Глава I. Благословенна ночь

— Благословенна ночь! — хор голосов подхватил мои слова, разнося их гулким эхом по закоулкам церкви. Я стояла за кафедрой, смотря на лежащий передо мной фолиант. Руки больше не дрожали, взгляд не старался зацепиться за благоговейные лица прихожан, а я давно перестала вникать в смысл произносимых слов: — Закройте глаза и смотрите. Ибо только во тьме можно увидеть истину! Паства, едва дыша, закрыла глаза, и каждый услышал внутри себя то, что хотел слышать. Мой голос снова прозвенел разбитым колоколом над людскими надеждами. Кто-то из слушающих почувствовал, как сердце стучит ровнее, кто-то — как исчезают страхи, пока стены храма наполняются холодной, грязной ложью. — Закройте глаза и смотрите! Ибо лишь во тьме… — я продолжала свою речь, погружая слушающих в вязкую, зловонную трясину догмы. "Лгунья, жалкая грешница…" – слова в голове гудели нестерпимо, словно рой разъяренных пчел, готовых зажалить насмерть. Я пыталась заглушить этот бесконечный поток, но лишь подливала масла в огонь, разжигая пламя самобичевания. "Моя душа давно погрязла в грехах, но неужели у этих людей нет ни единого шанса на спасение?" – промелькнула назойливая мысль. Я резко оторвала ладони от страниц книги, словно от раскаленного железа, и моя отточенная речь оборвалась. Воцарилась оглушительная тишина. Подняв голову, я окинула взглядом лица, обращëнные ко мне. "Может быть, это шанс все закончить? Я столько раз представляла себе этот момент, надеясь, что он станет последней точкой в моей бесконечной агонии, что Шепфамалум избавится от меня, пусть и не самым гуманным способом". Я усмехнулась тому, как в голове "Шепфамалум" и "гуманный" оказались в одном предложении.— — Спасение… — шепот сорвался с губ, — оно в том, чтобы не превратить сердце ближнего в свою излюбленную трапезу, не искать оправдания своему грехопадению, а раскаяться. Что вы чувствуете, когда мир объят пламенем? Вы, покрытые тьмой, почему вы не ищете света? Гулкое эхо последних слов предательски замерло под сводами храма, и на меня обрушилась волна физического страха — липкого и тягучего, как смола. В тишине, воцарившейся после моей неожиданной исповеди, я слышала лишь бешеное биение своего сердца. Я видела, как лица прихожан в первом ряду исказились от недоумения. В груди бушевала дикая, пьянящая пустота, щемящее освобождение, от которого перехватывало дух. Вдруг я почувствовала прохладную, давящую тяжесть руки на своём левом плече. Малек. Его прикосновение пригвоздило меня к месту, вновь погружая в пучину осознания слов, так неосторожно брошенных под грязные подошвы этих фанатичных людей.— — Братья и сестры! — его голос стал стальным канатом, на котором он удерживал порядок. Я не осмелилась взглянуть на него, но была уверена, что лицо Малека оставалось маской спокойной благости: — Наш пастырь лишь… проверяет бдительность сердец ваших. Истинная тьма ведь часто рядится в одежды света, не так ли? Он продолжал изливать сладостные речи, и лица прихожан постепенно вернули свой благоговейный вид, принимая каждое слово за истину. Я не слушала его, все вокруг казалось ненастоящим, как будто это просто дурной сон, и сейчас самое время проснуться. Рука Малека, все еще покоившаяся на моем плече, вдруг крепко сжалась, словно вырывая меня из объятий одного кошмара, чтобы бросить в пасть другого. И сквозь пелену ужаса я расслышала заключительную фразу его монолога: — Можете подходить ближе, чтобы получить своё право на индульгенцию. Изломанные души, в чьих сердцах клубился непроглядный мрак, – склоняли головы перед нами, исповедуясь в самых сокровенных, самых жгучих тайнах, в правдивость которых мне отчаянно не хотелось верить. Наконец-то все кончилось. Выпорхнув из зала первой, я миновала тяжелую портьеру, нырнув в сакристию и поспешно прикрыла за собой дверь. Хотелось побыстрее сбросить с себя тяжесть этих церковных одежд, избавиться от давящей, ненавистной книги. Никто не последовал за мной, и я едва не выдохнула с облегчением, как тут же осознала, что чего-то не хватает в руках. В голове мелькнула очевидная догадка – книга, должно быть, осталась лежать на кафедре. Едва я успела погрузиться в мучительные поиски решения, дверь бесшумно отворилась, впуская Малека с утерянной мной вещью. Он поставил книгу на её законное место на полке. Не говоря ни слова, повернулся к выходу, а я замерла, надеясь избежать разговора о своей сегодняшней исповеди. Его рука уже коснулась дверной ручки, когда он, едва обернувшись, лениво бросил фразу: — Всего один вопрос, Одри… что это было? Умилительное спасение падших душ или отчаянная попытка самоубийства? — легкая, почти незаметная улыбка скользнула по его губам, но в глазах плескалось нечто иное – хищное, нечеловечески холодное. Громкий выдох вырвался из груди, мольбой о прекращении этого мучительного допроса. — Что-что? Прости, не расслышал… — прозвучал его ироничный, обжигающий вопросом голос, словно он упивался моей растерянностью. Понимая, что он не оставит меня в покое, я выдавила из себя максимально краткий ответ: — Оба варианта. Он раздраженно хмыкнул, словно подтверждая свою догадку: — Разумеется. — И, не проронив больше ни слова, закрыл дверь, оставив меня наедине с тишиной.