Глава 11

Они вышли из дома почти на одном дыхании: Джон, ссутулившись, возился с замком; Вера, откинув голову, поправляла шарф, и оба делали вид, что это «просто пиво», хотя в каждом движении читалось желание хорошенько напиться, смыть с души липкую паутину напряжения. — Ты уверена, что тебе туда хочется? У тебя вроде и так был насыщенный день, — спросил Джон уже на лестнице, скорее по инерции заботы, чем из реального ожидания отказа. — Без сомнений. Это самая безумная неделя в моей жизни, а я, хочу напомнить, умудрилась переехать сюда из России, — сказала Вера, и в её голосе прозвучала неподдельная решимость. — Справедливо, — признал Джон, шагая рядом. — Ладно, рассказывай. Про ухажера я уже понял. Как тебе сама выставка? Современное искусство победило? Дул легкий, почти ласковый ветер, но Бейкер-стрит, неподвластная времени, гудела своей вечерней симфонией. Желтый свет фонарей лизал булыжник мостовой, выхватывая из темноты торопливые силуэты прохожих, фары такси и витрины заведений, обещавших забвение. Воздух был плотным от гула моторов, смеха, далеких сирен и запаха жареного каштана из тележки на углу. Вера сделала лицо человека, который пытается быть дипломатичным. — Оно… существовало. — О, это плохой знак, — хмыкнул Джон, и в уголках его глаз собрались лучики смешливых морщин. — «Существовало», вероятно, значит, что внутри ты уже написала рецензию на два абзаца и там ни одного доброго слова. — Я просто… — Вера беспомощно пожала плечами, разводя руками в темноте. — Абстракция, где нужно стоять и делать вид, что тебе открылась вселенная. А мне открылась только мысль, что я хочу домой. — И ты сказала ему? — спросил он, сунув руки в карманы пиджака, будто пытаясь придать себе более небрежный, уличный вид. — Да. Я сказала довольно прямо. — Молодец, — сказал Джон, и это прозвучало как искреннее одобрение. — А он как? — У него было лицо… знаешь, когда человек пытается выглядеть богемным даже в момент, когда ему неприятно? — Вера усмехнулась, и её голос стал суше. — Типа «я не обиделся, я просто переживаю это как художественный опыт». Джон рассмеялся — коротко, хрипловато, от души. — Художественный опыт отказа. — Да, — кивнула Вера, глядя куда-то поверх крыш. — Я такое почти уважаю. — Ох, «почти» — это мощно, — поддел Джон, изображая гримасу глубокомысленного критика. — Не наглей, — сказала Вера и толкнула находу его плечом, — Я смотрю, без Шерлока ты быстро становишься дерзким. — Это потому что рядом человек, который не разрежет меня фразой, если я шучу не тем тоном, — легко ответил Джон, и в его словах не было горечи, только констатация факта, похожая на облегчение. Вера на секунду посмотрела на него, на его профиль, освещенный мелькающими огнями, и почувствовала, что правда: им легко. Не то чтобы в иное время они ходили друг перед другом на цыпочках, но сейчас можно было совершенно не думать о смысле каждой фразы и интонации, не выверять слова наизнанку. — Мы с тобой неплохо спелись, вроде, ха? — заметила она, не глядя на него. — Тебя это удивляет? — спокойно сказал Джон, поворачивая к ней голову. — Нет. Ты хороший человек. — Ты тоже, — улыбнулся Джон, и в этой простой, чуть смущенной улыбке было больше тепла, чем в самых пафосных речах. Она хмыкнула, не споря, и это хмыканье стало их молчаливым соглашением. — Так. Паб. Правило: если там будет компания, которая вдруг начнёт кричать «ещё по одной», ты мне скажешь «нет». А то я, когда переехала в Лондон, на это каждый раз покупалась, а потом ненавидела себя по утрам. — Конечно, — сказал Джон, кивая с преувеличенной серьезностью. — А ты мне скажешь «нет»? — Конечно, — с той же наигранной решимостью сказала Вера. Они переглянулись, и в их глазах одновременно мелькнула искорка понимания, а потом — улыбки. Они поняли, что оба врут, и в этой лжи была своя, пьянящая заранее свобода. В пабе было тепло, шумно и густо, как в добром, потрепанном жизнью сердце Лондона. Воздух, тяжелый от запаха жареной картошки, старого дерева, пива и сотен разговоров, обволакивал, как одеяло. Они нашли столик в углу, у старого кирпичного простенка, за которым кожа на сиденьях была мягкой и продавленной. Свет от темного абажура падал ржавым кругом, выхватывая из полумрака их руки, бокалы и крошечную, засаленную свечу в железном подсвечнике. Этот островок стал их крепостью, откуда они наблюдали за бурлящим вокруг морем веселья, чувствуя себя и частью его, и в безопасной от него отдаленности. Они взяли по пинте. Золотистая жидкость с плотной шапкой пены стала их первым общим причастием вечеру. Потом ещё по одной — «потому что первая слишком быстро кончилась», и это уже стало ритуалом, оправданием. Потом рядом подсела компания молодых ребят — человек пять, шумные, весёлые, явно на кураже, и один из них, румяный и широко улыбающийся, увидев Джона и Веру, радостно решил, что это идеальные кандидаты на коллективное веселье. — Эй! — гаркнул он, поднимая бокал так, что пиво расплескалось. — Давайте с нами. За субботу! Джон открыл рот, чтобы вскрикнуть «нет», но Вера уже подняла свою пинту, и в её глазах вспыхнул озорной, вызывающий огонек. — Началось, — пробормотала Вера, обращаясь к Джону. — Черт с вами, за субботу, но если вы начнете петь, я устрою скандал. — Договорились! — радостно крикнули они хором, как будто она только что предложила им золотые горы. Джон посмотрел на Веру с нарочитым, преувеличенным укором, качая головой. — Ты же обещала… — Я просила сказать мне «нет», — парировала она, прищурившись. — Но не обещала прислушаться.  — Честно, — с деланным негодованием пробормотал Джон и выпил большой глоток. Прошло минут двадцать, а может сорок — время в пабе текло странно, по своим законам: сначала тягуче и медленно, как патока, потом скачком, проваливаясь в веселье, и вот уже прошла целая вечность или один миг. — Ладно, — сказала Вера, уже заметно расслабленная, с чуть более горячими щеками и мягким блеском в глазах. Голос её стал чуть глубже, плавнее. — Меня распирает нормально рассказать про Майкрофта. Джон тут же стал слегка серьёзнее, но не напряжённо — скорее внимательно, всем своим видом показывая, что слушает. Он поставил бокал на стол, освобождая пространство для разговора. — Так. Давай. С самого начала. Как это выглядело? — Как похищение, но… вежливое, — с некой вопросительной интонацией сказала Вера, разглядывая узоры на столешнице. — Меня остановили у кафе. Очень… корректно. Без угроз, только безоговорочная уверенность в моем согласии. — Да, — кивнул Джон, понимающе. — Мнимая любезность. Его фирменный стиль. — Меня отвезли в парк, — продолжила Вера, и её взгляд стал отсутствующим, будто она снова видела те аллеи. — Такой, знаешь, где деревья стоят строгими рядами, и тишина настолько громкая, что ты начинаешь думать всякое. Потом — скамейка в глубине. И он там сидит. Не просто сидит, а восседает. По всему виду понятно, что он владеет и ситуацией, и, кажется, самим парком, а, возможно, твоим следующим вдохом. — Ох, — выдохнул Джон и отпил, как бы смывая со вкусом пива этот знакомый привкус всемогущества. — Это прямо он. Карикатурно, но он. — Он представился, — сказала Вера. — Я почему-то… даже обрадовалась. Мол, «ну наконец-то». Потому что мысль о том, что у Шерлока есть брат, да ещё и такой важный, кажется невероятно любопытной, согласись! — Да, могу понять, — честно сказал Джон.  — Знаешь, он знал про мою визу и прошлую работу. Понятное дело, он меня пробил, узнав о новой соседке. Но это не очень приятное ощущение. Мне нечего скрывать, но такие вещи вызывают желание отмыться в горячем душе, причём с железной мочалкой. Не могу, конечно, это сравнить с убийством Алекса, чьё лицо снится мне каждый божий день. Но так как я стараюсь отодвигать эти воспоминания как можно дальше вглубь, успешно занимаясь эскапизмом, встреча с Майкрофтом оставила не самый приятный осадок, — нарочито иронично закончила она, хотя голос явно содрогнулся на полуслове при воспоминании о перерезанном горле Алекса. — Это его стиль, — сказал Джон, глядя куда-то поверх её плеча, в густой шум паба. — Он не шантажирует. Он показывает, что мог бы. И ты сама начинаешь шантажировать себя. Работает безотказно. Вера посмотрела на него, и в этот момент общий гул в баре — смех, звон бокалов, громкая музыка из колонок — отступил, превратившись в далекий, не имеющий значения фон, как шум прибоя. — Ты красиво сформулировал. Ты уверен, что ты врач? — Я просто давно живу рядом с Шерлоком, — сказал Джон с усталой, кривой улыбкой. — Это делает человека либо философом, либо алкоголиком. Иногда одновременно. Вообще у Майкрофта всё вокруг Шерлока делится на две категории: «проблема» и «будущая проблема». — И я, видимо, будущая, — сказала Вера, поднося бокал к губам. — Пока да, — честно сказал Джон. — Но это не значит, что ты реально проблема. Это значит, что у него в голове так устроено. Шахматная доска, и все мы — фигуры. Даже он сам.  Вера отпила и, кажется, стала говорить ещё свободнее — язык чуть заплетался, цепляясь за мысли, но мысли текли живо, подогретые алкоголем и доверием. Лёгкое опьянение размораживало её, делая жесты плавнее, а слова — чуть более откровенными, чем обычно. Мир за столиком стал мягким и дружелюбным, а острые углы реальности — сглаженными. — Я ему сказала, кстати, что не съеду, — выпалила она. — И знаешь, что странно? Я сама удивилась, как спокойно это сказала. Откуда такая уверенность? Может, через два дня Шерлок решит отрубленную голову из морга завернуть в моё одеяло, сняв его прямо с меня, и я уеду, не попрощавшись. — А он? — спросил Джон, придвигаясь чуть ближе. — Он сделал вид, что это его не раздражает, — сказала Вера, передразнивая невозмутимую, ледяную вежливость. — А потом, как я и сказала дома, в конце бросил, что Шерлок найдёт мне «практическое применение». Словно я инструмент, который надо заточить. Джон фыркнул, и в этом звуке была целая гамма эмоций — от раздражения до привычной досады. — О, это тоже классика. Майкрофт считает, что если Шерлок рядом с человеком, значит, человек должен иметь функцию. Иначе зачем. — А я не хочу быть какой-то функцией, — тихо, но твердо сказала Вера, глядя на пламя свечи. — Тогда тебе придётся время от времени напоминать им обоим, что ты человек, — сказал Джон. — Но… ты, я думаю, это умеешь. Вера прищурилась, пытаясь сфокусировать на нем слегка расплывающийся взгляд. — Ты меня сейчас хвалишь? — Кажется, да, — сказал Джон, нарочито сделав задумчивый вид, будто анализируя сложный диагноз. С соседнего стола кто-то крикнул, перекрывая гул: — Эй! Вы там живые? Давайте по шоту! Вера подняла руку, как будто это не опасно, а просто смешно. — Нет, — сказала она и тут же, поймав взгляд подстрекающе улыбающегося парня, добавила: — Ладно. Один. Только один. — Вот это разговор! — закричали они, ликуя, как будто одержали великую победу. Джон посмотрел на Веру с немым вопросом. — Мы же… — Ничего не знаю, ничего не помню, — перебила Вера, улыбаясь. — Да, Джон, считай, что я в некой маниакальной фазе. Она скоро пройдет. Или нет. Они выпили. Потом ещё один — потому что «а чего нет, раз уж начали». Потом снова вернулись к разговору, и уже было трудно понять, когда «слегка пьяные» превратились в «очень пьяные». Граница стерлась где-то в моменте, когда смех стал громче, а паузы между словами — длиннее и содержательнее. Джон, слегка наклонившись ближе, заговорил тише, будто делился государственной тайной, хотя вокруг и так бушевал шторм веселья. — Хочешь, я расскажу, как он меня первый раз встретил? Майкрофт. — Да, — сказала Вера, уперев подбородок в ладони. Её глаза широко распахнулись. — Это любопытно. — Он… — Джон засмеялся с отзвуком старого потрясения. — Он вывез меня на какой-то склад.  — Склад? — Вера дёрнулась, чуть не пролив пиво, которое держала в расслабленной руке. — На какой-то склад, да, — подтвердил Джон, кивая. — Представь: я — никто, я только-только вернулся из Афгана, только познакомился с Шерлоком, я вообще не понимаю, что происходит в этой новой, странной жизни, и тут меня привозят в пустое огромное помещение, где эхо гуляет по углам, и он стоит там, как… как босс уровня «финальный». И говорит со мной так, будто я уже подписал какой-то контракт, просто забыл об этом. — И что он сказал? — Я не знал, что они братья. Для меня это был неизвестный человек. Майкрофт представился… как «заклятый враг» Шерлока, — Джон сделал в воздухе неуверенные кавычки пальцами и поморщился, будто почувствовал неприятный вкус. — И что он готов заплатить мне, чтобы я шпионил за ним. Сообщал, где он, что он делает, какие у него планы. На постоянной основе. Вера ошеломлённо уставилась на него, её пьяная веселость на мгновение испарилась. — Господи. И ты что? — Я сказал «нет», — сказал Джон просто. — Потому что… ну, потому что так нельзя. А потом рассказал Шерлоку. И знаешь, что он сказал?  — Что? — Вера уже смеялась заранее, предвкушая абсурд. — «Тебе стоило взять деньги, Джон». Вот так. Спокойно. Без тени иронии. Как будто это был совет по выгодным инвестициям. Вера захохотала так, что прикрыла рот ладонью, а из глаз брызнули слезы. — Он сказал это серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Джон, и сам не мог сдержать улыбку. — Я тогда думал, что схожу с ума. — Господи… — Вера вытерла слезу от смеха. — Это не люди. Это… два мальчика, которые выросли, но забыли об этом. Играют в свою сложную игру с реальными людьми вместо солдатиков. — Да! — Джон ткнул пальцем в липкую поверхность стола, чтобы подчеркнуть мысль. — Вот. При всём уме — как дети. Только игрушки дорогие. И последствия — тоже. — И опасные, — добавила Вера, и смех её поутих. — И опасные, — согласился Джон, и в его голосе на секунду прозвучала усталая горечь. Они сидели, пили, говорили — и разговор странно прыгал между смешным и настоящим, как мячик по неровному асфальту. Между словами возникали комфортные паузы, заполненные созерцанием бокала или наблюдением за чужим весельем. Они были двумя островками в одном архипелаге, соединенные мостом взаимопонимания, который выстроился быстрее, чем можно было ожидать. — Кажется, меня сегодня бросила девушка… — Джон вдруг нахмурился, как бы случайно обронив эту фразу в общий поток слов. Вера замерла на секунду, пытаясь сфокусироваться на его лице, прочесть, шутка ли это. — Как это «кажется»? — Ну, она сказала, что отношения со мной — это нечто из ряда невозможного, так как я всегда буду… эээ… в каком-то смысле увлечён другим. Имея в виду, конечно, определённого детектива-консультанта и все квесты, идущие с ним в комплекте. — Возможно, она в чем-то права, Джон, — тихо, без осуждения ответила Вера. — Однако это не значит, что не найдётся та, кто примет твою тягу к приключениям.  — Это сложнее, чем кажется. Хотя… Ладно, разберёмся. Вот скажи, ты когда-нибудь любила? Прям, ну, по-настоящему? Так, чтобы мир перевернулся? — Нет, — сказала она и сама удивилась, что ответ выходит без трагедии, почти легко. — Не любила. — Вообще? — уточнил Джон, смотря на неё с искренним, пьяным любопытством. — Влюблённости какие-то были, да, — сказала Вера, водя пальцем по краю бокала. — Увлечения. Мимолетные симпатии. Но… чтобы вот так, чтобы человек стал важнее воздуха, чтобы от его взгляда сердце останавливалось… нет. И в Лондоне тоже такого не было, хотя я думала: другой город, другая жизнь, новые люди и всё такое. Получился только другой город. — А тот парень… со свидания. Прям точно нет? — Джон кивнул куда-то в сторону, имея в виду Мартина, но жест получился таким размашистым, что указывал он на всю улицу в целом. — Он… нормальный, — сказала Вера, подбирая самое безопасное, самое скучное слово. — Но я с ним ходила по этой выставке и думала, что мне скучно. Не «я волнуюсь», не «я стесняюсь», а именно скучно. Джон уставился на неё, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на тревогу. — Это… это очень плохой знак. Знаю по Шерлоку. Скука — это опасно. — Я знаю, — сказала Вера, смеясь, но смех её был беззвучным. — Но я боюсь, что я настолько привыкла быть одной, что мне и дальше будет проще жить без этого всего. Без всей этой кухни с чувствами.  — Но ты же хочешь отношений? — осторожно, как бы боясь спугнуть, спросил Джон. Вера повела плечом в небрежном жесте. — Я хочу, потому что… странно не хотеть. Вот честно. Это тупо звучит, но так. Я не романтик. У меня просто ощущение, что я будто пропускаю кусок человеческого опыта. Как если бы я никогда не ездила на море. Вроде и жить можно, но все вокруг говорят, как это здорово, и ты начинаешь чувствовать себя немного не в своей тарелке. — И при этом ты не хочешь обманывать себя, — уточнил Джон, и это был не вопрос, а понимание. — Да, — кивнула Вера. — Я хочу сразу понять, что это «моё». Возможно, это инфантильно… Вера выдержала небольшую паузу, в течение которой её взгляд, чуть затуманенный, но цепкий, изучал лицо Джона, искал в нём понимание или отпор. — А ты? Ты любил? Джон задумался. Он не делал вид, что думает красиво — он правда думал, и это было видно по тому, как он смотрел в бокал, будто в темно-янтарной глубине мог быть ответ, выловленный со дна памяти. — Я… вроде бы да, — сказал он неуверенно, растягивая слова. — До войны. Но это всё… — он махнул рукой, отмахиваясь от призрака. — Понимаешь, война всё перемешала. Я был моложе. Я думал, что знаю, кто я, что мне нужно. А потом вернулся и понял, что… не знаю. Я, однако, пытаюсь строить отношения, хоть у меня и плохо получается. Но делаю это скорее по инерции, чем от чувств. — Это звучит, прости, не очень, — сказала Вера тихо, почти шёпотом. — Да, — безропотно согласился Джон. — И иногда мне кажется, что я уже… вырос из возраста, когда был способен на настоящие чувства. Или… сломался там, на той войне, а потом просто научился функционировать. Притворяться целым. Вера смотрела на него внимательно, и в её взгляде не было жалости — только грустное понимание. Ей хотелось найти слова, какие-то утешающие, но не пустые. Не сладкий сироп, а что-то твердое и реальное, на что можно опереться, как на тот же стол между ними. Но все, что приходило в голову, казалось банальным. — Может, ты не сломался, — сказала она наконец. — Может, ты просто заморозился. А лед когда-нибудь тает. Джон поднял брови, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти улыбка. — Ты сейчас звучишь как психотерапевт. Дорогой и неэффективный. — Я просто чертовски пьяная и сама не знаю, что говорю, — сказала Вера, отводя взгляд, но уголки её губ дрогнули. — Это тоже своего рода терапия, — заявил Джон и рассмеялся, и смех его на этот раз был легче. Они вдруг одновременно и резко переключились на лёгкое — как будто тяжесть предыдущей темы стала невыносимой, и им срочно понадобился спасательный круг. Им стал разговор о глупом реалити-шоу, где подтверждали или опровергали отцовство детей, и они с пылом, достойным академического диспута, обсуждали абсурдность сюжетов и идиотизм участников. Атмосфера между ними снова стала воздушной, почти беззаботной. Они перебивали друг друга, жестикулировали, закатывали глаза, и в этих простых, глупых вещах была своя, исцеляющая магия. Соседняя компания, уже изрядно выдохшаяся, но не унимавшаяся, снова подначила: — Эй! Вы классные! Ещё по одной! Для дороги! — Нет! — громко и решительно сказала Вера, тряся головой. — Да! — так же громко и вопреки всему сказал Джон, поднимая пустой бокал. Они посмотрели друг на друга, и в их взглядах отразилось полное понимание абсурда ситуации, и они разом расхохотались, не в силах сдержать новый приступ веселья. — Ты предатель, — сквозь смех обвинила Вера. — Ты первая начала, — без тени раскаяния возразил Джон. — Я просто поддерживаю твою инициативу. — Ладно, — с преувеличенно-величественным вздохом сдалась Вера. — Ещё по одной. Но потом — домой. Предельно аккуратно, потому что меня ноги едва держат.  — Я тебя подхвачу, если что, — с ложной, пьяной уверенностью заявил Джон. Собираться пришлось дольше, чем планировалось. Вера трижды пыталась надеть куртку, попадая не в тот рукав. Джон, оплачивая счет, уронил карту, и они оба, сидя на полу, искали её под столом, пока их не осветил фонарик бармена. Наконец, шатаясь и цепляясь друг за друга, как альпинисты на опасном склоне, они выбрались на улицу, оставив за спиной шумный, теплый мир паба. Ночь была не холодной, а просто свежей, словно город выдохнул и очистил воздух. Вера шла рядом с Джоном, и они не столько шли, сколько плыли по тротуару, описывая немыслимые траектории. Они держались под руки для общего равновесия, как две фигурки в неустойчивом калейдоскопе. Их тени под фонарями растягивались и смешивались, становясь одним причудливым существом с четырьмя ногами, которое качалось и смеялось беззвучно. Эта иллюзия более-менее устойчивого передвижения разрушилась, как только Джон зацепился носком за неровность в асфальте, попытался сделать вид, что это был манёвр, и с абсолютно достойным, почти оскорбленным выражением лица рухнул на бок, мягко и неспешно, как падает большое дерево. Вера замерла на секунду — не от ужаса, а от того, насколько это было смешно именно в своей серьёзности. Джон лежал на асфальте, моргал, как будто пытался понять, кто подвинул землю и почему она теперь так близко. — Ты… — начала Вера, подавив смешок. — Я не упал, — сказал Джон очень убеждённо, глядя прямо в небо. — Я… проверил асфальт. На прочность. Он… проходит проверку. Вера не выдержала. Смех вырвался так резко и громко, что у неё подкосились ноги. Она опустилась рядом с ним прямо на холодный тротуар, держась за живот, и слёзы брызнули из её глаз. — Ты… проверил… асфальт… — повторяла она, задыхаясь, каждое слово давалось через новый приступ хохота. — О Боже… На прочность… Джон тоже начал смеяться — сначала тихо, потом громче, потом так, что ему пришлось закрыть лицо ладонями, а плечи тряслись. — Господи, — выдохнул он, когда смех немного поутих. — Мы взрослые, вроде бы, люди.  — Нет, — сказала Вера, утирая глаза. — Этот миф был развенчан сегодня.  Они сидели так минуту, может две, пока смех не стал мягче и не превратился в тихое, довольное хихиканье на остатках воздуха. Ночь вокруг была безразлична и прекрасна. — Вставай, — наконец сказала Вера, с трудом поднимаясь на ноги и протягивая ему руку. — А то нас отследит Майкрофт и скажет, что мы какая-нибудь… ик… выбившаяся переменная в его уравнении. — Он наверняка так и скажет, — согласился Джон и всё-таки поднялся, еле цепляясь за её руку.  Дверь на Бейкер-стрит открылась с тем знакомым, чуть скрипучим звуком, который Вера уже начала узнавать как «дом». Они вошли не очень тихо, спотыкаясь о порог. Шерлок был в гостиной. Конечно. Он сидел в своем кресле, в темно-синем халате поверх пижамы при свете одной настольной лампы, отбрасывающей длинные тени. Шерлок выглядел как воплощение ночного спокойствия и сосредоточенности — прямая спина, точные движения руки, холодный, оценивающий взгляд, поднявшийся на них. Их вторжение с улицы, пахнущее пивом и ночным ветром, явно нарушало выстроенный им порядок. Он поднял глаза от книги или от чего-то, что он делал вид, что читает, и медленно, как сканер, оглядел их с ног до головы. — Прекрасно, — сказал он, и его баритон прозвучал в тишине особенно громко и сухо. — Вы вернулись. В более-менее узнаваемом виде. — Да, — радостно, почти ликующе сказала Вера, сбрасывая куртку, которая упала на пол. — Мы вернулись.  — Вы напились, — констатировал Шерлок, откладывая книгу. — Мы… дегустировали, — с достоинством поправил Джон, пытаясь пройти к своему креслу по максимально прямой линии и не совсем в этом преуспев. — Вы оба в состоянии, когда вам кажется, что вы остроумны и глубоки, но это не так, — добавил Шерлок, следуя за ними взглядом. — Это иллюзия, порожденная этанолом. — Мы вообще-то остроумны, на секундочку… ик… — сказала Вера, плюхнувшись на диван, и засмеялась своей икоте. Шерлок перевёл взгляд на Джона, изучая его с профессиональной беспристрастностью патологоанатома. — Ты упал. Джон застыл, как школьник, пойманный с поличным. — Ну, конечно, ты это заметил… — На твоём правом рукаве — характерный след уличной грязи, смешанной с гравием, — сказал Шерлок, перечисляя пункты на пальцах. — На левом колене брюк — аналогичное потемнение и микроскопические частицы асфальта. И ты держишься, распределяя вес чуть левее, избегая полной нагрузки на правое бедро. Ты падал на правый бок. — Он проверял асфальт! — выдала Вера, прежде чем Джон успел что-то придумать, и снова расхохоталась.  Шерлок поморщился, как от неприятного звука. — Я вынужден напомнить, что вы оба завтра будете жалеть о своей сегодняшней «дегустации» с интенсивностью, пропорциональной выпитому объёму. — Завтра — это проблемы завтрашних нас, — философски заметила Вера, уже стягивая вторую туфлю. — Нынешние мы свободны от таких забот. — Очень зрелая и дальновидная позиция, — сухо заметил Шерлок. — Прямо образец рационального поведения. — Спасибо, — сказала Вера, не заметив или проигнорировав сарказм. — Я стараюсь быть как ты. Рациональной. Шерлок явно хотел сказать что-то язвительное, более сложное и болезненное, но Джон, устроившись в кресле, махнул в его сторону расслабленной рукой. — Шерлок, пожалуйста, сохрани нотации на завтра. Мы сегодня… — он поискал слово, глядя в потолок, — …социально исцелились.  — Вы сегодня социально разрушились, — поправил Шерлок, но в его тоне уже проглядывало скорее привычное раздражение, чем настоящий гнев. Вера, не раздумывая, легла на диван — сначала лицом в подушку, потом перевернулась на спину, раскинув руки. Комната чуть плавно кружилась, как карусель, но не злая и быстрая, а почти ласковая, укачивающая. «Вертолёты», — подумала она, глядя на плафон люстры, и это почему-то показалось смешным и точным. Шерлок стоял рядом, и его голос, читающий что-то о безответственности и пагубных привычках, начал превращаться в ровное, монотонное ворчание — как фон, который не раздражает, потому что ты слишком устал и счастлив, чтобы вообще что-то могло раздражать. — …если вы думаете, что алкоголь заливает психологические травмы, то вы находитесь в плену опасного заблуждения, — доносилось до неё сквозь вату усталости. Джон откинул голову, и глуповато улыбнулся, глядя в одну точку. — Шерлок, — сказал он блаженно, — мы знаем. И мы не хотим сейчас принимать какие-либо решения… кроме решения не двигаться. Шерлок вздохнул — долгим, театральным вздохом человека, вынужденного иметь дело с неисправимыми. — Это не оправдание. Это капитуляция перед базовыми инстинктами. Вера повернула голову к нему и, уже сквозь накатывающую волну сна, проговорила, заплетаясь языком: — Ты просто завидуешь, что не пошёл с нами. Сидел тут один, со своими… костями и пылью. — Я не завидую коллективному отупению, — парировал он. — Завидуешь, — уверенно пробормотала Вера, высунув язык, хотя и сама понимала, конечно, что это не так. Шерлок открыл рот, чтобы возразить, но Вера уже закрыла глаза. «Вертолёты» в голове стали мягче, превратились в медленное кружение, звуки — дальше, диван — теплее и невесомее. Она уснула прямо так, не дойдя до комнаты, в джинсах и с мятой блузкой, одна рука свесилась с дивана. Последнее, что она услышала сквозь сон — как Шерлок продолжает говорить Джону что-то о «безответственности как основе мелких бытовых катастроф», а Джон тихо, счастливо смеётся в ответ и даже не пытается спорить, лишь изредка вставляя: «Ага, Шерлок. Конечно, Шерлок». И этот диалог, односторонний и вечный, стал для неё колыбельной, под которую она окончательно провалилась в тёплые, тёмные и беспечные глубины.