Глава 12

Утро наступило с ровным, липким ощущением, что голова у Веры теперь существует отдельно от тела и явно недовольна своим начальством. Она проснулась на диване, не сразу поняв, где она и почему под щекой подушка пахнет пивом, а поверх нее надет плед. Первой мыслью было: «Я жива». Второй: «Зачем». Она осторожно открыла глаза. Гостиная выглядела нормально — то есть как обычно, если не считать того, что Вера лежала на диване в одежде. В горле было сухо так, как будто она всю ночь разговаривала, бегала и одновременно ела соль. Вера села. Комната мягко качнулась. Она замерла, переждала. Потом встала, стараясь не делать резких движений — как будто внутри неё была полная чашка, и если дёрнуться, всё расплещется. На кухне кто-то тихо возился. Вера, придерживаясь за стену, прошла туда и увидела Джона. Он стоял у раковины, опираясь ладонями о край, и смотрел в пустоту с выражением человека, который вчера был очень смелым, а сегодня расплачивается за это всем организмом. — Доброе утро, — сказала Вера хрипло, с трудом разжимая склеенные гортань и язык. Джон медленно, будто с неохотой, повернул голову, его движения были похожи на движения марионетки с ослабшими нитями. — Не говори со мной, — произнёс он так искренне и с такой вселенской усталостью, что Вера даже не обиделась, а лишь кивнула в полном понимании. — Я тоже рада тебя видеть, — пробормотала она и прислонилась плечом к дверному косяку, чувствуя, как прохладная краска немного успокаивает пульсацию в висках. Джон прищурился, будто пытался через туман в голове понять, смеётся ли она или это ему кажется. — Ты… как? — спросил он, выдавив из себя слово. — Как будто меня дедуцировали и оставили в покое, — ответила Вера, прикрывая глаза от яркого, казалось бы, обычного утреннего света из окна. Джон на секунду улыбнулся, но улыбка тут же развалилась под тяжестью реальности, и он снова стал серьёзным и бледным. — Я помню, что упал, — сказал он, уставившись в раковину. — И что это было смешно. Даже как-то стыдно… — Нет-нет, ты не прав, — возразила Вера, всё ещё не открывая глаз. — Это было чертовски смешно! Если бы у меня сейчас хватило сил смеяться, я бы смеялась. — Я ненавижу тебя, — сказал Джон, но без злости, скорее, с признанием общего поражения. — Неправда, — сказала Вера, наконец глядя на него. — Думаю, ты просто хочешь воды. — Я хочу новое тело, желательно, — ответил Джон, потирая виски. — И чтобы уши перестали гудеть. Ты слышишь этот звон? Это похоже на пожарную сигнализацию в аду, которая зависла на одной ноте. — Это тишина, Джон. Так, где вода? Где чай? Где… спасение? — она сделала слабый жест рукой в сторону кухни. — Возможное спасение покинуло нас где-то на настойке после третьего бокала пива, — пробормотал Джон, опуская голову на сложенные на краю раковины руки. — И определенно не вернулось. Вера сделала робкий шаг к шкафчику с кружками и тут же остановилась, закрыв глаза. — Ты чего? — спросил Джон, уже внимательнее, повернув к ней болезненный взгляд. — Если я сейчас открою шкаф, — сказала Вера очень медленно, растягивая слова, — я не уверена, что мир не сложится пополам. Скрип петли будет как удар гонга по моим височным костям. — Хорошо, — сказал Джон и, оттолкнувшись от раковины, тоже очень медленно, как глубоководный аппарат, добрался до стула и рухнул на него. — Тогда мы будем сидеть и ждать. — Чего же? — прошептала Вера, оставаясь у косяка. — Сам не знаю. Восстановления. Или апокалипсиса. Что наступит раньше. Они посидели молча секунд десять. Тишина была очень честной и не требовала слов. В ней гудели их собственные организмы, восстающие против хозяев. — Слушай, — сказал Джон наконец, не поднимая головы со стола, — мне правда… было хорошо вчера. Несмотря ни на что. — Мне тоже, — ответила Вера, приоткрыв один глаз, чтобы взглянуть на него. — И весело, и… хорошо. Было… — Было, — согласился Джон. — А теперь это «было» бьёт меня по затылку из прошлого. Словно месть за хорошее настроение. Несправедливо. — Я обязательно скажу, что это того стоило, — вздохнула Вера, — но не сейчас… — Понимаю. Глубоко понимаю. Джон посмотрел на неё чуть внимательнее, тихо фыркнул, что отозвалось болью в голове, и осторожно, будто боясь раздавить, потёр лоб. В этот момент в кухню вошёл Шерлок. Он выглядел так, будто он не спал, но при этом его организм не считает это проблемой: собранный, сухой, слишком спокойный. Он был одет в темный халат и держал в руках чашку дымящегося чая, от которого тянул тонкий аромат чего-то травяного и горьковатого. Вера испытала к нему почти неприязнь за это вопиющее отсутствие похмелья и за ту лёгкость, с которой он существовал в пространстве. Шерлок посмотрел на них обоих, медленно, оценивающе, как учёный на интересных, но слегка подпорченных образцах: два человека, которые пытаются существовать, не делая лишних движений и звуков. — Доброе утро, — сказал он с отчётливой, язвительной улыбкой, и его голос прозвучал нарочито громко и весело, точно удар хлыста по тишине. — Нет, — одновременно, как по команде, ответили Джон и Вера, Джон — уткнувшись лицом в стол, Вера — снова зажмурившись. — Интересно. Координированная реакция даже в состоянии клеточной катастрофы, — прокомментировал Шерлок, делая глоток чая и подходя к столу. — Прямо скажем, впечатляет. — Мы не координируемся, — пробормотал Джон в столешницу. — Мы просто на грани смерти. Дышим через раз. — Вы пили слишком много, — констатировал Шерлок, ставя чашку на стол со звонким, по мнению Веры, стуком. — Соотношение этанола к массе тела у каждого из вас вчера достигло уровня, при котором даже примитивный мозг должен был послать сигнал остановиться. Явно не сработало. Интересно, был ли сигнал вообще услышан или просто утонул в общем хоре неразумного веселья. — Спасибо, — сказала Вера, не открывая глаз. — Это мы уже поняли самостоятельно. — Я лишь констатирую биохимические факты, — отметил Шерлок, скрестив руки на груди. — Ваши слизистые, судя по цвету языка и склер, напоминают высохшее русло реки. Мозг, лишённый жидкости, сжимается, что, впрочем, в вашем случае не так заметно на общем фоне когнитивного упадка. Вы оба сейчас на семьдесят процентов состоите из раскаяния и на тридцать — из остатков дешёвого эля. Он повернулся, достал из шкафчика стакан, поставив его на стол рядом с Джоном с невыносимым стуком, налил воды из фильтра и — после театральной паузы — добавил ещё один стакан и поставил его чуть ближе к Вере. Вера заметила это движение сквозь щёлочку между ресницами. — О, — сказала она с сухим, хриплым подобием смеха. — От великого ума — страждущим. Я уж было подумала, ты устроишь среди нас бойню за стакан воды или будешь читать очередную лекцию. Но видимо, благотворительность нынче в моде даже среди социопатов. — Это не благотворительность, — отрезал Шерлок, и его голос снова стал на пол-тона громче, специально. — Это профилактика. Вы оба станете ещё громче в своих страданиях, если будете и дальше медленно дегидрировать. Ваши стоны и непродуктивные поиски анальгетиков нарушат мою концентрацию. Тишина — ресурс. — Он заботится, — пробормотал Джон, всё так же уткнувшись лбом в дерево стола, но уже протягивая дрожащую руку к стакану. — Он лишь экономит свои нервы, — поправила Вера, всё же осторожно, как сапёр мину, взяв свой стакан. Её движение было медленным, плавным, как у робота с севшими батарейками. Шерлок достал из ящика кухонного стола упаковку таблеток от головной боли и со звонким, нарочитым стуком поставил её между ними, точно на середину. — Пейте воду. Медленно. Маленькими глотками. Таблетки — через пятнадцать минут после полного стакана. Еда — через полчаса после таблеток. Не кофе, — добавил он, увидев, как взгляд Джона потянулся к кофемашине. — Кофеин вызовет спазм сосудов и усиление головной боли, что, полагаю, вы уже и так испытываете на полную мощность своих ограниченных сенсорных возможностей. — Ты можешь говорить чуть тише? — взмолился Джон, прикрывая уши ладонями, но не отрываясь от стола. — Каждое твоё слово, каждое «с» и «т» — это маленький острый гвоздь. — Шерлок, ради всего святого, правда, сбавь громкость, это невозможно, — прошипела Вера, делая первый, крошечный глоток прохладной воды, который показался ей лучшим, что случалось с ней за всю жизнь. Джон вдруг оживился, с трудом приподняв голову, будто она была из свинца: — Подожди. Ты правда вчера… читал нам нотацию? Пока мы тут валялись? Я что-то смутно помню. Шерлок пожал плечами, взял свою чашку и сделал ещё один глоток. — Я излагал факты. Ты смеялся, — сказал он безразлично. — Значит, ты был в состоянии воспринимать информацию. Пусть и в извращённой, примитивной форме. Для пьяного человеческого мозга неконтролируемый смех — форма согласия. — Я смеялся, потому что я был пьян, — с достоинством, насколько это возможно с зелёным лицом, заявил Джон. — И потому что Вера сказала, что ты нам завидуешь. Это показалось дико смешным. — Да, — согласился Шерлок, и в его голосе прозвучали отчётливые нотки чего-то, почти похожего на саркастическое удовольствие. — Завидую неконтролируемому выбросу дофамина с последующей нейротоксической расплатой и временным отключением коры головного мозга. Я же глупец, конечно. Вера отпила ещё воды и почувствовала, как мир понемногу, миллиметр за миллиметром, выравнивается, отодвигаясь от самого края пропасти, в которую она собиралась нырнуть ещё полчаса назад. — Ладно, — сказал Джон, отпивая свой стакан крошечными, птичьими глотками. — Сейчас мы стараемся прийти в себя. Потом я постараюсь ответить клиентам в почте. Кому смогу… Потом… — он посмотрел на Веру, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты отдыхаешь? — Отдыхаю, — кивнула Вера. — Если под отдыхом понимать состояние полного паралича и тихую молитву о скорой и безболезненной кончине, прерываемую лишь для того, чтобы сделать глоток воды. И… мне надо купить что-то нормальное, человеческое поесть. Потому что я не хочу жить на тостах и консервированной фасоли, оставшейся в холодильнике. — Резонно, — сказал Джон, снова опуская тяжелую голову на скрещенные на столе руки. Шерлок тут же вставил, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку соседнего стула: — Ты всё равно купишь не то. Вы оба. Ваши потребительские выборы в нормальном состоянии оставляют желать лучшего с точки зрения питательной ценности и экономической эффективности. В нынешнем же вы, скорее всего, купите что-нибудь яркое, жирное, сладкое и абсолютно бесполезное, руководствуясь остаточными хаотичными сигналами отмирающих вкусовых рецепторов и желанием получить быстрый, но разрушительный серотониновый укол. Вера с трудом повернулась к нему, её движение всё ещё было осторожным, будто она боялась растерять собранные в кучку остатки самочувствия. — Может, хочешь со мной? — спросила она внезапно, с вызовом. — В магазин. Чтобы прокомментировать мои покупки вживую. Прямо у полки. Сможешь даже импровизированную лекцию прочитать о вреде рафинированных углеводов и скрытых сахаров для и без того повреждённой печени. Будет поучительно. Шерлок моргнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Зачем мне это? Наблюдать за базовым потребительским поведением в состоянии упадка можно и по записям камер наблюдения в любом супермаркете. Это скучно. — Чтобы понаблюдать, как человек в агонии выбирает между «полезным» йогуртом с пробиотиками и «вкусным» шоколадным пудингом, — не сдавалась Вера. — Полевое исследование. Я даже могу говорить вслух свои мотивации, чтобы облегчить тебе сбор данных. Джон слабо ухмыльнулся, не поднимая головы, явно ожидая резкого и логичного отказа. Шерлок помолчал. Его лицо было ровным, но Вера уловила лёгкую игру вокруг глаз: он выбирал формулировку, оценивал предложение с неожиданной стороны. — Нет, — сказал он наконец. — Публичные страдания — не самый интересный эксперимент. К тому же, твоя неуверенная походка и расширенные зрачки привлекут ненужное внимание охранника, что добавит переменную, которую я сегодня не планировал учитывать. Но… — он сделал небольшую паузу, глядя куда-то поверх её головы, в пространство. — Купи бананы. Вы оба вчера ели почти ничего, если не считать солёных орешков и неадекватного количества алкоголя. Бананы — быстрый, но не агрессивный источник фруктозы и калия, который немного стабилизирует электролитный баланс и не вызовет резкого скачка глюкозы. Это не забота, — поспешил добавил он, увидев, как у Веры медленно, но верно поднимаются брови. — Это минимизация временных и энергетических потерь. Здоровый, или хотя бы не стонущий, сосед по жилплощади продуктивнее и меньше мешает. Вера усмехнулась, и это снова отозвалось тупой, знакомой болью в виске. — Все чуднее и чуднее. Еще немного таких проявлений милосердия, замаскированного под циничный прагматизм, и я все же поверю, что в этой каменной башне есть потайная дверца. — Не трать на это и без того скудные когнитивные ресурсы, — парировал Шерлок, вставая. Джон поднял голову и улыбнулся, и это было больше похоже на гримасу человека, которому только что выдернули зуб. — Спасибо, няня. Шерлок вздохнул, демонстративно выразив всю глубину своего терпения, исчерпывающегося на их глазах, и, разворачиваясь к выходу, бросил через плечо на прощание, снова нарочито повысив громкость: — И не делайте сегодня ничего такого, о чём завтра будете жалеть ещё сильнее, чем сейчас. Хотя, учитывая вашу вчерашнюю изобретательность в достижении этого состояния, границы возможного в сфере сожалений, кажется, вами уже пройдены. Джон подождал, пока шаги Шерлока окончательно не удалились по коридору, и тихо, почти шёпотом, сказал, глядя на свой стакан: — Не могу обещать. Обещания требуют ясности ума. Вера прислонилась головой к прохладной стене, закрыла глаза, слыша, как её собственное сердце бьётся где-то в районе горла, неровно и громко. — Я тоже, — призналась она так же тихо. — Но, пожалуй, попробую. Хотя бы до вечера. --- Вечер застал Веру укутанной в плед, в собственной кровати, ставшей за день убежищем. На экране ноутбука мерцал чёрно-белый Голливуд — «Филадельфийская история» с Кэтрин Хепбёрн, чья невозмутимая элегантность казалась сейчас насмешкой над её собственным видом. Идеальный фон для вечера, который должен был быть тихим, пустым и целиком посвящённым восстановлению. На телефоне мигали непрочитанные сообщения от мамы: обычные вопросы о погоде, еде и завуалированные, но узнаваемые намёки на то, не встретила ли она в Лондоне «хорошего, надёжного человека». Внезапно экран телефона сменился на входящий вызов. «Шерлок Холмс». Вера нахмурилась, предчувствуя недоброе. Разве тихий вечер — не очевидная необходимость после вчерашнего? — Алло? — ответила она, не скрывая лёгкого раздражения. — Ты в своей комнате? — раздался его голос, ровный, без предисловий и извинений. — Да, смотрю кино. В чём проблема зайти, если что-то нужно? — спросила она, приглушив звук на ноутбуке, где Хепбёрн теперь беззвучно спорила с Кэри Грантом. — Зачем, по-твоему, придумали телефоны? — парировал он с той наивной, почти детской логикой, которая моментально выводила из себя. — Для эффективной коммуникации на расстоянии. Экономит время и энергию на преодоление пространства. Твой фотоаппарат дома? Вера бросила взгляд на полку, где на видном месте лежала её камера в защитном чехле. — Да, дома. Но, Шерлок, сейчас почти девять вечера, я еле жива после вчерашнего, и… — Отлично, — перебил он. — Возьми его, надень что-нибудь тёмное и не шуршащее. Практичное. Спускайся через пять минут. Нам втроём необходимо проследить за одним человеком и сделать несколько снимков. — Что? Сейчас? Какое втроём? — Вера села прямо, скинув плед. — Я, ты и Джон. Дело о краже, которое я расследовал последние дни. Ты была не в курсе, так как не проявляла интереса, а я не испытывал потребности информировать. Теперь твоя помощь требуется. Качество моих наблюдений и прогнозов требует визуального подтверждения. — Подожди, — Вера встала, чувствуя, как остатки слабости борются с нарастающим возмущением. — А зачем мне? Я не сыщик и не твой ассистент. Возьми камеру, я тебе её одолжу на вечер. Настройки простые. Джон, я уверена, с горем пополам сделает кадр. Зачем тащить в ночь человека с похмелья? В голосе Шерлока послышалось лёгкое, едва уловимое раздражение, как будто ему приходится объяснять очевидное. — Потому что нужны не просто кадры, а конкретные, качественные, с правильным фокусом и выдержкой в условиях слабого освещения. Улица тёмная, освещение контрастное. Джон, в его нынешнем состоянии и с его врождённой неловкостью в обращении с техникой, с большой вероятностью либо всё смажет, либо уронит камеру, либо включит вспышку и сразу нас выдаст. Ты же, судя по твоим прошлым работам, которые я, разумеется, изучил, умеешь снимать быстро и незаметно. Это навык. Мне нужен навык, а не аппарат. — А Джон зачем? — не сдавалась Вера, уже натягивая тёмный свитер. — Чтобы ему стало ещё хуже? — Джон, — ответил Шерлок с оттенком привычной сухости, — выполняет роль «нормального человека». В случае необходимости подойти, заговорить, отвлечь, изобразить потерянного туриста или пьяного приятеля. Его вид, особенно сегодня, вызывает не подозрение, а скорее жалость и желание поскорее отвязаться, что полезно. К тому же, он врач. Его присутствие, даже пассивное, добавляет легитимности нашей группе в случае вопросов. «Мы с коллегой-доктором». Это звучит солиднее, чем «я со своей тенью». Теперь хватит вопросов. Пять минут. Он положил трубку. Вера замерла на секунду, глядя на Хепбёрн, которая теперь беззвучно и яростно жестикулировала на экране. «Эта неделя даже закончиться не может спокойно», — пронеслось в голове. Голова, к вечеру наконец-то прояснившаяся до состояния «терпимо», снова заныла от предчувствия и адреналина, который уже начал потихоньку подкачиваться в кровь. Она надела тёмные джинсы, взяла камеру, на автомате проверила заряд аккумулятора и наличие свободной памяти на карте. До чего неудачный вечер для концентрации на какой-либо осмысленной задаче. На улице оба мужчины уже её ждали. Джон, прислонившись к стене дома, был воплощением страдания, доведённого до гротеска. Он был бледен, в холодном свете газового рожка его лицо казалось восковым, он смотрел на Веру глазами мученика, которого только что вытащили из теплой могилы. — Он заставил меня выпить ещё какой-то свой отвар, — хрипло произнёс Джон, едва она подошла. Голос его был полон глубочайшей обиды. — Пахло, клянусь, мокрым асфальтом, корнем валерианы и чистым отчаянием. Мне не лучше. Я теперь не просто похмельный, я похмельный и целебно-горький. — Звучит отвратительно, — вздохнула Вера, чувствуя, как при резком движении мир снова слегка пошатывается. — У меня до сих пор иногда земля уплывает из-под ног, если повернуться быстро. Шерлок, это вообще законно — вывозить в ночное поле людей в состоянии… медицинской недееспособности и эстетического упадка? — Вы оба дышите, сохраняете вертикальное положение и базовые двигательные функции, — отрезал Шерлок, укутавшись в свое черное пальто, а затем не оборачиваясь поманил их за собой к ожидающему «кэбу», мотор которого тихо постукивал в тишине улицы. — Ваши субъективные ощущения — помеха, которую следует игнорировать, как игнорируют шум дождя во время важного разговора. Садитесь. Время ограничено. В такси, пока они ехали в район дорогих, призрачно тихих галерей на улице Сент-Джеймс, где даже воздух казался дороже и разреженнее, Шерлок наконец ввёл их в курс дела. Его речь была быстрой, чёткой, выверенной и не терпящей перебиваний или уточнений, как лекция. — Клиент — страховая компания «Ллойд». Три дня назад из частной галереи «Уэстминстер Артс» была похищена акварель Альбрехта Дюрера, «Заяц», — начал он, глядя в тёмное окно, за которым проплывали освещённые витрины. — Не подлинник, разумеется — он покоится в Вене. Это одна из двенадцати существующих высокоточных копий, сделанных в XIX веке признанным мастером-копиистом. Страховая стоимость — полтора миллиона фунтов. Кража выполненна почти идеально: сигнализация отключена изнутри, камеры в нужный сектор были случайно, но очень вовремя развёрнуты, следов нет. Охрана чиста. Владелец галереи, мистер Эдгар Лоуренс, в отъезде. Под подозрением — куратор галереи, Генри Мердок. Умный, амбициозный, с игрой в большие долги на скачках. Мотивация есть. Прямых доказательств — ноль. Джон, прислонившись головой к прохладному стеклу такси, простонал так, что таксист впереди настороженно косился в зеркало: — И что, мы сейчас поедем к нему домой и будем стучать в дверь с криком «верни зайца, паршивец»? Потому что я, честно говоря, не в форме для драматических разборок. — Не будь банален, Джон, — флегматично ответил Шерлок. — Вчера, анализируя привычки и связи Мердока, я пришёл к выводу: если он украл, то не для того, чтобы прятать под матрас. Он не страстный коллекционер, он прагматик с тонущим кошельком. Акварель такого уровня нельзя просто продать с чёрного хода за полцены. Но её можно использовать как неоспоримый, вещественный залог для получения крупного кредита в… своеобразных, не требующих лишних вопросов, кругах. У Мердока назначена встреча сегодня вечером. Если моя дедукция верна, он возьмёт работу с собой, чтобы продемонстрировать «товар» и подтвердить свою платежеспособность. Нам нужно зафиксировать этот момент. — И как мы узнаем, куда он поедет? — спросила Вера, уже чувствуя, как приступ авантюрного любопытства начинает перебивать похмельную вялость. Дело пахло настоящим детективом, а не просто ночной пробежкой. — Я проследил за его электронной почтой, — Шерлок произнёс это так же просто, как кто-то другой сказал бы «я посмотрел прогноз погоды». — Он получил подтверждение встречи в частном клубе «Палинур». Назван в честь кормчего Энея. Иронично, учитывая, что там направляют преимущественно финансовые потоки в мутные воды. Туда мы и направляемся. Твоя задача, Вера, проста технически, но важна — сделать несколько чётких, не смазанных кадров, на которых будет видно, как Мердок входит в клуб с плоским кейсом определённых, подходящих для картины размеров, а ещё лучше — как он открывает его внутри, демонстрируя содержимое. У клуба, к счастью для нас, большие витринные окна почти до пола, прикрытые лишь лёгким тюлем. — А если он этого не сделает? — спросил Джон, прикрыв глаза, будто пытаясь мысленно вернуться под свой плед. — Если кейс пустой или он вообще повезёт его в сейфовую ячейку, а не на встречу? — Тогда я ошибся в цепи умозаключений, — парировал Шерлок без тени сомнения. — Что маловероятно. А вы просто насладитесь ночной прогулкой по одному из самых дорогих районов Лондона, которая, уверен, пойдёт на пользу вашему болезненному состоянию. Свежий воздух и легкий стресс прекрасно очищают организм от остатков интоксикации. Они высадились на тёмной, почти безлюдной улице неподалёку от клуба «Палинур», который с виду напоминал всего лишь неприметную, но дорогую дверь чёрного дерева между барбершопом викторианской эстетики и маленькой, но пафосной галереей современного искусства. Ни вывески, лишь маленькая латунная табличка с названием. Шерлок указал на узкий, тёмный проход напротив, ведущий в крошечный внутренний дворик-колодец, откуда был идеальный, прикрытый тенью вид на вход. — Займите позицию там. Я буду ближе, в тени арки, на случай если он решит выйти через чёрный ход или встреча будет краткой. Джон, ты с Верой. Ваша совместная задача — не привлекать внимания и, по возможности, не терять сознание. Особенно ты, Джон. — Стараюсь изо всех оставшихся сил, — буркнул Джон, съёжившись от порыва холодного, колючего ветра, гулявшего между домами. — Меня начинает подташнивать, — призналась Вера, настраивая камеру, стараясь дрожащими от слабости и холода руками выставить выдержку и ISO для съёмки в условиях уличного полумрака. — Я вообще не ваша штатная напарница, стоило разбить камеру, чтобы остаться сегодня дома. — И повторю, — раздался из темноты рядом голос Шерлока, заставив обоих вздрогнуть. Он растворился в тени арки так естественно, будто был её частью, живой скульптурой. — Мне нужен оператор, а не аппарат. А Джону нужен свежий воздух больше, чем иллюзия восстановления в горизонтальном положении. Теперь тишина. Ожидание заняло сорок медленных, мучительных минут. Джон периодически тихо стонал и елозил по холодной стене, Вера пыталась дышать глубже, чтобы справиться с легкой дурнотой, накатывавшей от сочетания усталости, холода и нервного напряжения. Она наблюдала, как к двери клуба подъезжали машины, как выходили люди в безупречных костюмах и вечерних платьях, их смех казался приглушённым и далёким, словно из другого измерения. И вот к клубу подкатило чёрное такси, из которого вышел стройный, подтянутый мужчина в очках в тонкой металлической оправе, с элегантным, но неброским плоским кейсом из мягкой кожи в руке. Генри Мердок. — Это он, — прошептала Вера, поднимая камеру и прижимаясь визиром к глазу. Она сделала серию быстрых, почти беззвучных кадров: Мердок, оплачивающий такси, Мердок, оглядывающийся по сторонам перед тем как подойти к двери, Мердок, исчезающий внутри. Через большое окно, слегка размытое тюлем, ей удалось запечатлеть, как он, сидя за столиком с другим, грузным мужчиной в безупречно сидящем костюме, открывает кейс и отодвигает защитную ткань. На дисплее камеры, увеличив снимок, она с замиранием сердца различила знакомый, тщательно выписанный силуэт пугливого зайца на желтоватой бумаге старинного листа. — Получилось, — выдохнула она, обернувшись к Джону. — У него там картина. Я её видела. — Браво, — раздался рядом голос Шерлока, заставив её вздрогнуть во второй раз за вечер. Он возник из ниоткуда, как призрак. — Отличная работа. Теперь осталось самое простое — завершить сделку. Он не стал ждать, пока Мердок выйдет. Он просто решительно подошёл к двери клуба и постучал особым, отрывистым ритмом. Вышибала, крупный мужчина в смокинге, открыл, и через мгновение Шерлок уже был внутри, не дав тому опомниться. Вера и Джон, переглянувшись в немом вопросе «что теперь?», поспешили за ним. Внутри было полутемно, тепло, пахло дорогим выдержанным виски, сигарным дымом и старым, навощённым деревом. Приглушённая джазовая музыка текла из скрытых колонок. Мердок и его собеседник замерли, увидев высокую, пронзительную фигуру, подошедшую прямо к их столику, нарушая весь уклад этого закрытого мира. — Генри Мердок, — произнёс Шерлок ледяным, резонирующим тоном, который заглушил тихую музыку и заставил пару за соседним столиком обернуться. — Предлагаю вернуть собственность галереи «Уэстминстер Артс» добровольно и немедленно. Это сэкономит время вам, вашему… деловому партнёру, — он бросил быстрый, оценивающий взгляд на грузного мужчину, — и позволит избежать весьма неприятных подробностей о ваших накопившихся долгах перед мистером Крэбби здесь, а также о методах их обеспечения. Мужчина по фамилии Крэбби нахмурился, его толстые пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. — Кто вы такой? — прошипел Мердок, инстинктивно прикрывая кейс рукой, его лицо побелело. — Шерлок Холмс. Консультант. А это, — он кивнул в сторону Веры, которая невольно, но уже на автомате, подняла камеру, будто для следующего кадра, — независимый фотограф, только что запечатлевший момент предъявления краденого в качестве залога. И мой коллега, доктор Ватсон, который, признаюсь, сегодня не в лучшей форме, но при необходимости готов констатировать ваше нервное потрясение как медицинский факт для будущего протокола. Джон, стоя чуть поодаль в дверном проёме, слабо махнул рукой, всем своим видом — бледным, уставшим, но собранным — выражая надежду, что до констатаций и протоколов дело, пожалуйста, не дойдёт. — Вы ничего не докажете! Это… моя личная копия! Для коллекции! — выкрикнул Мердок, но голос его дрогнул, выдав панику. — Ваша личная копия, украденная из галереи с помощью отключения сигнализации по вашему личному коду в ночь с понедельника на вторник, — парировал Шерлок, не повышая тона. Это был блеф. Никаких должных доказательств у Шерлока не имелось. — Вы забыли стереть историю входов в систему управления зданием со своего служебного планшета. Непростительная небрежность. А специфический запах лавандового масла, которым вы, судя по всему, на всякий случай протирали раму, чтобы скрыть возможные отпечатки, до сих пор слабо различим на кожаном клапане этого кейса. Не говоря уже о том, что мистер Крэбби, — Шерлок снова взглянул на молчаливого толстяка, — судя по всему, человек дела, а не тонкой эстетики. Он вряд ли заинтересован в искусстве как таковом. Он заинтересован в обеспечении ссуд. Что, впрочем, теперь тоже будет для него проблематично, учитывая освещение ситуации. Дело было сделано. Комбинация угрозы вызова полиции, неопровержимых фото и леденящего спокойствия Шерлока сломила Мердока окончательно. Через десять минут вся компания вышла из клуба, Шерлок неся в руках тот самый кейс, как трофей. За ними, понурый и разбитый, брел куратор, а мистер Крэбби удалился в сторону с громким, негодующим фырканьем, явно расстроенный сорвавшейся сделкой. На обратном пути в такси воцарилась усталая, но странно насыщенная тишина, нарушаемая лишь равномерным стуком колёс по брусчатке и далёким гулом ночного города. — Я чувствую, будто меня протащили через мясорубку, вывернули наизнанку, а потом собрали обратно, но криво и с лишними деталями, — произнёс Джон, снова уткнувшись лбом в прохладное стекло, но теперь уже с оттенком облегчения в голосе. — У меня теперь двойное похмелье: от пива и от адреналина, — добавила Вера, бережно укладывая камеру в футляр. Она чувствовала странную пустоту и лёгкость одновременно. — Но, признаюсь… это было чертовски эффектно. Даже если я была всего лишь «оператором с навыком». Шерлок, глядя в ночное окно, где проплывали огни Лондона, позволил себе едва заметную, почти невидимую улыбку, тень которой скользнула по его губам. — Завтра утром мы вернём «Зайца» страховщикам. Его место в сейфе или на стене, а не в качестве разменной монеты в долговых играх. А сегодня, — он обернулся к ним, и в его глазах, отражавших уличные фонари, мелькнула та самая знакомая искра холодного, но живого интеллекта, — я настоятельно рекомендую вам обоим полноценный отдых. Без алкогольных, эмоциональных или детективных дополнений. Завтра, возможно, потребуются новые силы для более рутинных, но не менее важных дел. — Я работаю завтра, Шерлок, — сказала Вера, но уже без прежней раздражённости, скорее с усталой констатацией. — На нормальной работе. С восьми до пяти. И после сегодняшнего я определенно и официально отстраняю себя от твоей консультативной деятельности. По крайней мере, на неделю. Иначе Майкрофт, не дай бог, окажется прав в предположении, что ты найдешь мне «практическое применение». Джон и Вера многозначительно переглянулись в полутьме салона, и в их взгляде читалось странное братство по оружию, скреплённое общим страданием и только что пережитым абсурдом. Шерлок промолчал, но его молчание на этот раз было не колючим, а почти что одобрительным. За окном проплывали огни ночного Лондона, и каждый из них чувствовал, как тонкая, невидимая нить, связавшая их сегодняшней вылазкой, натянулась чуть туже, сплетаясь в причудливый, но прочный узор.