Глава 20

Этим же вечером в дверь постучали. — Вера, — голос Джона из-за двери. — Там к тебе пришли. Вернее, принесли. Спустишься или мне забрать? Она отложила телефон и села на кровати. — Кто? — Не знаю. Курьер какой-то. С букетом таким... — пауза, в которой угадывалась широкая улыбка, — с букетом, который едва в дверь проходит. И с некой коробочкой.  Надеюсь, не бомба.  Вера вскочила с кровати, быстро натянула джинсы, пригладила волосы рукой — движения автоматические, почти бессознательные — и вышла в коридор, на ходу застёгивая молнию. Курьер стоял в дверях: молодой парень в форменной куртке с логотипом дорогой службы доставки, почти полностью скрытый за букетом. Цветы были невероятные — сложная, явно продуманная композиция из экзотических растений, названий которых Вера не знала и, честно говоря, никогда особо не стремилась узнать, потому что они росли в других климатических зонах и стоили, наверное, как её месячная зарплата. Роскошные. Дорогие. От них пахло чем-то сладким и немного головокружительным — как от дорогого парфюмерного магазина, в который заходишь и сразу понимаешь: это не твой уровень, даже примерять не стоит. — Вера Мельникова? — Курьер улыбнулся профессиональной улыбкой. — Распишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь. Она расписалась, приняла букет — тяжёлый, едва не выронила, потому что не рассчитала вес, — и тут же получила в руки ещё и коробку: небольшую, тёмно-синюю, бархатистую на ощупь, как что-то, что не принято держать в прихожей, что требует особого обращения и трепета. — Это тоже вам. Всего доброго, хорошего вечера. Курьер ушёл, прикрыв за собой дверь. Вера осталась стоять в коридоре, чувствуя на себе два взгляда. Джон стоял у лестницы и сиял — именно сиял, как человек, которому досталась чужая хорошая новость, и он совершенно не против, а даже рад за того, кому повезло. Шерлок спускался из гостиной медленно, скрестив руки на груди, с таким лицом, будто наблюдал за не особенно интересным, но всё же требующим внимания химическим опытом, который вот-вот либо удастся, либо провалится с треском. — Ну надо же, — протянул Джон, разглядывая букет. — Твой ухажёр явно умеет производить впечатление. Это тебе не ромашки из супермаркета… — Ухажёр, — повторил Шерлок. Голос — сухой, ровный, как хорошо отшлифованный камень, без единой трещинки. — Белые орхидеи, стрелиции, антуриум. Флорист из Мэйфэра, судя по упаковке и ленте. — Он остановился на последней ступеньке, окинул букет оценивающим взглядом. — Впечатляет. Если, конечно, вас обоих впечатляет демонстративная щедрость человека, который не нашёл более тонкого способа выразить интерес, кроме как швыряться деньгами. Он развернулся и исчез в гостиной, даже не взглянув на коробку. Вера почувствовала укол. Острый, быстрый. Она хотела ответить — что дело не в деньгах, что Рой просто такой, что это его способ быть рядом на расстоянии, — но слова застряли где-то в горле, потому что он ушёл слишком быстро. Слишком резко. Будто боялся, что она скажет что-то, на что придётся отвечать. — Не обращай внимания, — тихо сказал Джон, подходя ближе и заглядывая в букет. — Сантименты ему чужды, а цветы он считает бессмысленной тратой ресурсов. Открывай давай, что там? Я уже весь извёлся от любопытства. — Он всегда так, — повторила Вера задумчиво, — или только когда хочет испортить момент? Джон помолчал секунду, обдумывая ответ. — Честно? Иногда сложно отличить одно от другого. — Он кивнул на коробку. — Открывай, не томи. Я всё ещё типичная подружка из ром-комов, к счастью или сожалению… Вера поставила букет на тумбочку — он занял почти всю поверхность, цветы свешивались через край, закрывая половину зеркала, — и открыла коробку. На тёмном бархате лежала подвеска — ключик в оправе из белого золота, на тонкой цепочке, почти невесомой на вид. По периметру шли изумруды: небольшие, глубокого зелёного цвета, такого, который не бывает случайным, который специально подбирают под цвет глаз или под настроение. В свете прихожей они переливались медленно и спокойно, как морская вода в тихую погоду, как что-то вечное и неизменное. — Вот это да, — выдохнул Джон. — Вера, это... это очень серьёзно. Это не просто «спасибо за компанию». Это уровень «я настроен решительно». — Я догадалась… Она вынула подвеску из коробки, повертела в пальцах, чувствуя прохладу металла и гладкость камней. — Там ещё конверт, — Джон кивнул на коробку, где под бархатом белел край бумаги. Вера достала его, вскрыла тонкий конверт. Внутри — листок плотной, дорогой бумаги, почерк размашистый, уверенный, почти без наклона, с красивыми завитками на заглавных буквах: «Надеюсь, это ключ к твоей душе. Скучаю. Рой». Она перечитала. Потом ещё раз. И ещё. — Ключ к душе, — сказал Джон задумчиво, заглядывая через плечо. — Это... поэтично. И немного... — Безумно? — подсказала Вера, не отрывая взгляда от букв. — Я хотел сказать «ответственно». Но «безумно» тоже подходит, наверное, — Он улыбнулся, но в улыбке было что-то настороженное. — Вы ещё даже не встречаетесь официально, по-настоящему. Что дальше — подарит квартиру? Остров в океане? — Джон. — Молчу, молчу. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Подвеска шикарная. Правда. Очень красивая. Наденешь? — Потом. Когда одна буду. Когда никто не будет смотреть и комментировать! — Она бросила острый взгляд в его сторону.  — Понял, — Джон кивнул — без иронии, просто кивнул, принимая её право на личное. — Я на кухне, если что. Чай поставлю, будешь? — Буду. Спасибо. Он ушёл. Вера отнесла букет в комнату, поставила в вазу — та оказалась катастрофически маловата, но ничего подходящего не нашлось, и цветы торчали из неё немного неловко, почти жалко на фоне своей же роскоши. Потом села на кровать, открыла коробку снова и долго смотрела на изумруды. Они переливались в свете лампы, посылали зелёные зайчики по стенам. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Голос Кейт. Снова. Как заезженная пластинка. Вера тряхнула головой, отгоняя наваждение. Надела подвеску, застегнула цепочку — пальцы чуть дрогнули на замке, но справились. Ключик лёг на ключицы, прохладный и тяжёлый. Она физически ощутила его вес. Странно, такая маленькая вещь, а давит. — Не загоняйся, — сказала она тихо своему отражению в тёмном стекле. — Для него это не деньги. Это просто... способ быть рядом. Изумруды поймали свет и на секунду вспыхнули — зелёным, глубоким, спокойным. Она сняла подвеску.  ___________ Вторник встретил Веру приливом сил, какого она не чувствовала уже давно — может, с самой болезни, а может, и дольше. Оделась явно тщательнее, чем в прошлые дни, — не очередные домашние шорты и растянутая футболка с кардиганом, а нормальные джинсы и блузка, даже чуть-чуть подкрасила ресницы и тронула губы бальзамом. Вечером она встретилась с Молли. Они прошлись по магазинам в поисках платья для свадьбы Кейт, поболтали о жизни, и Вера в двух словах пересказала подруге последние новости. Молли, как обычно, интересовалась, как там Шерлок, и Вера впервые поймала себя на том, что ей неловко отвечать. Раньше было легко — «всё отлично, умничает, как обычно», — а теперь слова застревали где-то в горле, и приходилось их оттуда выталкивать почти физическим усилием. — Нормально, — выдавила она, разглядывая красное шёлковое платье на вешалке. — Работает, как всегда. Молли подняла на неё глаза — спокойные, внимательные, — но ничего не сказала. Только улыбнулась уголками губ и вернулась к выбору. Платье нашли быстро — красное, шёлковое, сидевшее как влитое. Молли выбрала себе чёрное бархатное на Рождество. Разошлись довольные, договорились созвониться на неделе. _________ Когда Вера вернулась на Бейкер-стрит, Лондон уже почти угомонился, и только редкие машины шуршали по мокрому асфальту за окнами. Она снимала грязные от слякоти ботинки и слышала голос Шерлока, доносящийся из открытой гостиной на втором этаже — быстрый, увлечённый, разматывающий нить рассуждений с той характерной скоростью, которая означала: он нашёл что-то интересное, или, напротив, убедился, что интересного нет ничего, и теперь разносит это в пух и прах. Вера замерла на ступеньке. Она не собиралась подслушивать — просто не хотела вторгаться в этот самый момент.  — ...и главное — запах, Джон, запах! Старые иконы всегда пахнут ладаном — веками, понимаешь, веками их окуривали в церквях, это въедается в дерево намертво, на молекулярном уровне. А те пахли свежим деревом и лаком. Хорошим лаком, дорогим, но лаком. Им от силы три года, максимум пять. Это новодел, который выдают за антиквариат семнадцатого века, и накладные при этом совершенно безупречные. Таможня пропустила без единого вопроса — либо некомпетентность, либо подкуп. — Подожди, — голос Джона звучал устало, но терпеливо. — Если накладные в порядке — как ты докажешь подделку? — Экспертиза уже проведена. — Шерлок явно расхаживал по комнате. — Дендрохронологический анализ показал: дерево датируется тысяча девятьсот восемьдесят шестым годом. Дело закрыто, даже не начавшись. Я раскрыл его за три часа. Полчаса из которых утром ушли на осмотр, ещё два часа убил, дожидаясь результатов экспертизы. Мыльный пузырь, а не дело. Ужас какой-то. — Ну, мошенничество на антикварном рынке с многомиллионным оборотом — не так уж тривиально. — Тривиально именно потому, что предсказуемо. — В голосе Шерлока послышалась знакомая тоска — голод по настоящему вызову. — Схема стара как мир. Никакой изобретательности, никакого риска. Никакого вызова. Когда уже случится что-нибудь, что заставит мозги работать по-настоящему, а не вполсилы? — Шерлок, — Джон вздохнул. — Люди к Рождеству готовятся. Город замедляется. Преступники тоже иногда берут выходные. Сходи купи подарки. Выпей глинтвейна на ярмарке. Побудь человеком хотя бы две недели. — Подарки? — Шерлок произнёс это так, будто Джон предложил ему съесть что-то несъедобное. — Ты серьёзно? Бродить по торговым центрам среди людей, которые покупают друг другу вещи, никому не нужные, потому что так принято? Джон, мой мозг сейчас буквально замирает от безделья. Мне нужны загадки — настоящие, сложные, многослойные. — Загадки, — голос Джона стал тяжелее. — Хочешь поговорить о загадках? Вспомни Мориарти. Заложники по всему городу со взрывчатками, бассейн этот чёртов — вот тебе были загадки. Такие, что не знаешь, не только с какого конца браться, но и выберешься ли вообще. Весело было? Шерлок не ответил сразу. Тишина повисла в гостиной такая плотная, что Вера услышала, как за окнами проехала машина — далеко, через два квартала. — Я тогда думал — всё, — продолжал Джон тише, но ровно, без надрыва, как говорят о том, что уже пережито, но не отпустило до конца. — Стоял там и думал: вот и всё, Джон. Крышка. И знаешь, что самое странное и ужасное? Я не жалел, что ввязался. Ни секунды. Но это ненормально... — Он остановился. — Суть в том, что когда скучно — я иногда думаю: может, оно и к лучшему? Потому что когда не скучно — цена слишком высокая. За эти загадки. В этот момент Вера шагнула в гостиную. Она не рассчитала — хотела войти тихо, сделать вид, что только подошла, но нога словно сама собой ступила громче, чем надо, и оба обернулись на звук. — Кто же такой этот ваш Мориарти? — спросила она, останавливаясь в дверях. Это имя уже мелькало в разговорах, и оно всегда цепляло что-то в воздухе, изменяя его плотность, делая более густым и звенящим. А теперь она стояла под двумя взглядами и понимала: вот теперь она ворвалась в то, во что врываться, кажется, не стоило. Повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита, как будто само это имя имело вес, который нельзя игнорировать. — Не важно, — сказал наконец Шерлок. Голос его стал другим — тихим, жёстким, без обычной небрежности. — Не важно, что было. Важно, что это ещё будет. — Что будет? — Вера не отступила. — Что именно будет? Он посмотрел на неё — долгим взглядом, в котором было что-то такое, от чего у неё похолодело где-то под рёбрами. Не страх, не угроза — что-то хуже. Уверенность. Абсолютная, неколебимая уверенность в том, что он знает, о чём говорит. — Мориарти — это человек, который однажды пытался меня уничтожить, — сказал Шерлок просто, как говорят о вещах, которые уже решены, которые не требуют доказательств. — И такие люди, как он, не исчезают — они ждут. Это вопрос времени, и только времени. Он вернётся, потому что не может иначе. Потому что его игра не закончена. Потому что он — это я, только без тормозов. — А ты и рад, — тихо сказал Джон. Не вопрос — утверждение. Пауза. — Нет, — ответил Шерлок. И встал. Он прошёл мимо Веры, даже не взглянув на неё. Только половицы скрипнули под его шагами, и через секунду хлопнула дверь в его спальню. Вера перевела взгляд на Джона. Тот сидел, потирая лицо ладонями, с видом человека, который устал от этого разговора задолго до того, как он начался, и теперь просто ждёт, когда он закончится. — Я так и не услышала ответа, — сказала она тихо, присаживаясь на подлокотник кресла. — Кто такой Мориарти? — Не бери в голову, — сказал он наконец, опуская руки. — Правда, Вера. Не надо. Было дело — страшное, и точку так и не поставили до сих пор. Стоит жирная запятая, и это хуже, чем точка, потому что с точкой хотя бы знаешь, что всё кончено. Можно жить дальше. А с запятой — ждёшь. Постоянно ждёшь. — Он поднялся, потянулся, хрустнув спиной. — Ладно. Я наверх, спать. Завтра рано вставать. Он вышел, оставив Веру одну в гостиной. Она сидела неподвижно, глядя на пустой дверной проём, за которым стихли шаги. Потом перевела взгляд на диван, где ещё лежали разбросанные бумаги — отчёты, распечатки, результаты экспертиз, которые уже ничего не значили, потому что дело было скучным и закрытым. Мориарти. Имя звенело в голове — тихо, настойчиво, как далёкий колокол. Она пошла на кухню — поставила чайник, нарезала хлеб, бросила пасту в кипяток, начала готовить соус. Движения успокаивали: нарезать, обжарить, помешивать — это было понятно и конкретно, в отличие от всего остального, что творилось в голове. Но мысли всё равно возвращались к одному: к тому, как изменился голос Шерлока, когда он произнёс это имя. К тому, что написалось на лице Джона — не страх, нет, что-то глубже и старше страха, что-то, чему нет названия. «Мориарти — это человек, который однажды пытался меня уничтожить». Вера замерла с ложкой в руке. Паста сварилась. Вера сняла кастрюлю с огня, откинула на дуршлаг, но есть расхотелось совершенно. В коридоре было тихо. В гостиной — тоже.  Она всё ещё стояла у плиты, глядя на уже остывающую пасту, и не могла избавиться от ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Она обернулась — резко, почти испуганно. Никого. Только тёмный коридор, только отблески уличных фонарей на стенах, только скрип половицы — то ли от сквозняка, то ли от того, что дом старый и дышит по-своему. Никого. Но ощущение не прошло. Оно осталось висеть где-то за спиной — лёгкое, почти невесомое, как дыхание, которого не должно быть.