сложил под подбородком, а взгляд был прикован к экрану так, словно он пытался читать между строк. Снейп беспокойно заерзал в кресле, а его лицо казалось, утратило последние краски. Самое яркое впечатление на всех произвело описание утра: «скучное и серое», Дадли, размазывающий кашу по стенам, и равнодушная реакция родителей на такое поведение ребёнка. По залу прокатилась волна шёпотков: «Они и сами со странностями», «Они даже не знают, как воспитывать ребёнка». Сначала Чарли слушала с привычной готовностью понять и узнать больше об истории своей подопечной. Она всегда пыталась найти искру даже в самом ужасном грешнике. Но с течением времени, её брови медленно начали подниматься наверх, а губы приоткрылись от нарастающего ужаса. «Смотри, — прошептала она, больше для себя, чем для Вэгги, которая сидела рядом с ней. — Они просто боятся всего, что не вписывается в их мир. Может, если бы им кто-то объяснил…» Её голос затих на описании Дадли и одобрительного хрюканья мистера Дурсля: «Ах ты мой крошка-тиран!» Чарли застыла. Она медленно повернула голову к Вэгги, и в её глазах, которые обычно сияли надеждой, что-то погасло. Их свет не потух полностью, но казалось заледенел. «Они… — её голос был тихим, но в тихом зале он прозвучал неожиданно громко. — Неужели они считают такую жизнь нормальной?» Вэгги даже не посмотрела в её сторону. Её единственный глаз, был устремлён на экран, на тучную фигуру Вернона, который всем своим видом изображал из себя хозяина мира. Её рука накрыла руку Чарли на подлокотнике. «Нет, Чарли, — её голос был ровным, а её рука сжала руку Чарли немного сильнее. — Это не страх. Это патология. Они поощряют слепоту. И тиран, которого они растят, будет отдуваться за них.» Она наконец оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Дамблдора. Её взгляд был обвинительным. Повязка на втором глазе стала ярко-красного оттенка. Чарли, увидев это, тоже повернулась к директору. В её взгляде не было привычной нежности. Аластор, тем временем, вёл себя как критик в первом ряду шоу. Он откинулся на кресле, его пальцы неторопливым ритмом барабанили по трости. «Браво! — его голос, усиленный статикой, заполнил паузу. — Добро пожаловать в мир домашнего деспотизма! Обратите внимание на детали: скука как форма насилия, сплетни как валюта, культ посредственности как высшая добродетель. Идеальная питательная среда для трагедии. До чего же банально выглядят эти мучители. Это придает будущей истории такой пикантный вкус.» Он скользнул взглядом по Хаску, который, не дожидаясь продолжения его монолога, уже наливал себе что-то янтарное из фляги в бокал, который материализовался из воздуха. «Что скажешь, мой вечно разочарованный друг? Перспективы нашего… хм, «протагониста» в этой обстановке? Я бы поставил на то, что её первый бунт будет тихим и ни к чему не приведет.» Хаск неспеша сделал глоток, закатил глаза, и хрипло кашлянул. «Думаю, что она даже не будет бунтовать, — проворчал он. — Её научат, что она — ошибка. Грязь в их «нормальной жизни». Её убедят, что само её существование ошибка. Она обречена с самого начала истории. И даже не поймёт и будет винить себя во всех грехах.» Их диалог повис в воздухе. Демоны обсуждали не ребёнка, а то, как будет разрушена жизнь главной героини истории. Во время рассказа о Петунье, которая с наслаждением смаковала сплетни, Вэгги окаменела. Её спина выпрямилась. За этим человеком она разглядела не просто жестокость. Она видела то, как человеческая боль превратилась в развлечение. Её взгляд скользнул по рядам студентов, на миг зацепившись за фигуру Северуса Снейпа. Профессор сидел, вцепившись пальцами в рукава мантии так, что ткань почти порвалась. Его челюсть была сжата. Он смотрел на образы Дурслей не с жалостью. В его чёрных глазах горело глубокое узнавание и ярость. Будто он уже видел где-то такое понятие «нормальной жизни.». Их взгляды столкнулись. Их безмолвный диалог длился лишь пару секунд: Ты уже видел эту грязь. Заткнись, демон. Снейп резко отвел взгляд в сторону, уставившись в пространство Большого Зала. Вэгги медленно разжала кулаки. «Самые страшные тюремщики, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но её слова, казалось, пронеслись по залу, попадая в цель, — это те, кто знает каждую трещину своей камеры.» Харри на протяжении всех этих сцен была неподвижной. Но внутри неё бушевал вулкан эмоций. Услышав про «самого чудесного ребёнка», её палец едва заметно дёрнулся. Когда мистер Дурсль промахнулся с поцелуем, а Дадли заляпал стены, её ноздри слегла расширились, будто пытаясь почувствовать этот несуществующий запах прокисшей каши. На её лице не было отвращения, лишь глубокое презрение человека, который уже сотый раз наблюдал похожую сцену. Энджел Даст, пристроившийся, с другой стороны, уловил эти микродвижения. Он просто склонился ближе к ней и тихо спросил: «Ностальгируешь, милая? Вспомнила все эти обеды, пока ты могла лишь наблюдать со стороны? Боже, да эта семейка, способна усыпить даже меня.» Харри не вздрогнула. Но уголок её рта, слегка приподнялся, настолько незаметно, что это мог заметить только тот, кто знал её многие годы. В этом жесте была вся горечь, которую она не могла выразить. Их общение с Энджелом всегда было наполнено чёрным юмором, как последней линией обороны. Энджел, наконец получив реакцию, откинулся в кресле с театральным вздохом, но его расслабленная поза была обманчивой. Все его руки казались расслабленными, но когти царапали обивку подлокотников. Рядом с ним Хаск, не глядя, протянул ему свой бокал. Энджел не глядя, взял его и осушил залпом, скривился и вернул обратно с тихим «мерси». Между ними не было произнесено больше слов. Просто обычный ритуал, чтобы разделить горечь. Ниффти непрерывно ворчала, её единственный глаз бегал по экрану, а пальцы теребили краешек фартука: «Грязь в углах… пыль на вазе… нужно все вычистить, выжечь… а этого лиловомордого вычистить щёлочью! До самых костей!» Сер Пентиус смотрел, всё более и более озадаченно кивая голой. «Безвкусица! — прошептал он, обращаясь, кажется в никуда. — Никакого стиля, никакого пафоса! Сплошное бытовое убожество! Что за безвкусный интерьер? И галстук… назвать этот кусок ткани «отвратительным» — это оскорбление для настоящего безвкусия!» В рядах волшебников реакции становились все более неоднозначными. Драко Малфой бледный от смущения (конечно, не из-за Поттера, а из-за того что подобное вообще показывают), шипел Крэбу и Гойлу: «Грязь и убожество. Поттер и её родня — подходят друг другу.» Но его взгляд раз за разом скользил к Энджелу, который поймал его на этом, просто поднял бровь и медленно преувеличенно облизнул губы. Драко покраснел до корней волос и уткнулся взглядом в стол. Некоторые чиновники из Министерства бормотали что-то вроде: «Это же маглы, что с них взять…» — стараясь оправдать собственное бездействие. Самые юные студенты, особенно первокурсники, смотрели на все происходящее с растерянным непониманием, просто видя «странных» людей. Челюсть Гермионы сжалась так, что казалось коренные зубы могу стереть эмаль на них. Она смотрела не на экран, а на ту Харри, которая появилась в зале, пытаясь найти в этой девушке, в этом пустом взгляде хоть намёк на ту девочку, которую она знала. Но она ничего не могла найти. И от этого ей было больно. Рон же просто смотрел в пол, его уши пылали красным от стыда и беспомощной ярости. Он ничего не мог сделать для своей подруги тогда. И теперь она даже не признаёт его. А в кресле директора Альбус Дамблдор наконец пошевелился. Его рука, которая поглаживала бороду, медленно, почти незаметно сжалась. Он медленно моргнул, и в глубине его голубых глаз, обычно наполненных искрами, промелькнула тяжелая тень, не просто печаль, а осознание собственной ошибки, которая корнями уходила в тот далёкий вечер на пороге дома номер четыре. «Кабинет мистера Дурсля находился на девятом этаже... В отличие от мистера Дурсля, находившиеся на улице люди отлично видели этих сов, стремительно пролетающих мимо них...» «А как же Статус секретности? — выдохнул кто-то из гриффиндорцев. — Они что, совсем с катушек слетели?». Даже слизеринцы, на этот раз лишь презрительно смотрели на экран. Профессор Макгонагалл в облике кошки вызвала пару смешков, но они застряли во рту, когда Вернон Дурсль друг замер, услышав упоминание о «Поттерах». Все в зале поняли, что занавеса постепенно спадает. Абсурдный старичок в мантии, поздравляющий маглов с падением Тёмного Лорда, вывал у взрослых волшебников смешанные чувства — от ностальгической улыбки до гримасы смущения. Но кульминацией стало возвращение домой, момент, когда магический мир почти вплотную подобрался к порогу «нормальной жизни». Когда совы заполняли экран, тело Вэгги напряглось, как у хищника, который учуял добычу. Её единственный глаз, скользил по летящим силуэтам. «Никакой маскировки.» — Её голос прозвучал ровно, без лишних эмоций. Она сделала микропаузу, позволив своим словам вонзиться в сознание каждого. «Вы не делились новостями. Вы буквально рассылали приглашения на собственную казнь. Всем тем, у кого есть бинокль и пара рабочих клеток мозга.» Она медленно повернула голову к Чарли, но её холодные слова прорезали воздух, обращаясь к чиновникам Министерства, на чьих лицах начала появляться испарина. «И это вы называете празднованием победы? — в её голосе звучала брезгливость. — Вы уничтожили угрозу, и первым вашим действием было обнажение горла перед следующими потенциальными угрозами.» Её тон был настолько беспристрастным, насколько может быть приговор. Корнелиус Фадж вспыхнул и начал лепетать что-то о «волшебной атмосфере того знаменательного дня», пытаясь скрыть смущение. Дамблдор не шевелился. Но его руки сцепились так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на экран, в его голубых глаза была тень того самого расчета, который взвесил все риски и решил, что это того стоит. Аластор в отличие от неё казалось, наслаждался каждым кадром этого бардака. Он слегка раскачивался в такт несуществующей мелодии джаза, его пальцы отбивали ритм по трости. «Восхитительно! — его голос, пронизанный статикой, звучал восторженно. — Настоящий карнавал абсурда! Какой контраст! С одной стороны — тучное воплощение страха, запертое в клетке своего офиса. С другой — толпа инфантильных существ, которые пляшут на костях повреждённого монстра совершенно не осознавая, что сами превратили этого человека в монстра!» Он сделал паузу, дав своим словам просочиться в сознание зрителей. Многие волшебники, улыбавшиеся секунду назад, теперь смотрели на экран с дискомфортом. «Вы никогда не задумывались, — растягивая слова продолжил он, обращаясь уже ко всему залу, — что эта ваша великая победа выглядела со стороны как массовый психоз? Как вторжение бродячего цирка сумасшедших в мир рационально, путь и отвратительного порядка? Вы устроили хаос.» «Это был день радости!» — не выдержав нападок, сорвалось с губ пожилого волшебника из делегации. Провокация Аластора сработала идеально. Мадам Максим фыркнула, а Игорь Каркаров бросил на Аластора взгляд полный интереса. Он видел в нём чьи-то давно забытые черты. Аластор лишь легко кивнул ему. Хаск не глядя, пробормотал: «Слушайте его. Он у нас эксперт по превращению происходящего в цирк.» Путаница Вернона Дурсля в именах вызвала в зале волну истерических смешков. Но Снейп не смеялся. Его черные глаза были прикованы к экрану с выражением глубокого, физиологического омерзения. Он видел в этой жалкой попытке переименовать реальность зеркало своих собственных лет самобичевания. И тут с противоположного края зала, словно эхо из кошмаров, раздался восторженный визг: «Ой, я тоже так умею! Я обожаю придумывать прозвища! Это так весело!» Ниффти прыгала от восторга, хлопая в ладоши. Её безумие, абсолютно искреннее, выставило самообман Дурсля в таком сюрреалистичном свете, что смешки в зале затихли. Это не было смешно. Снейп вздрогнул, словно его ударили хлыстом. Его взгляд, полный яда метнулся к ней. На миг их взгляды встретились: его — чёрная дыра самоненависти, её — сияющая бездна безумия. Ему показалось, что он видел в ней, все его попытки окрестить свою боль, чтобы она стала менее реальной. Он побледнел до мертвенного оттенка, и вена едва задёргалась у него на виске. Он резко отвернулся и с силой прижал руку к виску, будто пытаясь выдавить из головы этот пронзительный, безумный голос. Ниффти, ничуть не смущенная, тут же переключилась на экран, бормоча о пыли и «толстом человеке, которого нужно отмыть с помощью хорошей кислоты». Когда Вернон решил не звонить жене, по залу прокатился гневный гул. Но его перекрыли сорвавшиеся с дрожащих губ слова Джинни Уизли. «Не беспокоить?! — её голос звенел от чистой ярости, на которую способны только дети. — Они же говорят про родную сестру его жены! Про маленького ребёнка! А он побоялся испортить настроение своей жене?!» Она задыхалась, слёзы гнева стояли на её глазах. Фред и Джордж обменялись редким, серьезным взглядом и крепче сжали её в объятиях. Их лица были жёсткими. Это человек был трусом, который облачил свои поступки в заботу. Вспышка ярости не ускользнула от внимания Чарли. Принцесса сидела, обхватив себя руками, как будто пытаясь согреться. Её глаза, которые посмотрев на Джинни переместились на экран, утратили последние остатки жалости. «Он защищает не её, — прошептала она, — Он защищает себя. От необходимости признать, что мир сложнее. Он закапывает правду, слушая сплетни.» Вэгги кивнула, её взгляд был прикован к тому месту на экране, где профессор Макгонагалл в образе кошки терпеливо выжидала. «Первое правило выживания в мире, признать угрозу. Он нарушил его. Всё, что после, лишь его внутренняя агония, которую он хочет выплеснуть на окружающих.» Хаск хрипло рассмеялся, когда Дурсль пытался убедить себя в неважности услышанного. Звук был похож на скрип. «Смотри. Он закрывает глаза, и думает, что если он чего-то не видит, то этого нет. В конце он потеряет всё, даже штаны.» Энджел Даст томно прикрыл глаза и выдохнул. «Ох, да этот мужчина просто ходячий мем про репрессию. Боится ярких красок, боится прикосновений, боится признать, что в его уютном мире есть что-то что не вписывается в его убогий каталог IKEA. Скукотища. Не проще ли сразу послать всё подальше?» Сэр Пентиус метался в своём кресле. «И это был весь план? Появиться толпой и запустить фейерверки? Да, я в свои лучшие годы планируя ограбление банка, вкладывал больше ума в отвлечение внимания!» Гермиона сидела, закусив губу почти до крови. Она шептала Рону, но её слова были обращены ко всему миру, который подвёл её подругу: «Это не просто безответственность. Есть причина, по которой мы скрываем наш мир от маглов! Они поставили под удар не только себя, но и всех маглорожденных, всех у кого есть магловские родственники! Они практически повесили на них мишени!» Рон не отвечал. Они никогда не задумывался об этом. Но теперь смотря на Харри, на девушку в зале, он также задумался о том, какой чудовищный груз все взваливали на неё, даже не спрашивая. А Харри? Она наблюдала за всем этим совиным безумием с тем же выражением лица, с каким смотрела бы на муравейник, который можно раздавить ботинком. Ничего личного. Но когда Дурсль забормотал о «Роуз», её веки медленно опустились, прикрыв глаза. Она смотрела на то, как этот человек стирал её, и понимала. Да. Я не Харри. И не Роуз. И уж точно не Херальд. Я — Харри, которая живёт в отеле Хазбин. Которая нашла место среди существ, которые ведели меня, и не пытались стереть моё существование. Когда она открыла глаза в них не было ни боли, ни гнева, ни усталости. Лишь ясность. Её взгляд нашёл сначала Чарли, чьё лицо было искажено скорбью, а затем скользнул к Аластору, который наблюдал за ней с тем же интересом, с каким смотрят на шахматную доску перед решающим ходом. Она не проронила ни слова, но её молчание в этот момент было громче любого крика. «Для миссис Дурсль этот день был, как всегда, весьма приятным. За ужином она охотно рассказала мистеру Дурсль... о том, что Дадли выучил новое слово «хаччу!»... Когда миссис Дурсль уложила Дадли в кроватку... мистер Дурсль... пошел в гостиную включить телевизор.» Картина вечернего «благополучия» Дурслей — эта идиллия из сплетен, телевизора и инфантильного лепета, легла на зал тяжёлой вуалью. После кратких вспышек магического мира это была обратная сторона реальности. Когда телеведущие заговорили о совах и звездах, падающих с неба, в зале воцарилась мёртвая тишина. Волшебники видели свой триумф, своё горе, свою магию, как абсурдные происшествия. Это было унизительно. По всему залу студенты заерзали на своих местах. Даже гриффиндорцы не решались перешептываться. Воздух был густым от стыда и неприятного прозрения. Где-то в задних рядах тихо всхлипнула второкурсница-пуффендуйка. Звук был тихим. Но истинный шок наступил позже. Фраза Петунии про «мерзкое, простонародное имя» повисла в воздухе, как приговор все миру Поттеров, вынесенный с холодной жестокостью. Пока на экране шли новости, Вэгги не сводила своего единственного взгляда с Дамблдора, Макгонагалл и бледнеющих чиновников Министерства. Её тело было неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась энергия, как перед прыжком. «Люди заметили аномалии глобального масштаба, — её голос звучал глухо. — Видимые следы вашей победы заметили обычные люди, которые даже не понимают источник. Вы не просто праздновали. Вместо того, чтобы пытаться скрыть всё это, вы ушли праздновать.» Она медленно, с убийственной вежливостью, повернула голову к преподавателям. «И этой пародии на «нормальность», — её кивок в сторону экрана был кратким и полным презрения, — насколько я знаю, вы доверили ребёнка. Людям, которые отторгали бы её на уровне рефлекса.» Она не повышала голос, но после её слов температура в зале упала до абсолютного нуля. Это было отвращение. Профессор Спраут закрыла глаза. Профессор Флитвик дернулся, будто от удара. Фадж залепетал что-то о «невозможности контролировать стихийную радость», но его оправдание было слишком жалким. Аластор, в противовес, казалось, достиг эйфории. Когда Пентунья произнесла свои слова, он замер, а затем медленно, с театральностью, поднёс руку к груди. «Ах! — его восклицание, прозвучало оглушительно в огромном зале. — Вот оно! Брезгливость! Она готова на всё лишь бы сохранить своё представление о «идеальной» жизни! Это вражда на духовном уровне!» Он повернулся к зале, его растянутая улыбка сияла, словно неоновая вывеска. «И наш дорогой Вернон! Зажатый между ужасом перед необъяснимым и страхом перед недовольством супруги! Какая внутренняя борьба! Этот уровень драматургии, достоин самых мрачным пьес!» Его взгляд, скользнув по экрану, остановился на неподвижной фигуре кошки на заборе, а затем переместился к профессору Макгонагалл, сидевшую с каменным лицом. «И вы, уважаемая коллега… вы — просто божественны, — он склонил голову. — Эта абсолютная неподвижность.» Профессор Макгонагалл сжала пальцы, лежавшие на коленях. Её взгляд, устремлённый на экран, был столь же острым, как и в тот день на Тисовой улице, но теперь он был горьким. Лёгкий румянец от стыда проступил на её скулах. Стыда за свои поступки в тот день. Дамблдор позволил себе едва заметный кивок. Харри на протяжении всей сцены оставалась неподвижной. Когда Петунья вынесла свой вердикт, её веки дрогнули. От вспышки понимания. Ах, так вот из-за чего всё началось. Из какого-то мелкого снобизма, который готов растоптать чужую жизнь, чтобы не видеть реальность. Когда мистер Дурсль, ложился в постель, пытаясь убедить себя, что Поттеры «не посмеют» нарушить его покой, её губы чуть дрогнули. Поддавшись вперёд и опираясь локтями о колени, она тихо произнесла в кругу своей странной семьи: «Он живёт в мире, где любое проявление чужой воли, это личное оскорбление, бунт против него самого. Он не понимает, что для таких, как мы, он не препятствие. Он лишь пылинка, которую никто не заметит на пути к цели.» Вэгги не отрывая взгляд от экрана, произнесла сквозь зубы: «Пыль, которая может разрушить чужую жизнь.» Энджел Даст, развалившийся рядом, издал короткий смешок: «Точно, куколка! Он — тот самый садист в массовке, который уверен, что весь фильм про его борьбу. Пафосный, жирный и абсолютно провальный в прокате.» Хаск, сидевший, с другой стороны, не глядя снова протянул Энджелу флягу. Тот взял, глотнул и вернул её обратно. «Он искренне верит, что мир на его стороне, — хрипло проговорил Хаск, уставившись в пространство перед собой. — Его будет ждать жестокое разочарование, когда он поймёт, что мир не будет подчиняться его хотелкам. Это будет поучительно. Чем больше эти волшебники корчатся от стыда, — добавил он, понизив голос так, чтобы его слышали только демоны, — тем меньше они будут думать о том, как нас отсюда вышвырнуть. Продолжайте в том же духе. Это может быть полезно.» Их диалог резко отличался от монолога Вэгги. У демонов не принято переживать травму. Они препарировали её с циничной точностью патологоанатомов. Услышав нелепое «хаччу!», Ниффти пришла в состояние дикого, неконтролируемого веселья. Она заёрзала на месте и восторженно прошептала Чарли: «Смотри, смотри! Малыш учится! Это первый шаг! Я бы могла научить его и другим словам! Например, «дезинфекция»! Или «упаковка в мешок»! Её безумный жизнерадостный шёпот, был настолько сюрреалистичным, что у некоторых студентов, сидевших неподалёку, вырвался сдавленный, истеричный смешок. Но стоило Снейпу взглянуть в их сторону, как смешки прекратились. Сэр Пентиус был вне себя от возмущения. Его цилиндр покачивался в такт нервным движениям. «И ему это позволяют? — прошипел он, обращаясь ко всем. — Глава семьи дрожит перед капризами малолетнего ребёнка?! Он скрывает информацию от своей жены, потому что боится её дурного настроения?!» Он замолчал. Когда он заговорил снова, в его голосе не было обычной театральности, а только горечь: «Капитуляция прямо в своём доме. Он предал образ того, кем он должен быть.» Гермиона дрожала. Слез не было, их вытеснила ярость, которая столкнулась с тупостью. «Они не просто всё игнорировали, Рон, — её шепот был резким и громким. — Они активно всё отвергали. У них было много знаков. И они сделали осознанный выбор, потому что это не вписывалось в их жизнь!» Рон молчал. Его взгляд был прикован к той, кого он когда-то считал лучшей подругой. Его вера в то, что мир справедлив, что взрослые знают лучше пошатнулась. Дети видели в ней героиню. Взрослые? Лишь проблему, которую нужно решить. Джинни Уизли беззвучно плакала, уткнувшись в мантию Фреда. Близнецы не обменивались шутками. Они просто обняли её, пока их взгляд был прикован к экрану, а на лице отражалась лишь бледность. Джордж молча смотрел в стол. Драко Малфой наблюдал за происходящим с натянутым безразличием, которое скрывало недоумение. «Они, словно насекомые, — пробормотал он Крэбу, на что тот лишь хмыкнул. — Они отвратительные.» Он замолчал, но мысли, которые он не хотел озвучивать, крутились в его голове: Они так чертовски знакомы. В этом самодовольном отрицании Дурслей, он с неожиданной ясностью увидел отражение своего отца, когда кто-то не льстит картине его мира. Это озарение было настолько неприятным, что он заёрзал на месте, пытаясь выкинуть эти мысли из головы. «В дальнем конце улицы — как раз там, куда неотрывно смотрела кошка — появился человек. Появился неожиданно и бесшумно, будто вырос из-под земли или возник из воздуха... Звали этого человека Альбус Дамблдор.» Тяжёлая тишина накрыла зал. Для юных волшебников это было прикосновение к легенде: вот их директор, но окутанный дымкой прошлого, действующий прямо в центре мифа. Для преподавателей и сотрудников Министерства — это было напоминанием о днях победы. Для обитателей отеля Хазбин это был первый взгляд на человека, который считал себя архитектором чужих жизней. И когда Дамблдор достал свой делюминатор, и первый уличный фонарь с тихим пфф погрузился во тьму, в зале раздались звуки. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Аластор аплодировал, откинувшись на спинку кресла, его глаза сверкали холодным восторгом. «Совершенство, — его голос, заполнил пространство между аплодисментами. — Выход режиссёра. Обратите внимание: бесшумное появление, создающее ауру. Безупречный, слегка театральный костюм, который отделяет его от серой массы. И первое его действие…» Он сделал паузу, растягивая момент. «Не заклинание. Не приветствие. А выключение света. Он не просто гасит их, нет, он перестраивает реальность по своим нуждам. Я в восторге.» Его тяжёлый и оценивающий взгляд упал на нынешнего Дамблдора, сидевшего за преподавательским столом. Тот не дрогнул. В его глазах, которые всегда видели в своих действиях «величайшее благо» на миг что-то дрогнуло. Теперь он мог видеть свои действия со стороны, и от этого зрелища ему, впервые за много лет, стало по-настоящему холодно. Аластор улыбнулся шире и обратился к Чарли, сидевшей рядом с бледным, сосредоточенным лицом. «Учись, принцесса. Вот, как выглядит истинная власть. Стоит ему начать действовать, как весь мир начинает вращаться по его требованию.» Чарли не ответила. Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Её дыхание стало поверхностным. Она видела не злодея. Она видела сильного человека, по сравнению с которым её собственные мечты о доброте казались детскими и хрупкими. Это было в какой-то степени отрезвляющим откровением. Она физически ощущала, как начинает рушиться её вера. Превращение кошки в Минерву Макгонагалл снова вызвало в зале волну сдержанные вздохов и перешёптываний. Взгляды метались между экраном и неподвижной фигурой профессора в зале. Нынешняя Макгонагалл сидела выпрямившись, но, когда её прошлое «я» на экране обрушило на Дамблдора шквал праведного гнева, уголок её губ дёрнулся вниз, показывая на мгновение гримасу глубокой усталости от правоты, которую никто не слушает. Вэгги наблюдала за этой перепалкой, её глаз сузился. Она коротко кивнула. «Она — единственный адекватный человек в радиусе мили, — её голос прозвучал чётко, без стремления быть услышанной. — Она была на разведке, рассказала о них. И в ответ директор… — она бросила быстрый, острый взгляд на Дамблдора, — в ответ он выдаёт ей конфету. Дозу сахара для её горького здравого смысла. Наглядный пример того, почему рыба гниёт с головы.» Профессор Макгонагалл не смотрела на неё. Но её пальцы вцепились в подлокотники кресла. Слышать свои тайные, годами вынашиваемые мысли, озвученные ледяным голосом демона, было пыткой. Вэгги заметила, как побелели суставы на руках профессора. Её губы тронула тень уважения. Диалог о «потерявших голову» волшебниках и «обязанных что-то заметить» маглах врезался в Чарли с новой силой. «Но, они же счастливы, — прошептала она, больше не в силах сдерживаться. — Зло было побеждено. Разве они не заслужили право радоваться? Разве это преступление?» Хаск, не глядя протянул ей свою флягу. Она машинально взяла, сделала глоток и тут же скривилась от алкоголя, но она могла понять, что он имел в виду: успокойся и смотри дальше. «Радость не преступление, — прохрипел он, забирая флягу обратно. — А вот идиотизм — да. Победили даже не они. Победили видимо два трупа и ребёнок, про которого они сразу же забыли. А эта уличная вакханалия… — он махнул рукой в сторону экрана, — это просто стадо, которому дали повод. Они не празднуют победу добра. Они просто устраивают хаос. И оставляют такие следы, что любой идиот может их найти. Разница, ваше высочество, между чувствами и действием, как между поцелуем и пулей.» Грубые слова Хаска, вогнали последний гвоздь в крышку гроба её иллюзий. Чарли смотрела, как Дамблдор на экране с почти отеческой снисходительностью предлагает Макгонагалл лимонную дольку. В этом жесте теперь она увидела не мудрое успокоение, а отстранённость. Её вера, что сильные мира людей руководствуются любовью, дала трещину. Сер Пентиус же был совершенно очарован делюминатором. Его голова дёргалась в такт хаосу, который творился в его голове. «Портативный манипулятор! — воскликнул он, обращаясь к Ниффти, которая в этот момент пыталась поймать отблеск света от Сферы. — Какое элегантное изобретение! Представь, моя дорогая: я устанавливаю подобный агрегат на лобовое стекло своего парового гиганта! Идеальный план, оставить врага в темноте! Паника! Смута! И тогда, я начинаю атаку! Это же великолепно!» Ниффти, отвлекаясь, радостно захлопала в ладоши: «Да-да! Тушите свет! Как в тех играх, где я ищу тараканов в темноте на ощупь! Только я использую другие методы, чтобы погасить свет в их глазах! Навсегда-навсегда!» Энджел скривил губы в брезгливой гримасе, наклонившись к Харри, его шёпот был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид: «Ну, вот, смотри, солнышко. Классический ход старого пердуна: женщина выложила ему всю правду-матку, просидев в образе кошки бог знает сколько времени, а он ей — на пососи, успокой нервы. Как будто она истеричка, а не единственный адекватный человек в этом цирке. На её месте я бы ему эти конфетки засунул туда, где даже проктолог не найдёт.» Харри, которая казалась лишь тенью себя, наконец пошевелилась. Она медленно, с кошачьей грацией, посмотрела на Дамблдора в зале. Её взгляд был полон понимания. Её губы едва дрогнули, выдав тихий шёпот, который, казалось, существовал лишь в ограниченном пространстве, услышали все: «Всегда свет. Всегда тьма.» Она сделала паузу, глядя на Дамблдора. Ей взгляд метался от гаснувших на экране уличных фонарей к освещению Большого Зала. «Вам это так нравится, профессор. Зачем вы пытаетесь сделать мир абсолютно черно-белым?» Она не ждала ответа. Она просто перевела взгляд на Сферу, и её взгляд снова стал отсутствующим. Но её острый вопрос повис в воздухе, заставляя даже Снейпа на мгновение метнуть в её сторону быстрый, оценивающий взгляд. Анджелина Джонсон и Алисия Спиннет перешёптывались, краснея: «Боже, профессор Макгонагалл права. Мои родители в тот день не смущались, они запустили фейерверк прямо над гаражом нашего соседа-магла.» Северус Снейп смотрел на дом №4. Его мысли блуждали где-то там. В его чёрных глазах не было ничего, кроме пустоты и цены, которую должны будут все заплатить. Гермиона кивала, её лицо было бледным от сосредоточенности. «Это не просто критика. Она даёт оценку всем своим наблюдениям.» Драко Малфой разглядывал более молодого Дамблдора с холодным любопытством, совершенно забыв о своём обычном высокомерии. «Это было в его планах? — пробормотал он так, что его никто не мог расслышать. — Всё это?» Этот вопрос, заданный самому себе, был слишком страшным. «...говорят, что прошлой ночью Волан-де-Морт появился в Годриковой Впадине... Лили и Джеймс Поттеры... Они мертвы...» Слова о Годриковой Впадине повисли в воздухе, как туман, а затем обрушились на зал тяжестью. Раздался коллективный, сдавленный стон, звук, который раздаётся, когда воздух выбивают из легких. Зал наполнился звуками: рыдания, приглушенных вскриков, молитв. Это было жестоким уроком для молодых учеников. Флитвик всхлипнул, прикрыв лицо руками. Профессор Спраут вытерла щеки тыльной стороной ладони, оставив на своей мантии тёмные влажные пятна. В центре этого вихря эмоций, сидели обители Хазбина в тишине. Чарли не рыдала. Она окаменела. Всё её существо, весь её дух «Я всё исправлю!» сжалось в сверхновую звезду внутри, а затем взорвалось, оставив после себя чёрную дыру. «И что? — её голос дрожал. Он звенел. Она смотрела прямо на преподавательский стол. — Вы же были там. Слушали всё это. Слышали, как ломается её голос. И просто кивали. Где… — её голос внезапно взлетел на пол октавы, превратившись в пронзительный вопль, — ГДЕ БЫЛА ВАША ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ?!» На последнем слове короткие рожки на её голове, обычно скрытые в волосах, на миг вспыхнули, отбрасывая тень на её искажённое болью лицо. Её слова отзывались эхом в гробовой тишине зала. Это был крик принцессы Ада, для которой понятие справедливости было высечено на камне, а не размазано политикой. Она инстинктивно повернулась к Вэгги, ища толи поддержки, толи утешения. Каменное лицо Вэгги было обращено к экрану. «Чарли, они не просто «умерли», — её голос был низким. — Это было нападение. Это не похоже на стечение обстоятельств. А действия этого… — её подбородок указывал на Дамблдора на экране, который с невозмутимым спокойствием следил за приближением Хагрида, — это действия не скорбящего знакомого. Это действия человека, который потерял ценный ресурс и медленно планирующего превратить ребёнка в следующий ресурс.» Пока зал захлебнулся эмоциями, парализованный шоком от правды, которую они не знали годами, Аластор наблюдал с выражением человека, который нашёл в знакомой мелодии ранее незамеченную, гениальную ноту. Он откинулся, подперев подбородок сложенными руками. «Бесподобно, — его шёпот, прорезал пространство, — Момент метаморфозы. Смерть персонажей рождает, что-то новое. Обратите внимание на этот сдвиг: «Поттеры» становятся «девочкой», «трагедия» становится «чудом». Этот ход был совершён мгновенно. Он не видит трупы. Он видит, лишь свой план, как выстроить жизнь вокруг их дочери. Это высший пилотаж и высшая степень отчуждения.» Он медленно перевёл взгляд на Дамблдора. Его улыбка не была злой, она была голодной до истины, спрятанной за старческими глазами. «Вы уже тогда знали, профессор? Осознавали ли вы, что это была не просто сирота, а живое воплощение истории? Символ победы?» Он сделал паузу, давая вопросу просочиться. «Или может быть живое напоминание о том, какую цену платят пешки в игре королей? Интересно, что больнее: потерять знакомых или осознавать, что ты использовал их смерти, как кирпич в стене своей легенды?» Казалось, что Дамблдор не дышал. Но в его глазах теперь отражалось бремя, которое он нёс десятилетиями и которое теперь выставили на обозрение. Он не смотрел на Аластора. Он смотрел сквозь экран, в то далёкое прошлое, и в его взгляде отражалась вся тяжесть его выборов, о которых он не мог жалеть. Снейп, видя этот взгляд, непроизвольно сжал кулак на колене, его костяшки побелели. Макгонагалл бросила на Дамблдора быстрый, полный невыносимый боли взгляд, который признавал правду, которую они оба молча несли все эти годы. Лицо Харри осталось невозмутимым, когда речь зашла о смерти её родителей. Ни один мускул её тела не выдавал волнения. Но в её глаза преобразились. Где-то глубоко внутри, на самом дне, бушевал адский огонь. Не сплошной красный цвет, а яркие, короткие вспышки, сжигая в её душе последние остатки какой-либо связи с этими двумя призрачными фигурами. Она смотрела на плачущую Макгонагалл и на невозмутимого Дамблдора. В её взгляде было смешано презрение и понимание. Она посмотрела на Рона и Гермиону с немым вопросом: «И где же обещанная сказка?» Энджел Даст сбросил маску легкомысленности. Одной из своих рук он обнял её за плечи, в роли крепкой стены, братской защиты. Другой рукой он с такой силой вцепился в подлокотник, что обивка почти порвалась. «Говорят, он пытался убить и дочь Поттеров, Харри, — повторил он, и его голос, обычно сладкий и игривый, был низким и хриплым. — Но не смог.» Хаск залпом сделал глоток из фляги, кивнув, смотря на экран, где уже маячила огромная фигура на мотоцикле: «Значит, вот она. Главный джекпот. «Девочка-Которая-Выжила». — Он бросил быстрый оценивающий взгляд на фигуру Харри, потом на экран. — Не ребёнок. Не сирота. А трофей. Самый ценный приз. И её уже куда-то везут.» Сэр Пентиус, услышав о «невероятном чуде», сначала выпрямился, его цилиндр торжественно качнулся. «Но конечно! Благородное дитя, отмеченное Судьбой! Классический мотив для героя, чьё происхождение окутано…» Он запнулся, посмотрев на настоящую Харри. Он не видел сияния избранного героя в её глазах, а холодный адский свет. Он смущенно умолк. Романтические шаблоны разбились о реальность. Профессор Макгонагалл сидела, выпрямив спину. Её губы были сжаты в тонкую линию. Она смотрела на свою прошлую, более уязвимую версию с болью. Гермиона беззвучно заплакала, слезы текли по её лицу, пока она пыталась подавить всхлипы. Рон сидел рядом, смертельно бледный. Он не смотрел на экран. Он смотрел на Харри, на эту девушку-призрак, ощущая какую бездну одиночества проигнорировали они все, убаюканные сказкой о «девочке-которая-выжила». Ниффти перестала улыбаться. Её единственный глаз стал огромным и влажным. Она посмотрела на экран, потом на Харри, потом снова на экран. «Мама и папа сломались? — прошептала она, и в её голосе не было безумия, только растерянность. — Маленький птенец один в гнезде? Но теперь мы с тобой! Мы — твоя настоящая семья!» Её искренние слова были приговором волшебному миру, который сломал и выбросил ребёнка. « — Я здесь, чтобы отдать Харри её тете и дяде. Они — единственные родственники, которые у неё остались. — Неужели вы… Неужели вы имеете в виду тех, кто живет здесь?! — вскрикнула профессор МакГонагалл...» Предложение Дамблдора вызвало взрыв в зале. Единый оглушительный возглас протеста вырвался из сотен ртов. «НЕТ!» — кричали не только гриффиндорцы, но и многие слизеринцы, чьё понимание «семьи» было оскорблено этим безумием. У преподавателей на лицах застыла паника, смешанная с пониманием: они видели начало истории, но никак не могли его изменить. Стоило Дамблдору сказать о «лучшем месте», как Вэгги вскочила. Её тень, отбрасываемая светом от Сферы, словно увеличилась, накрывая половину зала. «ЧТО ЭТО.» Её голос словно ударил по каждому взрослому волшебнику в зале, которые ахнули и замерли. «Вы находитесь там, — её палец был направлен на экран, но её горячий взгляд был направлен на Дамблдора, — и практически подписываете смертный приговор. Вы своими руками разрушаете её детство. На каком основании? Вы наблюдали за людьми, чья «любовь» измеряется количеством каши на стенах? Зная, что они боятся всего, чем вы являетесь?» Она сделала шаг вперёд. ««Лучшее место»? Давайте называть вещи своими именами. Они будут взращивать в ней ненависть. Вы помещаете ребёнка в среду, которая будет методично травить его. Чтобы потом, когда вам понадобился меч или щит, вы не получили личность, а оружие. Ребёнка, который будет ненавидеть Тьму не потому, что она зла, а потому что так сказали те люди, которые были к нему добры. Вы не делали это из добрых побуждений.» Её острый взгляд пронзил Макгонагалл. «И вы. Вы видели это. Слышали. Но всё равно согласились. Отвели взгляд. Вы стали соучастницей. Потому что «он знает лучше».» Глаза Чарли были тусклыми. Она понимала, что в действиях Дамблдора не было ни капли настоящей заботы, а лишь стратегия. Её лицо было маской скорби. Пока Вэгги изливала свой гнев, Аластор с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой, наслаждался представлением. Когда она закончила, он открыл глаза, и они сияли восхищением. «Браво! Браво, моя дорогая! Ты абсолютно точна в своей оценке, но слепа к красоте замысла!» Он поднялся, как джентльмен, собирающийся произнести тост, и обвёл зал широким жестом. «Позвольте же мне, как ценителю, разобрать этот шедевр! Ребёнок — не просто дитя. Она символ. Она — живой символ победы света. Но куда его поместят? В дом, где её задушат лестью и ожиданиями? Или в обывательскую ненависть, где из неё выжгут всё лишнее, в том числе право на безусловную любовь? Где её душа, будет закаляться в огне презрения, чтобы стать идеальным оружием?» Он склонился в глубоком, почти насмешливом поклоне. «Вы, профессор, не растите девочку. Вы своими руками растите оружие, обеспечив его душераздирающей предысторией. Вы возлагаете «вину» за её страдания на тупых маглов, умывая руки от своего сообщества, и при этом делаете её навеки обязанной вам за «спасение» через одиннадцать лет. Это высшая форма власти над человеком, вы превратили её трагедию в инструмент, её боль — в двигатель, а самого ребёнка — в легенду.» В гробовой тишине, которую оставили его слова, он вернулся в кресло. Голос Чарли дрожал от напряжения, которое вот-вот могло лопнуть. «Вы боитесь, что «слава» вскружит ей голову, — она говорила, глядя на Дамблдора, но её слова были обращены ко всем волшебникам в зале. — Боитесь, что она вырастет избалованной. И поэтому ваш выбор, сломать её заранее? Вы предпочитаете калеку, удобную для управления, целому человеку, которого можно было воспитать в круг тех, кто действительно будет её любить? Тех, кто видел бы в ней ребёнка, а не символ?» Слёзы катились из её глаз, когда она сделала шаг вперёд. «Вы говорите о «кровной защите». Но должны знать, что сироту могут принять лишь те, кто готов дать ему дом, а не те, кто имеет на него право по рождению. Вы её предали.» Дамблдор выдержал её взгляд. Казалось, что он постарел на десять лет за последние пару минут. «Вы правы, мисс Морнингстар. Вы во всём правы. — Его голос был тих, в нём не было оправдания своим поступков. — Это был мой долг. Ужасающий, невыносимый долг сохранить этот живой символ в мире, который будет его либо обожествлять, либо захочет его разорвать. Да, я сделал этот выбор. Потому что в моём ужасе перед тем, что из неё сделает слава, я забыл ужаснуться тому, что с ней может сделать ненависть. У меня нет оправданий. Я признаюсь в своей самой страшной ошибке: я боролся с призраком будущего, ослепнув, к ужасу, настоящего.» «Долг?» — это слово вырвалось у Харри. Все головы повернулись к ней. Она подняла взгляд, в котором была бездонная пустота, которая была страшнее любой ярости. «Вы говорите о долге, профессор, — её голос был ровным и монотонным. — Но вы рассматривали лишь один вариант: где я не умру физически. Вы не дали мне даже шанса жить. Вы обменяли потенциальную смерть на гарантированную смерть души в доме людей, которые будут ненавидеть каждый мой вздох. Вы не искали для меня лучшего места. Вы искали способ сохранить своё оружие в рабочем состоянии до тех пор пока я вам не понадоблюсь.» Она замолчала. Это не было эмоциональным всплеском, это был окончательный вердикт, вынесенный с холодной, неоспоримой логикой жертвы. Когда на экране появился Хагрид с младенцем, атмосфера сместилась к болезненной, почти физической тоске. Хаск хрипло рассмеялся, увидев летающий мопед. «Первая передача горячей картофелины. Доверить ребёнка тому, чьи мысли только о том, что «а давайте вломимся».» Энджел Даст смотрел на крошечный свёрток, и его лицо было уязвимым. «Черт возьми, ты же просто, комочек, — прошептал он, и его голос сорвался. — А тебя уже таскают по ночам после того, как перебили всю твою семью. Сценарии для триллеров, и то продуманы лучше. Это же треш.» Ниффти завизжала, но то был визг почти материнской паники. «Грязное одеяло! И рана! Грязная, грязная рана! Её нужно срочно промыть, продезинфицировать, наложить стерильную повязку! ДАЙТЕ ЕЁ МНЕ!» Она бросилась к экрану, и Хаск пришлось перехватить её своими сильными руками и мягко, но твёрдо притянуть обратно, бормоча: «Спокойно, сумасшедшая. Сейчас уже поздно.» Сэр Пентиус был возмущен до глубины души. «Воздушный мопед? Без дополнительного экскорта?! Это не передача леди! Это контрабандная передача ребёнка! Какое варварство!» Профессор Макгонагалл после этих слов закрыла глаза, наблюдая как её прошлое «я» опустило голову в молчаливом поражении. Её губы беззвучно шептали: «Я должна была. Я, Минерва Макгонагалл, просто сдалась.» Гермиона сжимала кулаки. «Он ошибался, — сказала она твердо. — Это был выбор наибольшего зла, замаскированный под необходимость.» Северус Снейп смотрел, как Дамблдор берёт ребёнка на руки. В его чёрных глаза не было сочувствия. Он видел, как шестерёнки судьбы впервые начинают движение, и знал, что он сам, лишь одна из них. Его губы сложились в горестную усмешку. Харри смотрела на экран и мысленно прощалась с несбывшейся мечтой о счастливом детстве. «...Харри Поттер ворочалась во сне в своих одеялах. Маленькая ручка нащупала письмо и стиснула его. Она продолжала спать, не зная о том, что она особенная... Не зная, что она проснется через несколько часов от крика миссис Дурсль... Не зная...» В зале после слов Сферы были слышны резкие всхлипы, вздохи и скрип дерева под сжимающимися пальцами. Никаких разговоров. Казалось, что сам воздух застыл, отравленный контрастом: крошечный, беспомощный свёрток на холодном камне, против громогласных, самодовольных тостов за её «счастливое будущее». Это не было прологом к приключениям. Вэгги впилась взглядом в том место, где ещё секунду назад горело изображение. Она рассматривала сцену, запечатлев каждый миг, каждый камень. Затем её взгляд скользнул мимо Дамблдора и Макгонагалл к Рубеусу Хагриду. Тот сидел сгорбившись, пытаясь сжать своё тело, и утирал лицо платком размером с парус. «Ты, — её голос был тихим, но в нём звучали стальные ноты, которые разрезали зал. — Ты плакал. Твои слёзы были настоящими. Ты держал её на руках, чувствовал, как бьётся её сердце. А потом, ты ничего не сделал. Развернулся и ушёл.» Хагрид зарыдал ещё громче, его могучие плечи задрожали. «Я не мог… Профессор Дамблдор велел, он сказал, что…» «Мне плевать, что он сказал! — её голос стал острым. — Ты был последним кто подарил ей тепло. Последним, кто держал её перед попаданием в мир, который уничтожит её. Твоим слезам нет оправдания. Это — твоя совесть, которая платит, за твой спокойный сон.» Она поднялась. «Пусть это отпечатается в вашей памяти, — её слова, обращённые ко всем, но особенно к её семье звучали в зале. — Вот истинное лицо «вашей» защиты. Трагедия, которая стала поводом для шумных вечеринок. Ребёнок, которого отправили в ад под аплодисменты и звон бокалов. И я клянусь, — её взгляд, полный ярости, скользнул по Харри, которая напряжённо смотрела на неё, чей взгляд был пуст и лишён надежды, — если чья-то рука снова потянется причинить боль ребёнку, я сотру ваши кости в порошок и развею этот порошок в самой глубине Ада, и вся память о вас будет гнить в вечной темноте.» Слёзы текли по щекам Чарли, оставляя на них блестящие дорожки. Она смотрела на замершее изображение празднующих волшебников. «Они пьют за неё… — она произнесла это вслух, и эти слова обожгли ей. — Поднимают бокалы за её жизнь. И ни один из них не задался вопросом: «А где она сейчас? Кто стоит между ней и холодом мира, в который её так грубо вышвырнули после смерти родителей?» Она провела тыльной стороной ладони по щекам, но слёзы всё продолжали течь, а лицо по-прежнему было полно печали. «Аластор был прав… — произнесла она вслух, — Это спектакль. Фоновый шум для всех. И вы все лишь статисты.» Она протянула руку, и ей пальцы вцепились в руку Вэгги. Аластор наблюдал за финалом главы, слегка постукивая тростью по полу в такт неслышимому похоронному маршу. Когда звучали тосты, он восхищённо выдохнул. «И занавес, — прошептал он. — Завязка сюжета: сирота оказывается на пороге ада. И её имя — Девочка-Которая-Выжила. А публика, — его взгляд, полный язвительного удовольствия обвёл ряды бледных лиц, — публика в полном экстазе от собственной причастности к мифу.» Он поправил складки на своём костюме и обратился к Дамблдору. Его голос звучал словно лекция по театральному искусству. «Мои поздравления, профессор. Вы не просто взрастили идеальную трагическую героиню. Вы создали для неё идеальную аудиторию. Теперь они будут боготворить её, требовать от неё подвигов, питать её славой, и при этом ревностно охранять своё право не видеть цены, которую она заплатила за всё это. Вы рассказали им прекрасную сказку, скрыв всю грязь за кулисами. Это высшая форма цинизма.» Он повернулся к Харри, и его улыбка стала более заинтересованной, как у коллекционера, который обнаружил трещину на бесценной вазе. «Ну что, моё юное дарование? Теперь ты понимаешь, как всё начиналось? Видишь, как всё было рассчитано? «Благо» поставлено превыше всего. Именно с этого росли твои цепи.» Харри смотрела на пустой экран, с отсутствующим выражением лица. Но её руки медленно сжимались и разжимались. Эджел больше не мог выдерживать её молчания. Он снова склонился к её уху, горячо прошептав: «Слышишь, куколка? Они пьют за тебя. «За Харри Поттер!» Бокалы звенели, пока ты лежала на камне.» Харри медленно повернула к нему голову. В её глазах не было слёз. «Они пили за символ, — её голос был тихим, хриплым, от долго не использования. — Не за ребёнка. Ребёнок был второстепенным. Он выполнил своё предназначение.» Хаск, услышав это мрачно кивнул. Он протянул ей другую флягу, в которой была холодная вода. Она взяла её, сделала глоток, и её глаза на секунду закрылись, будто эта вода могла погасить огонь, тлеющий внутри неё. Она кивнула ему в ответ. Ниффти плакала навзрыд, размазывая слёзы по щекам. «Оставили на холодном камне! Без игрушек! Без колыбельной! Я бы спела ей колыбельную про то, как аккуратно снимаю кожу, чтобы не испортить материал! Это было бы лучше, чем ничего!» Сэр Пентиус был в ярости, его руки дрожали. «Оставить леди на пороге?! Без караула?! Вы подбросили её на порог, будто она была не нужной вещью! Где было в вас в тот вечер хоть что-то человеческое?» Профессор Макгонагалл сидела, уставившись в пространство перед собой. Её руки, сцепленные на коленях, были напряжены. Она думала о том, сколько раз за все эти года она закрывала глаза, оправдывая тот давний выбор «необходимостью». Гермиона вытерла слёзы, но её ум, как всегда, пытался найти опору в логике. «Письмо. Что он мог там написать? Какие гарантии? Он просто надеялся, что всё образуется само собой. Он самовольно распорядился судьбой младенца. Это преступление.» — её голос срывался, потому что её восхищение перед авторитетными фигурами столкнулось с одобренным всеми злом. Рон был бледен. Его охватило леденящее осознание: они, его семья, весь волшебный мир, в ту ночь поднимал тосты. Они праздновали легенду, не желая думать о том, что скрывается за ней. Он смотрел на Харри и не видел героя. Он видел живой приговор. Сфера Судеб погасла, подготовившись ко второй главе истории. В её призрачном свете лица в зале казались бледнее обычного. Никто не двигался. Никто не знал, что они должны говорить. Впереди были ещё годы истории, украденное детство, которое им покажут. Но первый урок был усвоен: это не было сказкой. И теперь им покажут всю правду, в том виде в которой она есть.