Глава 19

Три дня — с тех пор, как Вера очнулась в своей постели и увидела рядом спящего Шерлока. Три дня — с того утра, когда она проснулась одна, а он уже ушёл, оставив только пустую чашку на тумбочке и запах своего одеколона на подушке. Три дня они старательно делали вид, что ничего не произошло, — и с таким же старанием избегали друг друга. Это было неловко до физической боли. До того, как сводило челюсть при случайной встрече в коридоре. До того, как Вера взяла за правило проверять гостиную прежде, чем войти, — прислушиваясь, есть ли там движение, голос, хоть какой-нибудь звук, дающий право отступить и пойти другим путём. Джон метался между ними, как уставший дипломат в зоне активных боевых действий. Пробовал шутить. Пробовал разряжать обстановку. И каждый раз натыкался на ледяную вежливость с одной стороны и нарочитую беззаботность с другой — и отступал с видом человека, который понимает: риторические вопросы здесь бессильны. Воскресенье началось с того, что реальность впервые за несколько дней не норовила уплыть в сторону, стоило только приподняться. Вера осторожно оперлась на локти, замерла — ждала привычного головокружения. Ничего. Только лёгкая мышечная слабость, какая остаётся после долгого лежания, и странное ощущение пустоты в груди: будто болезнь, уходя, выскребла оттуда всё лишнее и оставила одну тонкую звенящую оболочку, готовую резонировать на каждый звук. Она села. Свесила ноги с кровати. Поёжилась от утреннего холода и потянула со спинки стула шерстяной кардиган — бежевый, с оторванной пуговицей, который давно следовало выкинуть, но рука не поднималась. Слишком много одиноких лондонских вечеров было с ним связано. Слишком привычным был его вес на плечах в минуты слабости. В зеркале напротив отразилась бледная девушка с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами. Вера скорчила ей рожу. Та ответила тем же. Когда она вышла в коридор, первым её встретил Джон. Он вынырнул из гостиной с чашкой в одной руке и тонометром в другой — с таким видом, будто специально поджидал за углом, что, впрочем, было вполне вероятно. — А, спящая красавица проснулась! — расплылся он в улыбке, которая у него всегда появлялась, когда можно было применить медицинские навыки к живому человеку, а не к статистике в отчётах. — Садись давай, давление померим. И температуру. Как ночь? Без кошмаров? Без лишних пробуждений? Вера послушно прошла на кухню и опустилась на стул. Подставила руку под манжету тонометра — привычным жестом человека, которого измеряли уже несколько дней подряд, почти рефлекторно, как кошка подставляет голову под поглаживание. — Спалось отлично. Ни разу не проснулась, представляешь? Провалилась в сон и вынырнула только утром. Ни сновидений, ничего. Чистый лист. — Это хорошо, — Джон нахмурился, вглядываясь в цифры на экране, потом довольно кивнул. — Давление в норме. Пульс — тоже. Семимильными шагами идёшь на поправку. Пик был в четверг, судя по всему, ожидать ухудшений не стоит. Организм справился, молодец. Вера кивнула и уставилась в стол. Сознание услужливо подбросило то, что она старательно пыталась не думать: вечер среды, темнота за окном, жар, который плавил мысли в нечто бесформенное и тягучее, как расплавленное стекло. Близкое присутствие Шерлока; его голос, который будто звучал не так, как обычно. Мягче. Тише. Ближе. Она несла какую-то чушь. Это она помнила точно — смутно, фрагментами, но помнила. Просила остаться. И он остался. В голове до сих пор не укладывалось. Шерлок Холмс, который сбегал от любых проявлений чувств быстрее, чем другие от пожара, — просидел с ней всю ночь. Вера резко дёрнулась, и Джон тут же вскинул голову: — Тихо! Градусник разобьёшь, он у меня один, между прочим. — Прости. Задумалась. — Вижу, что задумалась, — забрал он термометр, посмотрел на цифры и удовлетворённо хмыкнул. — Тридцать шесть и восемь. Замечательно. Можешь считать себя официально выздоравливающей. В коридоре послышались шаги. Вера не подняла взгляда — но что-то в воздухе изменилось, как меняется давление перед грозой, когда воздух становится плотным и звонким, и она поняла раньше, чем он появился в дверях. Шерлок стоял, опираясь плечом о дверной косяк, в одной рубашке с закатанными рукавами, с волосами, которые явно не знали расчёски с раннего утра и торчали в разные стороны с художественным беспорядком, который на ком-то другом смотрелся бы небрежно, а на нём — как часть общей картины, продуманная до последней детали. Взгляд скользнул по кухне — по Джону с термометром, по чашке на столе, по Вере — и задержался на секунду дольше, чем требовала простая констатация факта «она жива и сидит на стуле, пьёт чай, дышит ровно». Потом ушёл к окну в гостиной. — Температура? — спросил он у Джона. Голос ровный, сухой, как песок. — Тридцать шесть и восемь, — Джон убрал термометр в футляр с видом человека, завершающего важный этап работы. — Практически здорова. Ещё пару дней антибиотиков — и как новенькая. Можешь даже не прятаться от неё по углам, она не заразна. — Новенькая, — повторил Шерлок с интонацией, которую Вера не сразу смогла опознать. Не насмешка. Что-то другое, более сложное, что он немедленно спрятал за следующей фразой, брошенной небрежно, будто между прочим: — Звучит угрожающе. Особенно для окружающих. — Шерлок, — предупреждающе сказал Джон тоном, каким говорят с детьми, которые вот-вот ляпнут что-то непоправимое за праздничным столом. — Что? — Шерлок наконец вошёл в кухню, взял с плиты чайник, налил себе кипятку в кружку, даже не глядя на Веру. — Люди в состоянии «новенький» склонны к необдуманным поступкам. Эйфория после болезни. Ослабленный самоконтроль. Гормональные качели. Статистически подтверждённый феномен. Я просто констатирую факт, безоценочно. Вера почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и раздражённое — хорошее, здоровое раздражение, которое окончательно убедило её, что она действительно выздоравливает, потому что ещё пару дней назад у неё не было бы сил даже на злость. — Спасибо за анализ, доктор Холмс, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал совершенно ровно, без единой трещинки. — Непременно учту и буду осторожна с необдуманными поступками. Шерлок дёрнул уголком рта — то ли усмешка, то ли что-то, что он не успел убрать достаточно быстро, какая-то неуловимая тень, — и исчез так же внезапно, как появился. Только половицы скрипнули в коридоре, и через секунду хлопнула дверь в его спальню. Джон вздохнул, убирая тонометр в аптечку, и покачал головой с выражением много повидавшего человека. — Ты не обращай внимания. Он последние дни сам не свой. — А когда он свой? — Вера попыталась улыбнуться, но вышло немного криво, уголки губ дрогнули и не сложились в нужную линию. — Ну... — Джон замялся, почесал затылок. — По-разному бывает, знаешь же. — Он явно не нашёл, как объяснить то, что и сам не до конца понимал, и предпочёл сменить тему, потому что обсуждать Шерлока у него за спиной было неловко. — Короче: таблетки не пропускай, главное. И позавтракать надо плотно — предыдущие дни явно недобор по калориям, организм истощён, ему строить новые клетки не из чего. Тосты будешь? Я могу ещё глазунью сделать, как ты любишь — чтобы желток жидкий оставался. — Буду. Завтракали всё же втроём. Шерлок вернулся через десять минут — просто появился снова, сел напротив с газетой и сделал вид, что финансовая колонка поглощает его целиком и полностью, до последней буквы. Но Вера чувствовала его взгляд — короткий, колючий, изучающий, как рентген, — каждый раз, когда опускала глаза в телефон или отводила их в сторону. Как будто он ждал чего-то. Какого-то слова, жеста, подтверждения теории, которую уже выстроил у себя в голове и теперь проверял на практике. Она демонстративно пила чай, ела тосты, макала их в желток и делала вид, что его не существует в природе. Что за газетой сидит пустота. Что колючие взгляды ей только кажутся. Напряжение висело в воздухе такое густое, что его можно было резать ножом и намазывать на тосты вместо масла. Джон несколько раз открывал рот — и закрывал, не найдя слов, которые бы не сделали хуже, не нарушили бы этот хрупкий нейтралитет. В итоге он заговорил о нейтральном: о погоде, о том, что снова обещали снег на неделе, потом о планах на день, затем снова о погоде — уже более подробно, с синоптическими картами на пальцах. Вера дочитала очередное рабочее сообщение — совершенно ненужное, из серии «всем спасибо, все свободны», которое она открыла только ради того, чтобы смотреть в экран, а не в пространство перед собой, — и отложила телефон. Тост был съеден. Чай допит. Поводов сидеть за столом не осталось, если не считать упрямого желания доказать, что она не сбегает. Она поднялась, отнесла чашку в раковину, сполоснула и обернулась. — Джон, спасибо за завтрак. Ты — чудо! — Это, кстати, Шерлок купил хлеб сегодня с утра, — сообщил Джон с видом человека, который говорит это совершенно нейтрально и ни на что не намекает, но при этом намекает так явно, что намёк можно пощупать руками. — Специально сходил, пока мы спали. Свежий, из пекарни за углом. Всё страньше и страньше… Газета за столом слегка шевельнулась, но не опустилась. Вера посмотрела на неё долгую секунду — на этот бумажный щит, за которым прятался человек. — Ого! Это подвиг, достойный записи в Книгу рекордов Гиннесса. Спасибо за хлеб, Шерлок, — сказала она в сторону финансовой колонки, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. — Хлеб — это хлеб, — донеслось из-за газеты. Голос звучал глухо, но отчётливо. — Я хожу в магазин, Вера. Не начинай читать нотации, что я бытовой инвалид. — Ты ходишь в магазин так редко, что я зачту это как ранний рождественский подарок, — не удержалась Вера. — Или даже как новогоднее чудо. Газета опустилась ровно настолько, чтобы над краем показались глаза. Светлые. Внимательные. Смотрящие на неё так, как смотрят на задачу, которая не поддаётся решению привычными методами, — с любопытством, смешанным с лёгким раздражением. — Твоя ирония восстанавливается быстрее, чем иммунитет, — заметил он. — Это обнадёживает. Джон издал звук, который мог быть кашлем, а мог — попыткой не засмеяться. Газета снова поднялась, отгораживая Шерлока от мира. Вера постояла ещё секунду, потом развернулась и пошла в коридор. Уже у двери, когда она взялась за ручку, она услышала, как Шерлок произнёс — негромко, почти себе под нос, но ровно настолько громко, чтобы она могла услышать: — Кардиган застегни. Сквозняк из окна в коридоре. Она остановилась. Посмотрела вниз — на бежевый кардиган с оторванной пуговицей, который, конечно же, был распахнут, потому что застёгивать его было не на что. — У него нет пуговицы, Шерлок, — сказала она, не оборачиваясь. — Знаю, — сказал Шерлок. — Я видел. — Тогда зачем, чёрт возьми, ты даёшь такой комментарий? Ответа не последовало. Вера подождала три секунды — она их считала, одну за другой, — и ушла к себе. _______________ В обед она достала из ящика стола конверт. Двадцать три страницы. Рой прислал контракт вчера вечером в электронном виде, но Вера распечатала — она всегда так делала, потому что бумага давала ощущение, что документ существует по-настоящему, физически, а не висит где-то в облаке, готовый исчезнуть при первом сбое сети или случайном нажатии кнопки «удалить». Юридический английский. Мелкий шрифт. Тот вид текста, от которого у неподготовленного человека начинает болеть голова уже на третьей странице, а к седьмой появляется желание сжечь всё к чёрту и уйти в монастырь. Но Вера готовилась — прогуглила половину терминов, посоветовалась с Кейт, которая когда-то судилась за наследство и набралась опыта в разной юридической терминологии, перечитала дважды, трижды, отложила и перечитала снова. В целом всё казалось чистым. Даже скучным, если честно. Она пролистала разделы, помеченные жёлтым маркером. Обязательства сторон. Сроки. Оплата. Права на фотографии. Конфиденциальность. Форс-мажор. Стандартно. Никаких сюрпризов, никаких мелких звёздочек со сносками, которые меняют смысл всего вышесказанного, превращая рай в ад. Рой не пытался её надуть. Рой был щедр — даже щедрее, чем требовалось. Рой давал ей работу мечты и не просил ничего взамен, кроме времени и таланта. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — прошелестел в голове голос Кейт, въедливый и скептический, как всегда. Вера тряхнула головой, отгоняя его. Кейт перестраховывается. Кейт видела слишком много плохих историй — и теперь видит подвох там, где его нет, потому что привыкла ждать удара. Кейт не знает Роя — как он смотрит, как говорит, как умеет слушать, как наклоняет голову, когда ему что-то интересно. Вера взяла ручку. Замерла над последней страницей — дата, пустая строка для подписи, ровный белый прямоугольник, который ждал её росчерка, как холст ждёт кисти художника. — Если ты сейчас не подпишешь, ты дура, — сказала она себе вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, но убедительно. — Самая настоящая дура. И подписала. Отсканировала. Отправила. Убрала оригинал в папку. Закрыла папку. Всё. Контракт подписан. Она официально работает на Роя Тимаерса. Или с Роем Тимаерсом — она так и не разобралась с формулировкой, но теперь это уже не имело значения. Мост перейдён. Можно было выдохнуть. Она выдохнула. Потом ещё раз — медленнее, глубже, чтобы успокоить сердце, которое почему-то колотилось, хотя причин для волнения не было. В дверь постучали. Коротко, уверенно, два раза — так стучал только Джон, человек, который никогда не скрёбся и не мялся на пороге, а сразу обозначал своё присутствие чётко и ясно. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в щёлке появилась его голова — взъерошенная, с неизменным выражением доброжелательного любопытства на лице. Взгляд быстро прошёлся по комнате — по ней, по стопке бумаг на столе, по закрытой папке — и Джон удовлетворённо кивнул, как врач, который видит именно то, что хотел увидеть: пациент в порядке, занимается делами, не лежит пластом. — Работаешь. Хорошо. — Он облокотился о косяк, скрестил руки на груди. — Шерлок там опять скучает. Сидит в гостиной, смотрит в стену и молчит. Того и гляди начнёт в стены стрелять от безделья. Мне кажется, я слышу, как его мозги скрипят от отсутствия нагрузки. — Надеюсь, обойдёмся без этого, — улыбнулась Вера, откидываясь на спинку стула. — Найди ему дело поинтереснее. Подбрось газету с криминальной хроникой. Расскажи, что у соседей кто-то украл велосипед. — Легко сказать, — Джон вошёл полностью, прикрыл за собой дверь и остановился посреди комнаты с видом человека, который пришёл не только за этим, но и за чем-то более важным, что словами формулировать сложно. — Такое ощущение, что весь преступный мир ушёл на больничный вместе с тобой. Солидарность, что ли, у них? Решили отдохнуть, пока Вера Мельникова выздоравливает? — Приятно знать, что я такое влияние имею на криминальные структуры Лондона. Может, мне стоит почаще болеть? Для общественной пользы. — Угу. — Джон помолчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом, без перехода, как в омут с головой. — Вера, я хотел спросить. Как ты вообще? Не физически — физически я и так вижу. А... ну, ты поняла. Вера опустила взгляд на папку с контрактом. Провела пальцем по корешку. — Всё нормально, Джон. Правда. — Ты выглядишь нормально, — согласился он осторожно, будто ступал по тонкому льду. — Но последние дни... — Он замялся, явно подбирая слова, которые не прозвучали бы как допрос с пристрастием, но при этом донесли бы суть. — Между тобой и Шерлоком что-то не так. Я не слепой. Вы друг на друга почти не смотрите. Почти не разговариваете. Я не понимаю, что случилось в моё отсутствие, но это висит в воздухе, и от этого немного неуютно всем троим. Даже миссис Хадсон вчера спросила, не поссорились ли вы. — Это сложно объяснить, — тихо сказала Вера. — Правда, сложно. Я бы сама хотела понять, что происходит, но пока не получается. — Тогда не объясняй, — поднял Джон руки — примирительный жест, который она уже хорошо знала за эти месяцы. — Я не лезу. Не буду. Это не моё дело, в конце концов. Просто... если что — я рядом. И если он тебя чем-то обидел — скажи прямо. Иногда он даже прислушивается. Особенно если я стою достаточно близко и выгляжу достаточно серьёзно. — Он меня не обижал, — покачала головой Вера, и это было чистой правдой. — Честно. Ни словом, ни делом. Это я... в общем, не бери в голову. Всё пройдёт. Немного времени — и вернётся на круги своя, обещаю. Джон посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было написано примерно следующее: «Я тебе не верю ни на грамм, но спорить не стану». — Ладно, — сказал он наконец, разворачиваясь к двери. — Тогда пойду. Зови, если что. Кстати, я в магазин собираюсь через час — что-нибудь нужно? Вера подняла взгляд, и на лице её появилось выражение нашкодившего ребёнка, который знает, что просьба незаконна, но очень надеется на снисхождение. — Чипсов. Умираю как хочу. Масляных, жирнющих, с паприкой. Чтобы пальцы потом оранжевые были. Джон поморщился с видом человека, которому только что предложили что-то противозаконное, аморальное и вредное для здоровья одновременно. — Вера. — Пожалуйста. — Ты только что переболела гриппом, если ты забыла. Тебе стоило бы питаться правильно, чтобы организм быстрее восстановился. — Именно потому что я переболела гриппом я прошу чипсов, — сложила она руки в умоляющем жесте, как ребёнок, выпрашивающий игрушку. — Организм требует компенсации за все страдания. Это психосоматика, Джон. Если я не получу чипсы, у меня может случиться рецидив от разочарования. — Это не медицинский термин, — отрезал он, но в голосе уже появились нотки сомнения. — Джон, — посмотрела она на него глазами, полными надежды. — Чипсы. Одна пачка. Маленькая. Самая маленькая, какая бывает. Он помолчал секунду, борясь с собой, с врачебной этикой и с чувством жалости, потом сдался со вздохом, который означал капитуляцию при сохранении достоинства. — Куплю. Но только потому что ты ещё слабая, и я не хочу спорить со слабыми людьми, это неэтично. — Он двинулся к двери, потом обернулся уже на пороге. — Что-нибудь ещё? Только сразу предупреждаю: если скажешь «сигареты» — разворачиваюсь и ухожу, и чипсов тоже не будет. Вера открыла рот. — ...Нет, — слишком поспешно сказала она. — Вера. — Я просто подумала... — Ты подумала «хочу курить», и я это прочитал по твоему лицу раньше, чем ты успела это сказать вслух, — скрестил Джон руки на груди, принимая судейскую позу. — Запрещаю. Категорически. Прости, но нет. Не раздражай горло, не трави лёгкие. Хотя бы неделю потерпи. — Хорошо, пап, — смиренно сказала Вера. Джон хмыкнул — коротко, со смесью раздражения и удовольствия, которая появлялась у него всякий раз, когда она в шутку называла его папой, — и вышел, аккуратно прикрыв дверь, чтобы не хлопать и не тревожить больную. Вера осталась одна. Папка с контрактом лежала на столе. За окном шёл дождь — мелкий, противный, тот самый, что пробирает до костей, даже если сидишь дома. В коридоре скрипнула половица — Джон уходил за чипсами и, вероятно, за чем-то полезным, что он купит вместе с чипсами и положит рядом с видом «это тоже возьми, просто так, на всякий случай». Она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Немного времени — и всё вернётся на круги своя. Она сказала это Джону так уверенно, что почти сама поверила. ______________ Понедельник начался с того, что Вера почти не выходила из комнаты — читала, смотрела что-то в ноутбуке, дважды засыпала прямо с книгой на груди и просыпалась с затёкшей шеей и смутным ощущением, что пропустила что-то важное. Ничего важного не происходило. Шёл мокрый снег вперемешку с дождём. Джон уходил и возвращался, гремел посудой на кухне, разговаривал по телефону. Шерлок делал что-то в гостиной — судя по звукам, попеременно думал и раздражался, потому что думать без дела было не о чем. Вера пошла за чаем ближе к обеду, когда голод и жажда пересилили желание прятаться. Шерлок стоял у плиты и доваривал кофе — спиной к двери, в домашней рубашке, с видом человека, который занят важной мыслью и не рад прерываться на всякие мелочи вроде еды и питья. Она остановилась в дверях. Он не обернулся, но плечи чуть напряглись — значит, услышал, значит, знает, что она здесь, значит, этот момент всё равно наступит, как бы они оба ни оттягивали. Повисла пауза. Не та пауза, которая бывает между людьми, которым незачем говорить, — а та, которая бывает между людьми, которым есть что сказать и которые оба молчат, потому что не знают, с чего начать, или знают, но не хотят, потому что слова будут неудобными. — Кофе? — спросил он наконец. Не оборачиваясь. Голос ровный, почти безразличный. — Чай. Я сама. — Как хочешь. Он снял турку с огня, налил в чашку, взял её и вышел — мимо неё, не задев, не взглянув, аккуратно, стараясь выглядеть непринуждённо и естественно. Вера осталась у плиты. Чайник закипел. Она бросила мяту в кружку, залила заваркой и не могла избавиться от мысли: что происходит? Почему всё стало сложно? Она знала почему. Конечно, знала. Просто не хотела формулировать, потому что формулировка делала это настоящим, материальным, а пока оно не сформулировано — можно притворяться, что ничего особенного не случилось. Что она просто болела и несла чушь. Что он просто сидел рядом, потому что так вышло, потому что деваться было некуда. Что она просто попросила его остаться, потому что было страшно и одиноко и температура под сорок, и всё это в целом ничего не значит. Что он не смотрел на неё иначе. Вера взяла кружку. Чай был слишком горячим, но она всё равно сделала глоток — обожглась, поморщилась, но почувствовала хоть что-то конкретное, что не требовало интерпретации и анализа. «Он это понимает. Я это понимаю. Мы оба взрослые люди». Дверь в гостиную она открыла резче, чем собиралась, — и прежде чем успела подумать, что делает, уже стояла на пороге, и нога сама собой топнула об пол с тем рефлекторным, почти детским жестом, который она терпеть не могла в себе, но который иногда случался помимо воли, когда терпение заканчивалось раньше, чем успевала включиться голова. — Шерлок! — Голос вышел громче, чем она планировала, почти крик. — Что происходит? Он уже сидел в кресле — нога на ногу, пальцы сложены домиком у подбородка, взгляд устремлён куда-то в среднюю точку пространства. Поза мыслителя. Поза человека, которого не следует беспокоить. Поза, которую он умел принимать с такой убедительной естественностью, что большинство людей разворачивались и уходили, понимая: сейчас не время. Вера не развернулась. Он медленно перевёл взгляд на неё — без спешки, без удивления, с тем выражением ленивого внимания, которое она давно научилась читать как маску, за которой может скрываться что угодно — от скуки до ярости. — Не понимаю, о чём ты, — ровно сказал он. Голос — гладкий, отполированный, без единой зацепки. — Правда? — Она вошла в комнату. — Ты не понимаешь, о чём я. Хорошо. Тогда объясни мне простыми словами, почему ты не разговариваешь со мной нормально? Что-то в его лице чуть дрогнуло — почти незаметно, на долю секунды, — и снова стало ровным, как гладь озера в безветренную погоду. — Ты болела, — сказал он, и в голосе появилась та особая интонация, которую она уже знала: чуть замедленная, чуть тщательная. Интонация человека, который выбирает слова с осторожностью, несвойственной ему в обычных обстоятельствах. — Я уважаю твоё личное пространство и не мешаюсь под ногами. Это называется такт. Некоторые люди ценят это качество. Ты сама сотню раз просила быть более… чутким? Вера уставилась на него. Потом засмеялась — коротко, без веселья, скорее как выдох. — Чёрта с два, — сказала она. — Ты никогда в жизни не уважал чужое пространство. Ни разу. Ни секунды. Ты врываешься в чужие мысли, в чужие квартиры, в чужие биографии, в чужие головы — и делаешь это с таким видом, будто тебе выдали на это пожизненную лицензию с правом передачи по наследству. А теперь ты бегаешь от меня, как ребёнок, которого поймали за чем-то постыдным, и не можешь связать в мою сторону больше трёх слов подряд. Это не уважение к пространству, Шерлок. Это что-то совсем другое. И мы оба это знаем. Он смотрел на неё. Долго. С выражением раздражения и чем-то более сложного, что он умел прятать глубже. — Ты болела, — повторил он, и теперь в голосе появилась лёгкая, почти защитная резкость. — У тебя была температура под сорок. Ты бредила. Ты думаешь, я монстр, который будет стрелять в тебя дедукцией и анализировать каждый чих, когда у тебя температура несколько дней и ты едва соображаешь, где находишься? — Я не считаю тебя монстром, — сказала она, и голос её стал тише, но не мягче — скорее точнее, как лезвие. — Никогда не считала. Но это ненормально. То, что происходит между нами последние три дня, — это ненормально. — Может, тебе снова смерить температуру? — сказал он, и в голосе мелькнула лёгкая, почти небрежная насмешка. — Ты снова несёшь бред. — Наконец-то! — Она почти обрадовалась — искренне, неожиданно для себя самой. — Наконец хоть что-то живое. Ну давай, раз уж начал — проанализируй меня. Давай. Я слушаю. Всю подноготную, все тайные мотивы, всё, что ты там видишь своим рентгеновским зрением. Он смотрел на неё ещё секунду — и что-то в нём изменилось. Едва заметно. Будто он принял какое-то решение, или перестал сопротивляться решению, которое уже было принято без его участия, или просто устал держать оборону. Он медленно выдохнул — глубоко, намеренно, сбавляя обороты, чтобы всё же не сказать то, о чём потом пожалеет. Встал. Прошёлся к окну, постоял спиной к ней, глядя на мокрое стекло, на котором дождь рисовал косые дорожки, стекающие вниз, в никуда. Потом обернулся. — Сама напросилась, — голос ровный, без интонаций. Он даже не смотрел на неё — скорее сквозь, в точку где-то у неё за плечом. — Тебя беспокоит не моё поведение, а твоё собственное. В бреду ты утратила контроль над своим речевым центром и продемонстрировала то, что обычно держишь при себе. Прямо или косвенно. Сути не меняет. Пауза. Короткая. Без напряжения. — Когда сознание вернулось, ты начала меня избегать. Это нетипично для тебя — обычно ты идёшь в конфликт, а не от него. Значит, причина глубже. Ты не просто избегаешь меня. Ты избегаешь ситуации, в которой твоя уязвимость стала наблюдаема. Это создаёт внутренний когнитивный диссонанс. Он перевёл взгляд на окно. Дождь. Серое небо. — Бред — это подсознание без фильтра. Твоё подсознание в тот момент тянулось ко мне. Не к доброй миссис Хадсон, которая была внизу, не к Джону, которому ты так не хотела звонить, и не к твоему новому… парню. Ты звала меня. Просила остаться. Я остался — ситуативное решение, продиктованное обстоятельствами. Он говорил всё это спокойно, фактологично, но каждое слово било наотмашь. Вера слушала и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и липкое — смесь стыда, злости и ужаса от того, что он прав. Что он всё видит. — После выздоровления ты попыталась сделать вид, что этого не было. Три дня ты инсценировала нормальность, избегая прямого контакта. Я не мешал — дал время перестроить внутреннюю картину произошедшего. Ты не перестроила. Вместо этого пришла с претензией. Я изложил факты. Дальше сама. В комнате стало очень тихо. Вера смотрела на него — и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он разложил её, как подопытный образец. Препарировал её смятение, её попытки спрятаться, её чувства, которые она сама себе боялась признать. И сделал это с таким видом, будто она была просто задачей, которую нужно было решить. — То есть, — медленно сказала она, чеканя каждое слово, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — По-твоему, я запуталась в своих чувствах и теперь не знаю, как смотреть тебе в глаза? Это лишь моя проблема? — Думаю, да, — сказал он. Уверенно. Почти. С оттенком снисходительности, которая должна была поставить точку в споре. — Ты не справилась с обработкой данных. Это явно не моя проблема, Вера. Она посмотрела на него долгую секунду. Потом ещё одну. — Ты дурак, Шерлок, — сказала она наконец — тихо, почти нежно. — Самый настоящий дурак. Что-то в его лице дрогнуло. По-настоящему, на этот раз. Брови чуть приподнялись, в глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Дураком меня ещё никто не называл, — сказал он — и в голосе было что-то, что при другом человеке она назвала бы растерянностью, а при нём не знала, как назвать. — А я назвала. — Зачем? — Затем, что ты видишь только то, что хочешь видеть, — сделала она шаг к нему — один, другой, остановилась на безопасном расстоянии. — Ты прав в фактах. Да, я болела. Да, я просила тебя остаться. Да, мне было неловко после. Но ты упускаешь одну маленькую деталь, которая всё меняет. — Какую? — осторожно спросил он, и в этом вопросе не было привычной самоуверенности — только любопытство пополам с настороженностью. — Ты вёл себя иначе, — посмотрела она ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — И в этом ты меня не переубедишь. Ответь мне на один простой вопрос, без слоя дедукции, без сухих фактов, просто по-человечески и предельно честно. Почему той ночью ты всё же остался? Действительно ли только потому что я просила? Или потому что ты сам этого тоже хотел? Повисла тяжёлая тишина. — Я остался, потому что в тот момент это было единственным логичным решением, исключающим ухудшение твоего состояния и лишние вопросы со стороны Джона. Не усложняй. — Не усложнять, — жёстко сказала она. — Отлично. Я услышала тебя, Шерлок. Они молчали. Долго. Так долго, что Вера уже начала думать, что продолжения разговора не будет. — Я просто... был рядом. Вера, ещё раз повторю, я просто был рядом, — сказал он наконец. — А затем дал тебе время и пространство отодвинуть все неуместные доводы куда-то подальше. — Ты правда думал, что мне нужно пространство? — спросила она с вызовом. — Да, — посмотрел он на неё в упор. — Я ошибся? — Ошибся, — сказала она. — Это идиотское решение, которое ты принял самостоятельно, не спросив меня. Мне не нужно было никакое пространство. Мне было нужно, чтобы всё было как раньше. Чтобы «не усложнять». Она выдохнула. Медленно, как будто выпускала что-то, что держала слишком долго, что мешало дышать. — Я просто предлагаю перестать прятаться друг от друга, — сказала она. — Я не буду сбегать при виде тебя. Ты не будешь уходить с кофе, не оборачиваясь. Так будет лучше нам обоим. Я предлагаю перемирие. Ты можешь быть собой — язвить, анализировать, умничать. Но не прятаться. А я обещаю не сбегать и, опять же, «не усложнять». Договорились? Он молчал ещё секунду. Потом кивнул — едва заметно, но кивнул. — Я не прятался, но… допустим. Принимается. — Хорошо, — развернулась она к двери, чувствуя, как по лицу расползается чуть грустная улыбка. — Не хочу вести дальше этот разговор. Сразу стоит перейти к части, где «всё как раньше». — Тогда убери свои глупые бумажки с моего стола, — сказал он с лёгкой натянутой улыбкой. — Иначе они будут участвовать в моём новом эксперименте. _______________ Она ушла к себе, закрыла дверь и замерла посреди комнаты. Сердце колотилось где-то в горле — глухо, неровно, как будто пыталось пробиться наружу. Вера прижала ладонь к груди, надавила, словно это могло его успокоить, затолкать обратно в грудную клетку, заставить биться ровнее. Она прошлась по комнате — от двери к окну, от окна обратно. Пять шагов туда, пять обратно. Плед на кровати сбился, она машинально поправила его, потом одёрнула руку, потому что это было бессмысленно, потому что она просто пыталась занять себя чем-то, лишь бы не думать. «Мне было нужно, чтобы всё было как раньше». А раньше — это как? Когда она могла спокойно сидеть с ним на кухне, пить чай, слушать его бесконечные рассуждения о том, какой идиот этот инспектор Лестрейд, и не ловить себя на том, что смотрит на его руки, когда он помешивает кофе? Когда его присутствие было просто фоном, привычным и безопасным? Когда это перестало быть безопасным? И было ли оно безопасным когда-нибудь на самом деле? Вера остановилась у окна, упёрлась лбом в холодное стекло. — Это после болезни, — сказала она стеклу. Оно запотело от дыхания. — Ослабленный организм. Гормональные качели. Статистически подтверждённый феномен. Он сам так сказал. Значит, так и есть. Она повторяла это как мантру, как заклинание. Что это просто помутнение. Просто усталость. Просто её больное воображение решило устроить ей тест на прочность. Вера оттолкнулась от подоконника и рухнула на кровать, уставившись в потолок. Он просто был рядом. Просто был рядом. Чёртов идиот. Она закрыла глаза и приказала себе не думать. Не думать. Не думать. Не думать. Телефон завибрировал на столе, разрывая тишину. Вера потянулась за ним, надеясь на что угодно — рабочий чат, спам, уведомление от приложения с погодой, — лишь бы отвлечься, лишь бы вынырнуть из этого липкого болота мыслей. На экране высветилось: «Кейт». Вера приняла вызов быстрее, чем успела подумать. — Привет, больная! — голос у неё был взбудораженный, счастливый, с вибрацией, которая появлялась всякий раз, когда случалось что-то, что можно было обсуждать часами, а при должном усердии — и сутками напролёт. — Как ты? Жива вообще? Дышишь? — Жива, — Вера устроилась на кровати, подложив под спину подушку, и подтянула колени к груди. — Джон антибиотиками закормил, помогают. Кашляю правда. Но скоро выпишусь в люди. Иначе сойду с ума… — Поторопись. Я тут без тебя чуть не двинулась, — Кейт понизила голос до заговорщического шёпота. — Ты не представляешь, что у нас в архиве творится! Я должна тебе рассказать, иначе лопну. — Что такое? — Вера приготовилась слушать, потому что истории Кейт были лучшим антидепрессантом из всех известных. — Помнишь Дженни из отдела каталогизации? Которая вечно ходит с таким видом, будто у неё на голове невидимая корона, а все вокруг обязаны это чувствовать и вести себя соответственно, с почтением и подобострастием? — Помню. Что с ней? Корона упала? — Она поссорилась с Мартой из реставрационной мастерской! — Кейт выдержала паузу с таким мастерством, что Вера почти увидела, как подруга на том конце провода воздевает палец к потолку в театральном жесте. — И знаешь из-за чего? — Не томи. Из-за очередности доступа к редким фондам? — Из-за мужчины! — выпалила Кейт с таким торжеством, будто сообщала о личном открытии нового химического элемента или о победе в научном конкурсе. — Представляешь? Две дамы под пятьдесят — одна с короной на голове, вторая с хроническим выражением человека, которому всё время все должны, — и бьются за мужика! Как кошки за валерьянку! Вера невольно улыбнулась, представив эту картину. Кейт умела превратить любую, даже самую скучную историю, в полноценный театральный сезон с антрактом и буфетом. — И кто он, этот загадочный покоритель архивных сердец? Профессор истории с внешностью кинозвезды? — Да никто! — фыркнула Кейт с таким чувством, будто это было самое смешное во всей истории человечества. — Курьер. Обычный курьер, Вера. Приходит каждый день почту забирать и приносить новые отправления. Молодой, симпатичный, конечно, лет тридцать, с голубыми глазами и ямочками на щеках. И вот они, две наши «королевы каталогов», устроили войну за право первой с ним поздороваться. За право. Поздороваться. — Кейт, ты врёшь, — сказала Вера — и почувствовала, как её затягивает в этот омут с приятной неотвратимостью, как в тёплую воду. Дурной тон, конечно, но чужие драмы она любила с той же беззастенчивой нежностью, с какой любят третьесортные детективы: понимаешь, что это не высокое искусство, и всё равно не можешь оторваться. — Ей-богу, нет! — Кейт явно наслаждалась каждым слогом, каждым словом, каждой паузой. — Дженни вчера специально вышла на пять минут раньше с обеда, чтобы его перехватить у входа. Марта это увидела в окно — и устроила скандал прямо в коридоре, при всех посетителях. Кричала, что Дженни не имеет права на него претендовать, потому что у неё «плохая карма» и «отрицательная энергетика». — Подожди. Это Марта-то апеллировала к плохой карме? — К карме. Всё верно. И к энергетике. Я стояла и думала: или я сошла с ума, или мир окончательно перестал быть прежним. Вера рассмеялась — впервые за несколько дней так, чтобы в груди стало по-настоящему легко, как будто кто-то открыл форточку и впустил свежий воздух. — Господи. И чем кончилось? — Ничем грандиозным, к сожалению. Прибежал начальник отдела кадров, разнимал их. Теперь обе ходят по коридорам с такими лицами, будто весь коллектив лично виноват в их несчастной любви и должен как-то это искупать. А курьер, кстати, вообще ни на кого не смотрит. Приходит, забирает почту, уходит. Живёт своей жизнью, не подозревая, что стал причиной кармического конфликта вселенского масштаба. — Кейт, это шикарно. Это лучшее, что я слышала за последнюю неделю. Если вдруг будет драка — засними на видео, умоляю. Я хочу это видеть. — Само собой, — довольно хмыкнула Кейт. — Я уже телефон наготове держу. Кстати! — Голос её сменился, стал более серьёзным, но с хитринкой. — Как твой... ну, этот. Рой. Инвестор твой. Есть новости? Вера почувствовала, как внутри что-то переключается. Рой. Вот. Нормальный мужчина. Нормальные отношения. Никакой сложности, никаких недосказанностей, никаких разговоров, после которых хочется сползти по стене на пол. — Мы созваниваемся каждый день. Он сейчас в Милане по работе, но звонит, когда может. Переживает за моё здоровье. Болтаем часами — ну, не часами, но подолгу. — Серьёзно?! — взвизгнула Кейт с такой искренностью, что Вера отодвинула трубку от уха. — Ну молодец! Приятно ошибаться иногда. Очень приятно. — Погоди. Ты признаёшь, что ошиблась? Добровольно? Без принуждения? — Ну... — Кейт помолчала секунду, явно взвешивая, насколько это признание достоинства ей позволяет совершить без ущерба для репутации. — Может, я погорячилась. Скажем так: я допускаю вероятность, что моя первая оценка была не совсем точна. Я иногда жуткая пессимистка, сама знаешь. Это не порок, это защитный механизм, выработанный годами разочарований. — Конечно, — серьёзно сказала Вера. — Очень благородно с твоей стороны — признавать свои ошибки. — Не язви, больная. Тебе вредно. Они попрощались, и Вера ещё долго лежала, глядя в потолок и перебирая в голове слова подруги. То и дело возвращаясь к голосу Шерлока, не покидающему её мысли. «Это явно не моя проблема, Вера». Почему-то всё ещё казалось, что и его в том числе, хочет он её признавать или нет.