Глава II. Аудиенция

Голос Шепфамалума не обрушивался громом, он сочился приглушенно, как предвестие бури, шепот на самой грани слышимости. Но в этой тишине пульсировала такая необъятная мощь, что казалось, земля задрожит и разверзнется под ногами. А я… я стояла в самой гуще этого шторма, покорно ожидая, когда же он разорвет меня в клочья. "Ну же, скажи, что я предала тебя, выпусти свою ярость, давай покончим с этим!" – молила я, желая поскорее закончить наш ещё не начавшийся разговор. На мгновение мне даже казалось, что я испытываю какое-то болезненное, странное влечение к этому моменту. Но несмотря на все эти темные мысли, тело отчаянно цеплялось за жизнь и страх сковывал меня железными объятиями. – Одри… – его голос пронзил мое сознание, обжигая ледяным пламенем, от которого по телу пробежала дрожь. И затем – тишина… я словно оказалась в мрачном, тесном коридоре, вдоль стен которого тянулись бесчисленные двери, и я в ужасе пыталась угадать, какая из них распахнется и поглотит мой разум. Внезапная, ослепительная вспышка затопила сознание, и голос прошептал: – Покажи мне моих детей, покажи, как они готовы отдать головы и преклонить колени перед своим создателем, я хочу утонуть в их благоговейном поклонении. В сознании вспыхнули образы сегодняшней мессы. Двое мужчин, похожих друг на друга — явно связанные узами родства, исповедуются в убийстве матери. Они преднамеренно подменили ее лекарства, избавив женщину от мук беспросветной старости. Доставшееся им наследство исчезло в вихре будничных трат – ремонт, машина, путешествия —маленькие радости призванные хоть ненадолго заглушить угрызения совести. Дальше голову преклонила пожилая женщина, рассказывая, как жестоко с ней обошлась жизнь, как неблагодарные соседи заклеймили ее, назвав убийцей. Она ведь хотела сделать мир чуточку чище, всего лишь подкармливала бездомных животных, приправив еду крысиным ядом. Ведь что может быть гуманнее, чем подарить бездомному животному столь насыщенный и яркий опыт ухода в мир иной? Лицо женщины светилось неподдельным блаженством, когда она описывала свою "заботу" о несчастных животных. В ее словах звучала непоколебимая уверенность в святости своего дела. Убийство бездомных животных — благое дело, она бы даже опустила эту незначительную деталь своей биографии, если бы не досадное недоразумение: одна «бездомная» собачонка оказалась любимицей ее соседа, жаждущего мести за верного друга. И тут, разумеется, ей пришлось защищаться. А что оставалось делать? Лишь подсыпать крысиный яд в ужин того самого соседа. Убийство, предательство, воровство.... Каждый исповедующийся оправдывал себя, находил веские причины для своих грязных поступков. Шепфамалуму не нужны были слезы раскаяния, ему нужна была эта гниль, этот смрад, эта черная смола, питающая его силу. Тьма сгущалась вокруг, вязкая и липкая, словно я тонула в болоте душ, переполненных оправданиями и извращенной логикой. Каждое воспоминание, выхваченное из сознания прихожан, врезалось и в мой мозг, отравляя его ядом. Я чувствовала физическую тошноту, вызванную отвращением к самой человеческой природе. Голоса исповедующихся слились в настойчивый жужжащий звук, я перестала разбирать, что говорят люди в моей голове. – Достаточно, – прошептала я, с трудом сдерживая подступающую тошноту. – Я больше не могу… Внезапно мое тело пронзила судорога, нестерпимый жар лавой разлился по венам. Ноги, не выдержав этой чудовищной боли, подкосились, и я рухнула на холодный каменный пол. – Жалкое ничтожество,– голос полный отвращения обрушился на меня —никчемное создание, я начинаю уже жалеть, что наполнил тебя своей силой! Я кричала, выла, умоляла, чтобы это прекратилось. Но мои страдания лишь разжигали его гнев. В какой-то момент невыносимая боль отступила, уступая место тупой, ноющей. Мне казалось, что я нахожусь под толщей воды — оглушенная, неспособная понять, что происходит вокруг. Я погрузилась в свои мысли. Почему я все еще жива? Неужели он даже не заметил той бури, что бушевала у меня в душе. Теперь я осознавала, какую нелепую форму принял мой сегодняшний протест. Наверное, моя пламенная речь не затронула сердец прихожан, потому что ее истинный смысл погребён глубоко внутри меня, там, где впервые раздался крик боли, рожденный этим чудовищем. Постепенно звуки стали возвращаться ко мне – сначала совсем неразборчивые, потом постепенно, неуклонно обретая четкость, словно я наконец-то настроилась на нужную радиоволну. Я безошибочно узнала голос новоиспечённого гостя, пытаясь уловить обрывки фраз из разговора. Шепфамалум и Малек вели диалог про Торендо, про Морту, дочь одного из всадников апокалипсиса… но вскоре я осознала, что у меня просто нет сил вслушиваться, оставалось лишь смиренно ожидать завершения этого кошмара. Был ли Малек здесь, когда я корчилась от боли, или появился позже, когда мои крики стихли? Я почувствовала как постыдное желание наполняет мои мысли – я жаждала, чтобы он видел мои муки. Мне отчаянно хотелось бросить ему в лицо: "Смотри! Вот на что ты меня обрек! Это все из-за тебя! Почувствуй хоть ничтожную крупицу той боли, что я пережила." Наконец, закончив обсуждение, Шепфамалум с нескрываемым пренебрежением произнес: – Свободны. Малек резким движением помог мне подняться, его взгляд был абсолютно пустым, и от этого становилось еще больнее. Он молча призвал водоворот, крепко взял меня за руку, унося нас прочь от этого проклятого места.