Пролог. Начало конца, конец начала

«В самом деле, какая тюрьма может быть темнее собственного сердца? И какой тюремщик неумолимее к нам, чем мы сами?»

Натаниэль Готорн, «Дом о семи шпилях»

«Сожалеть о полученных ранах — все равно что сожалеть о том, что родился на свет или родился не в то время. Прошлое — это то, что сплело твое настоящее. С ним уже ничего не поделать. Прими его и не двигай в нем горы. Их все равно не сдвинуть с места».

Антуан де Сент-Экзюпери, «Цитадель»

Нежный голубой свет лился сквозь битые витражи, падая чуть блеклыми красками на покореженный паркет. Игривые языки пламени, насмешливо потрескивая, с каждой секундой расползались и пожирали все бо́льшую и бо́льшую территорию, стремясь полностью поглотить каждый ее дюйм. Дворец с острыми пиками башен, что расположен у крутого обрыва — самой высокой точки империи, — стоял на ушах: люди, превратившись в муравьев в разрушенном муравейнике, задыхались от едкого дыма. В панике мельтешащая стража; служанки, что снуют то тут, то там, больше мешая своей беготней, нежели помогая; маленькие прислужники и прислужницы, хвостиком следующие за любым знакомым взрослым, дергая их за края одежд и в слезах стараясь разузнать, почему все так странно себя ведут. Бедных деток разбудил странный людской гул вперемешку со звоном бьющегося стекла, и им ничего не оставалось делать, кроме как вылезти из своих кроваток и в страхе, топая босыми ножками по паркету, побежать в главную залу́. Но даже сами взрослые до сих пор не могли ничего понять. — Пожар! Нужно срочно все тушить! — Выводите всех на улицу пока не поздно! Малышка Си, столкнувшись с оголтело бегущим мимо нее взрослым и от удара чуть не свалившись плашмя, суетливо пыталась прикрыть платочком нос и рот. Черный густой дым вихрем поднимался все выше и выше к потолку, затуманивая обзор и пробираясь гарью в легкие. Люди вокруг нее суетились, кричали, с хрустом наступая голыми ступнями на осколки стекла и оставляя за собой кровавые дорожки, которые с каждым шагом становились все больше. Белая ночная сорочка почернела, волосы истрепались: лента потерялась в суматохе и, наверное, была уже давно затоптана. Страшно до слез, больно до крика, но что зови на помощь, что ни зови — в попытках спасти свою собственную жизнь никому до тебя нет дела. И даже то, как тебя придавило к полу свалившейся люстрой, останется никем не замеченным, разве что на пути у кого-то появится еще одна преграда в борьбе за спасение собственной жизни. Так и последний крик малышки Си никто не услышал, разве что споткнулся о маленькую обгоревшую ручку. — Что за чертовщина?! Мое тело словно онемело! Ни дать ни взять! Паника и суматоха росли, ширились, трещали вместе с огнем, проглатывающим древесину. Через пустые рамы окон струился холодный ветер, намереваясь подлить масла в огонь. С каждой секундой пламя распространялось все быстрее и вскоре проникло в каждый уголок каждого помещения: идти было попросту некуда, и вскоре исчезли и крики, и гул. Все горело огнем, что, подобно неистовому урагану, уничтожал на своем пути любую преграду, и неважно, живое существо то было или же груда мрамора разрушенной статуи. …В тот роковой день от огромного дворца не осталось ничего, кроме пепелищ. Прибывшая на место бедствия армия очень долго разгребала завалы разрушенного здания, но так и не нашла никого, подающего хоть какие-то признаки жизни: казалось, даже животные и птицы в округе сгорели заживо. Окрестности дворца покрывали изуродованные и изувеченные трупы, гору из которых можно было бы воздвигнуть до самих Небес. Изуродованные странно: их сердца будто вырвали живьем, разворошив грудную клетку и сломав ребра. Солдаты, давно привыкшие к виду крови и ужаса, молчали. Когда они отбрасывали обломки, обнажая под ними все новые и новые лики страдания — застывшие в агонии, сведенные в немом крике, их руки дрожали. Казалось, сам огонь, поглотивший дворец, был не простым пламенем, а живой, ненасытной тварью, пожиравшей не только плоть, но и самую память о тех, кто когда-то ходил этими залами. Их лица, испачканные сажей и по́том, были неподвижны, но в глазах читалось нечто большее, чем ужас — непонимание. Какой огонь мог испепелить камень дотла? Какая сила превратила мраморные колонны в пыль, а кованые ворота — в бесформенные лужи застывшего металла? Что за чертовщина могла забрать столько жизней разом, разорвав их сердца на части? Раздался кашель: кого-то стошнило при виде двух сгоревших тел, скованных воедино расплавленным серебром. К утру над руинами сгустился смрадный туман: сама земля не желала отпускать души погибших. Командующий, человек твердый дымом и видавший виды, но все же почувствовавший себя дурно, приказал прекратить поиски. «Ничего живого здесь нет, — произнес он хрипло, отбрасывая ногой труп вороны. — Да и мертвое… уже не совсем мертво». Пепельная резня Ганье́ — такое название получило то ужасное бедствие, от одного упоминания которого волосы вставали дыбом, а по всему телу пробегал жуткий холодок даже спустя долгое-долгое время.