Глава 1. Новый пациент

I'll slow your fall

Shield you from all shame

We dream until we forget all

Of life's eventual pain

(Dynazty — Heartless Madness)

В вязком и влажном после ночного дождя воздухе раздавались трели соловьев. Автоматические двери сомкнулись за его спиной, но Аллен, чей шаг всегда был слишком быстрым и легким, все же взметнул за собой вихрь из опавших лепестков вишни. Поднявшись на эскалаторе на несколько этажей и пройдя по длинному коридору холла, все еще сонный мужчина поздоровался с такими же сонно снующими туда-сюда медсестрами и санитарами, а после, привычным движением приложив пропуск к электронному замку, скрылся в ординаторской. Его встретили выбеленные стены, мягкий, обитый синим бархатом диван в уголке, несколько рабочих и компьютерных столов, шкафы для одежды и, что самое главное, — горшок с фикусом Бенджамина, который все постоянно забывали поливать и ласково называли «дружище Бенджи». Растение, несмотря на все тяготы своего бытия, попалось довольно живучее и не слишком привередливое в уходе. Никто уже и не помнил, кто его принес сюда и зачем. Фикус сильно разросся, вытянулся и со временем облюбовал дальний уголок ординаторской. Каждый, кто заходил в помещение и здоровался с коллегами, не забывал поприветствовать и Бенджи, уже считая его частью своей дружной команды, а само приветствие — приятной рутиной и ритуалом по привлечению удачи. Их больница обосновалась чуть дальше от центра города, рядом с небольшим заповедником и густым еловым лесом. Это было большое здание с кучей входов и выходов, в которых можно было легко запутаться, если ты оказался здесь впервые. Пережив несколько реконструкций, повлекших за собой полное перевоплощение и модернизацию некогда старинного здания, нынешнее творение мало чем походило на свое прежнее воплощение — разве что деревья и цветы разрослись, а вьюнок и плющ неумолимо карабкались по стенам. Казалось бы, нет больше скрипучих полов, крошки кирпича и прохудившегося потолка под крышей, в который залетал не только ливень, но и снег. Здесь все выглядело как в небольшом провинциальном городке, тихом и мирном. И только пациенты и персонал знали, как все обстоит на самом деле. На территории располагался свой парк, небольшой контактный зоопарк с кроликами и двумя козочками, дорожки с аллеями, пункт КПП и бригада скорой помощи, скрытая сзади под козырьком. «Дом скорби», как его прозвали местные, гордился своей необычайной атмосферой, соединявшей в себе райский заповедник и санаторий — вот только тяжелые двери из титана и высокий забор говорили громче любых слов. На самом деле то была лишь красивая золотая клетка для чудных птиц — обычных, на первый взгляд, людей, которые учились здесь заново жить. Сегодня Аллен, как и всегда, пришел раньше всех. Впрочем, не мудрено: он всегда причаливал к КПП задолго до начала работы. Только тогда у него было время медленно пройтись без суеты и разбудить сонную голову. Эта привычка, с одной стороны, сильно выручала его — Аллен никогда не опаздывал даже на самые пустяковые мероприятия; с другой стороны, была своеобразным бичом, который гнал его к назначенному месту за несколько часов до встречи, чтобы после тупо пялиться в стену или читать прихваченный с собой роман или медицинскую монографию, ожидая остальных. То ли дар, то ли проклятие — смотря как посмотреть. На часах — начало шестого утра, в голове — вязкий, густой туман, в глазах — весь песок пустыни Сахара разом. Он помассировал мочки ушей, надеясь, что тибетская терапия окажет на него свой волшебный эффект. Но что-то не помогало. Кофе, в принципе, тоже почти не помогал, но Аллен к нему привык. Это своего рода ритуал, без которого день не может быть начат, — пить крепкий, почти черный по цвету кофе, даже если он тебя ни капли не бодрит. Накинув халат и найдя в его кармане зеленую купюру, medicus infelix разгладил ее в едва теплых ладонях и сунул в прорезь автомата с напитками. Веки казались тяжелыми, как и голова, которая не падала на грудь лишь благодаря силе воли и желанию не упасть ничком вслед за ней. Зря он вновь засиделся допоздна за книгой. Так и заснул: сидя в кресле, закинув кверху голову, о чем сейчас сильно жалел: ломило шею и плечи. Проспал Аллен, кажется, от силы часа три. Или четыре? По крайней мере, это вдвое больше, чем на прошлой неделе. Хотя, не так уж и важно — впереди его ждал полноценный рабочий день, который нужно было стойко выдержать и не свалиться навзничь где-нибудь посередине коридора. Прецеденты были, и повторять такой опыт он не хотел. Накормленная металлическая коробка тем временем мерно зажужжала, закряхтела и выплюнула бумажный стаканчик. По помещению пополз химозный запах вперемешку с ароматом жженого сахара. Когда-то Аллен пил только кофе с шапкой из взбитого молока. Он сильно выручал его в пору студенчества и ординатуры, когда спать приходилось разве что не стоя при поездке в метро, а по приходе домой всю ночь напролет перечитывать особенно тяжело запоминающиеся разделы тяжеленных пособий. Сейчас же, повзрослев, Аллен был рад даже мутной жиже из одного из автоматов, перенесенного из коридоров приемного покоя: их кофемашина в ординаторской, отслужив свое, совсем недавно пала смертью храбрых. Ходить за кофе в общий холл или, того хуже, к концу рабочего дня на едва гнущихся ногах тащиться через переходы в больничный кафетерий, иногда не было ни малейших сил. Желания, в принципе, тоже не было, кроме желания о суперспособности обходиться без базовых человеческих потребностей вроде пищи и отдыха, однако эволюция на этот раз решила обойти их стороной. Отсы́пать средств на новую руководство пока не шибко торопилось, а у них самих на поиск новой времени было меньше, чем на сон, отдых и личный досуг. Они с коллегой в две пары рук сами относили свою железную старушку на переработку в металлолом. А в этом мире, к сожалению, ко всему привыкаешь. Даже к дрянному кофе. Сев на крутящийся стул, Аллен отставил обжигающе горячий стаканчик в сторону и включил компьютер — системный блок недовольно заурчал, показывая ему экран с колесиком загрузки. Мужчина нахмурился, проведя пальцем по монитору, и достал из сумки упаковку влажных салфеток. Пока рабочий стол потихоньку просыпался в отличие от него самого, он тщательно протер от пыли все поверхности и выкинул смятый комок в стоящую рядом урну. Взгляд невольно мазнул по большому анатомическому рисунку человеческого сердца, висящему на стене, с крупной надписью «СЧАСТЛИВЫЙ — ЗНАЧИТ, ЗДОРОВЫЙ». Среди чистой белизны комнаты тот казался красным кровавым пятном, оставленным запачканной пятерней совершенно случайно после жестокого убийства. Его всегда поражало и будет поражать то, что сердца всех людей разные. Не бывает на свете двух одинаковых сердец, как не бывает на свете и двух одинаковых снежинок: у кого-то оно чуть меньше, у кого-то — больше, у одних быстрое, как моторчик, у других — медленное, четко и добросовестно отбивающее каждый удар. Совершая более шестидесяти ударов в минуту, этот удивительный орган перекачивал через себя от четырех до пяти литров крови, изо дня в день проделывая огромную работу. Встанет сердце — постепенно прекратит работу и все остальное. Однако же, несмотря на все эти чудеса, была у него и слабая сторона: с течением времени людские сердца истончились и стали хрупки и уязвимы. Очень сильное потрясение могло оставить на его поверхности трещину, что влекло за собой головокружения, одышку и сильные боли в груди. Словно тебя пырнули ножом по самую рукоять и прокрутили острие внутри нанесенной раны или медленно забивали ржавые гвозди прямо в сердцевину. Когда таких трещин собиралось много, начиналось сильное внутреннее кровотечение. Если не прийти вовремя на помощь, то человек умирал. Умирал от разбитого сердца. В прямом смысле этой замечательной метафоры. Болезнь эта официально называлась «Кардио-психиатрическим синдромом травматической этиологии» (КПСТЭ), в просторечии — «Синдром разбитого сердца». Данное явление не было до конца изучено — казалось, океан постигают гораздо быстрее тайн человеческого организма. Сердце человека просто покрывали кровоточащие рубцы, которые даже с течением времени не заживали. Любое едкое, ядовитое и неосторожно брошенное слово в нужный момент могло заставить все внутри болеть и кровоточить. Капилляры рвались, оставляя трещины, и в довесок — адские мучения. Люди продолжали жить, но теперь боль перестала быть только душевной — она стала еще и физической. Человек угасал и таял воском, который потом, увы, не перельешь в новую форму: под конец не останется ничего. Наука не стояла на месте, однако не каждый хирург способен собрать разбитое сердце по кусочкам, скрепляя специальными хирургическими нитями нежную ткань. Да и редко кто из страждущих шел на подобный риск из страха перестать быть самим собой; если добровольцы и находились, то это были отчаявшиеся души, для которых наступление завтра казалось невыносимее перспективы и дальше жить со своей болью рука об руку: перештопать, перекроить, стереть из памяти и начать новую жизнь. Большинству попросту казалось, что они эту боль заслужили. И в том, чтобы избавить человека от перманентного чувства вины, в основном и заключалось лечение в подобных учреждениях. В Первично-диагностическое отделение, возвышающееся отдельной высоткой и разделенное на мужской и женский корпуса, обычно поступали «добровольно-принудительно» те, у кого все было еще «не так уж и плохо»: первая влюбленность, закончившаяся горьким разочарованием; крупная ссора с другом или родителями; тоска по родному дому, который уже не вернуть. Здесь не столько лечили, сколько занимались профилактикой, чтобы не позволить «несерьезной» болезни развиться во что-то настоящее, и убрать успевшие повылезать сорняки на ранней стадии, пока они не успели разрастись и задушить собой все живое. Острое кардио-психиатрическое отделение, где Аллен и работал, не делилось по гендерному признаку и содержало всех, у кого «разбитое сердце» прорвало все защитные механизмы. Люди в состоянии острого горя, ярости, одержимости любовью или охваченные вязкой тоской. Физические симптомы сочетались с невыносимой душевной болью, проявляющейся в виде кататонии, истерии или глубокой апатии. Здесь и проходил основной курс «починки»: беседы, гипноз, зашивание трещин, а иногда — и замена травмированного, потрепанного утратой сердца на механический аналог. Иногда бывало и такое. «Разбитое сердце», «внутри будто бы все разорвалось» — люди всегда хватаются за подробные метафоры, когда боль ломает их на части. Ищут забвения, выхода, поддержки, лишь бы ощутить хоть что-то, кроме этой карусели из свинца и стекла внутри. Сколько душ сгорает в этом безумии, всегда начиная с одного: невозможности выдержать то, что убивает тебя изнутри? Людей, в чьем сердце появлялись трещины, называли «битыми». Они были бракованными, слишком много чувствующими, слишком живыми для этого нового мир. Их помещали в специальные больницы для сердечнобольных, отделяя от нормальных по людей каменной стеной, как заключенных в тюрьмах для особо опасных преступников, пичкали таблетками для поднятия настроения или блокаторами эмоций — в зависимости от ситуации; крутили перед ними комедийные фильмы и давали читать книги с неизменно хорошим концом. Словом, всеми силами пытались привить позитивное мышление и отвадить от грусти. Однако самым ужасным стал тот факт, что такие люди могли искренне любить. Любовь разбила гораздо больше сердец, чем внезапная смерть родного человека, да и смерть родного человека — тоже скорбь из-за любви. Любовь была опасна и причиняла боль, став верной спутницей старой как мир тетушки Смерти с косой, проводящей тебя прямо к блестящей в неярком свете Лете. Любовь остерегались и называли болезнью наравне с медленно убивающей тебя астмой. Люди избегали сильной привязанности, чтобы впоследствии не испытывать потери. Не сходить с ума. И даже похороны стали считаться праздником, на который накрывали большой стол, поскольку они неизменно означали переход к новой, счастливой жизни. О печали говорить запрещалось, популярность набирали браки по расчету и близость на одну ночь, а слезы горя стали чем-то странным и противоестественным. Аномальным. Организм человека со временем адаптировался, и эволюция сыграла свою роль: увеличилось количество капилляров для улучшения доставки кислорода и питательных веществ к клеткам, а само сердце покрылось неким защитным механизмом, неким саваном — дополнительной своеобразной укрепляющей оболочкой, способной амортизировать новые удары и потрясения. Новейшие лекарства были нацелены на улучшение настроения, на укрепление этого механизма. Но и это иногда не спасало. Таков уж был этот новый мир. Мир разбитых сердец. Сегодня Аллену должны были прислать электронную медицинскую карту и прошлую амбулаторную выписку из истории болезни нового пациента. Случай был довольно интересным: юноша лечился в Детском Кардио-Психиатрическом корпусе с восьмилетнего возраста, и Аллен уже успел наслушаться о его невероятной истории на съездах психокардиохирургов. Родители мальчика погибли один за другим, и детское сердечко, мягкое, неокрепшее и наиболее расположенное к подобным ударам, не выдержало потери. Две смерти — две длинные трещины в левом и правом предсердии и, как нелестный бонус, постоянные шумы на кардиограмме. «Мы применяли блокирующие препараты легкого действия, сеансы замещающей памяти, но пациент не поддается лечению. Физически сердце стабильно, но наши сканеры показывают уникальный феномен: «фантомные эмоциональные всплески». Он не помнит родителей сознательно, но его миокард реагирует на определенные триггеры — запах, время года, определенный цвет. Мы не смогли их полностью излечить, лишь загнали вглубь. Он достиг совершеннолетия, и отныне его случай — полностью ваша ответственность». Что-то такое и сказали на последнем собрании врачи детского отделения, сбрасывая с себя все обязательства как налипшую пыль. Сейчас организм Лукаса держался только на силе лекарств и вживленного еще в подростковом возрасте импланта, контролирующего ритм биения сердца и выброс гормонов стресса в кровь. Терапия не справлялась, а раны на сердце за последний год только увеличились в диаметре, но юноша не показывал никаких признаков страдания или неудобства. Он улыбался. Всегда улыбался. И это невероятно пугало. Аллен вышел из раздумий и пролистал страницу с выпиской до конца: возраст, вес, группа и анализы крови, заключения бывшего психокардиохирурга, ЭКГ, МРТ и многое, многое другое. Всю эту необъятную информацию ему предстояло изучить до начала приема, а перед глазами тем временем странно рябило, буквы на экране расплывались, словно они состояли из чернил и теперь постепенно смывались водой. Вокруг скакали блики, образуя причудливые картины и силуэты, кончики пальцев начали потихоньку неметь, и пришлось сильно зажмуриться и растереть руками лицо, чтобы прогнать морок из тела. В который раз размяв плечи и шею, молодой врач вздохнул: работы предстояло немало. Время близилось к семи утра. Вот-вот начнется пересменка: те, кто работал в ночную смену, уйдут домой отсыпаться, а те, кто отдыхал ночью, приедут снова лечить людей. Круговорот врачей в медицинском центре как новое природное явление. Внезапно дверь открылась нараспашку, едва не стукнувшись об стену: точно гонимая попутным ветром, вбежала энергичная с самого утра доктор Лилиан Аркольн, приветственно хлопнув Аллена по плечу: — Алл, а ты, как и всегда, ранняя птаха! Слышал, соловьи трелью заливаются? Это все потому, что ты здесь! — Крутанувшись на каблуках, Лили огляделась и сладко потянулась. — Они чуют в тебе родственную душу, будь уверен!.. Кстати, привет, Бенджи! Аллен невольно скривился на панибратское «Алл»: поначалу так его звала только Лилиан, а позже эту манеру подхватил и весь коллектив; даже спустя почти десять лет дружбы он никак не мог привыкнуть к этому нелепому прозвищу. — И тебе здравствуй, Лили. А ты, как и всегда, полна энергии и энтузиазма. Лили нисколько не оскорбилась его кислой мины, только крутанула друга на стуле, из-за чего тот неловко всплеснул руками и по инерции откатился в противоположный от компьютерного стола угол. Сама доктор Аркольн, будто ничего не случилось, убрала выбившуюся из пучка пшеничную прядь волос за ухо и кокетливо хлопнула ресницами; точно выточенные из рубина глаза смотрели жалостливо, копируя взгляд маленького, мокрого от дождя котенка: — Так ведь погода чудесная, а я впервые за долгое время выспалась и теперь свежа, цвету и благоухаю новыми духами! Дочитала вчера «Слезы счастья» и, ты не поверишь, в самом конце и правда плачешь — от счастья. Такая трогательная история! Почитай, тебе должно понравиться! Утомленный чужой бьющей через край энергией, Аллен мысленно вздохнул. «Слезы счастья» — довольно популярная в последнее время книга о том, как случай разделил двух лучших друзей, и они всю свою жизнь искали друг друга, никогда не отчаиваясь найти. А в конце, конечно же, нашли, преодолев все преграды, а иногда — превозмогая даже самих себя. Хэппи-энд и дорога в закат обеспечены. Всегда. Потому что в этом мире не может быть иначе. — Полистаю на досуге, если будет время, — пообещал с неохотой Аллен, неуклюже подползая обратно к компьютеру. Будет ли у него однажды время хотя бы на самого себя? — Полистай-полистай. Может, счастье озарит и твое лицо улыбкой! — Это уж вряд ли… Лилиан вновь засмеялась, ребячливо ткнув его пальцем в щеку: — Ты и правда не меняешься: такой же смурной, прям как в пору нашего студенчества. Ох, и были же времена! До сих пор помню булочки из столовой, просто объедение! Или как мы сбегали с пар по семейной психологии и гуляли в парке. А еще помню ужасного препода по фармакологии, который бо́льшую часть группы отсек сразу же и резво пнул на пересдачу. А потом еще на одну. Интернатура и ординатура — так это вообще отдельная песня. Как я выжила только? Чудеса! Аллен кивнул, давая понять, что как никто другой разделяет ее чувства, отпил на автомате из стаканчика и забавно скривился: кофе давным-давно остыл. — В общем, времена были ого-го, но возвращаться я в них снова, скорее всего, не захотела бы: это как девять кругов ада и кипящий котел с маслом пройти… Что это у тебя? Новый пациент? Лили бесцеремонно влезла в его личное пространство, положив подбородок на макушку (отчего Аллен мелко вздрогнул, внутренне съежившись), и прокрутила вкладку с выпиской колесиком мышки. — Лукас Ларсе́н, Лукас Ларсен… Неужели тот самый Лукас Ларсен?! — Он такой один. — Аллен постарался незаметно отодвинуться, но руки девушки, поставленные по обе стороны от него и таким образом заключая мужчину в цепкий капкан, не давали пространства для маневра. Он дернулся еще раз и, поняв, что пойман в ловушку, тяжело вздохнул. — Единственный и неповторимый. — Интересный юноша, очень интересный, — Лилиан воодушевленно приобняла друга за плечи, нисколько не обращая внимания на его скривившееся в нелестной гримасе лицо. — Он в наших кругах чуть ли не настоящая легенда. Поздравляю! Будешь лечить знаменитость! — Было бы с чем поздравлять… — В общем, удачи тебе совладать с ним, — Лили наконец отошла, легко стуча по полу каблучками, накинула на плечи халат и упала на диван, по инерции отпружинив пару раз. — Расскажешь, как у вас все прошло, хорошо? Мне жутко интересно! — Хорошо, — на автомате пообещал Аллен, а потом встрепенулся. — Кофе, кстати, будешь? Мой уже давно остыл…

***

Заразительный смех он услышал еще до того, как Лукас зашел в кабинет. За несколько минут до приема его поймал Парис Жозе́ — заведующий Острым кардио-психиатрическим отделением для сердечнобольных: невысокий мужчина, белокурые волосы которого теперь были тронуты благородной сединой, а на лицо легли тонкие морщинки — штрихи прожитых лет. Но в его осанке, взгляде и манерах по-прежнему чувствовалась безупречность истинного джентльмена. Он любил зазывать всех на чай с печеньем и устраивать посиделки в ординаторской (что, в принципе, было не положено, но кому есть до этого дело?), а карманы его халата всегда были полны конфет и леденцов — для пациентов и подчиненных. И, возможно, иногда и для самого себя. У Аллена было странное ощущение после каждого общения со старшим: что-то, что заставляло чувствовать себя неуютно, особенно это странное отношение заведующего к нему как к нерадивому ребенку. Однако специалистом тот слыл хорошим, свое дело знал, и жаловаться на свои заскоки — последнее, чего Аллену хотелось. Тараканов в его голове было много, здесь даже метафорический тапок рационализма не спасет. Доктор Жозе был его наставником в ординатуре, на первых этапах заметивший нераскрытый потенциал и взявший под свое крыло патронажа — в таком непростом деле, как медицина, лучше всегда иметь союзников и плечо, на которое можно опереться, иначе ты потонешь в болоте из страха и одиночества и вряд ли всплывешь вновь. Аллен не любил общаться с людьми больше положенного минимума, предпочитал твердое одиночество шатким союзам. Люди подводят, сочувствие размывает границы, привязанность лишает трезвого взгляда, однако скальпель в руках остается твердым, а проверенные факты — надежнее чужих обещаний. Старший тем временем цепко схватил его за локоть и отвел в сторону — переговорить. — Твой новый пациент… — начал он осторожно, почему-то понизив голос и зашептав. — Лукас? — Да, он самый. Я с ним пообщался, и он довольно славный мальчик, правда, немного своенравный. — Явно подбирая слова, Парис замялся, но после привычно сощурил глаза с маленькой хитринкой во взгляде. — Хотя, я почему-то уверен, что вы поладите. А я такое, сам знаешь, всегда чувствую. Уверен, вместе мы сможем привести его в норму и сделать по-настоящему счастливым. — Хорошо, доктор, — пообещал Аллен, осторожно пытаясь вырваться из чужой хватки, — я сделаю все возможное. — Ну вот и молодец, вот и умница, я в тебе ни на секунду не сомневался. Доктор Жозе дружески хлопнул его по плечу и подтолкнул в сторону кабинета, что-то тихо бурча себе под нос про ожидающую его гору бумаг и документов. Аллена невольно тронула неприятная и колкая, словно тонкая иголка, дрожь, но он натянул рукава халата пониже и глубоко вдохнул. Первое, что бросилось в глаза, как только Лукас зашел, по-бунтарски сунув руки в карманы, — отросшие волосы цвета меда, спадающие крупными кудрями на плечи. Аллен сделал вид, будто до сих пор читает нечто важное на своем компьютере, а сам бросал быстрые взгляды на юношу, резво плюхнувшегося рядом. Улыбчивое, гипермимичное лицо, щедро расцелованное веснушками, футболка с ярким абстрактным принтом, куча фенечек на руках — и как только не отняли? Сами руки — тонкие ветви ивы, не иначе, — с синеющими выступающими венами на прозрачной коже, были испещрены поперечными гипертрофическими рубцами от ногтей, где-то совсем свежими, а где-то посветлевшими от времени: видимо, в особенно тяжелые моменты, юноша неосознанно до крови расчесывал кожу. Аллену было знакомо это чувство: сам он всегда невольно прикусывал щеку изнутри до противного привкуса металла, посыпанного солью. Лукас вертелся, похожий на маленькую юлу, пытаясь рассмотреть кабинет, а потом вперил живой взгляд зеленых глаз в Аллена и так и продолжил смотреть, сканируя точно рентгеновским зрением. Стало даже немного жутко, будто он мог выведать этим взглядом все его секреты. Только вот Аллен сомневался, что тот способен по-настоящему его разглядеть. По крайней мере, сейчас. Гибкий ум профессионала мгновенно начал искать прореху во внешнем виде и поведении: какая трагедия скрывалась за этой яркой наружностью? Аллена поистине поразило, насколько взрослым и понимающим может быть взгляд у человека, напоминающего своим внешним видом и манерами скорее подростка, чем зрелого юношу. От Лукаса, несмотря на показную браваду и белизну улыбки, за три версты веяло беспросветной тоской и одиночеством. Он был похож на рыжего дворового кота, которого чуть тронешь не так — и получишь резвой лапой по лицу. Но даже дворового кота можно приручить. — У вас глаза синие, — выдал внезапно его новый подопечный, все так же не отводя внимательного взгляда. — Словно цветок горечавки. Очень красиво. Заторможенно моргнув, Аллен впадал в легкий ступор. Его пусть и небольшой опыт диагностики предлагал только два варианта: либо у пациента зрительные галлюцинации, либо это самый странный комплимент за всю его жизнь. Разум врача на мгновение утонул во флере дежа вю. Он зажмурился, насильно возвращая себя в сознание из топкой пучины образов, и кашлянул в кулак. Кажется, нужно будет зайти в процедурный кабинет и попросить медсестру вколоть ему пару кубиков глюкозы: дезориентация от недосыпа давала о себе знать помутнением в глазах и вязкостью реального мира. — Вы не обращайте на меня особого внимания, — пролепетал Лукас тем временем, задорно улыбаясь, — я всегда очень прямолинейный и говорю то, что думаю. — Но ведь обращать на тебя внимание — моя работа, — возразил Аллен как можно мягче. — Я твой лечащий врач, Лукас. — А вы постарайтесь сделать вид, что изучаете меня, а сами, ну, не знаю, — он задумался, а после щелкнул пальцами. — Точно! Поиграйте в тетрис на телефоне. — У меня нет тетриса на телефоне… — А вы скачайте. Делов-то. — Неужели тебе так не хочется со мной разговаривать? — уточнил Аллен аккуратно, едва приподнимая тонкую нить розовых губ и делая пометку в мысленной медкарте на будущее: довольно скрытный и тяжело идет на контакт. Впрочем, он и не думал, что будет легко. В душе разгорался азарт похлеще чем у игроманов в казино: пусть Аллен того и не показывал, но он любил трудные случаи, а в том, что случай Лукаса необычен, не было никаких сомнений. Обычно все подопечные слушались его и делились сокровенным на второй-третий прием. То ли Аллен обладал особым гипнотическим обаянием, то ли жители дома скорби интуитивно признавали мужчину за своего среди чужаков в белых халатах, находя в его взгляде отголоски собственной печали и тем самым обнажая перед ним истерзанную душу. Но этот случай… Этот случай требовал особого подхода. И, кажется, Аллен начал понимать, какого именно: раз Лукас хотел привлечь к себе внимание и показать, что он в порядке, следует его этого внимания попросту лишить. — Может, и хочется, — отозвался Лукас, беспечно теребя кончик потертой фенечки на руке, — но не думаю, что это принесет мне что-то новое. Хотя вы кажетесь мне интересным. Не таким, как все предыдущие врачи-педанты, пытающимися копаться у меня в душе и голове, желая вскрыть черепную коробку и рассмотреть мозг со всех сторон… Постарайтесь завоевать мое доверие, и, может, я откроюсь вам. Ведь отношения между врачом и пациентом строятся на доверии, так? — Ты прав. И как же мне завоевать твое доверие, Лукас? — Понятия не имею, док. Подумайте сами. — Ты довольно… — он замялся, — своенравный молодой человек. — Спасибо за комплимент, я стараюсь. Лукас легким движением закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, приподнимая острый подбородок, как бы показывая: да, я такой, и мне не стыдно. Ему и правда не было стыдно. Пытался ли его подопечный скрыть свою боль за маской беспечности, тем самым насилуя себя же и не давая и капли горя вырваться наружу? Блокировал ли любые воспоминания, выстраивал ли вокруг себя ничем непробиваемые стены, чтобы не думать, заморозить все это глубоко внутри, запечатать и никогда больше не заглядывать в потаенные уголки души? Возможно, так и есть, но подобным способом защиты он делал своему сердцу только хуже, и рубцы со временем могли увеличиться и углубиться. Придется пока что довольствоваться самым сильным оружием на свете — словами. Аллен вздохнул, смотря в окно на цветущие деревья. Работы и правда предстояло немало. — Осмотреть себя хоть позволишь? — спросил он, бросив взгляд на опадающие и кружащиеся в танце с ветром лепестки. — Это займет немного времени, обещаю. Лукас усмехнулся, любопытно наклоняя голову набок, и его кудри мягко колыхнулись, — искрящиеся всполохи пожара в кромешной тьме: — Валяйте, док, — и покорно протянул ему руки. Ну, хоть здесь была одержана победа.

***

Результаты первичного осмотра в отделении. Соматический статус: состояние средней степени тяжести. Отсутствие аппетита. Кожные покровы обычной окраски, отеков нет. Язык влажный, розовый, не обложен. В легких везикулярное дыхание, хрипов нет. Тоны сердца ясные, присутствует небольшая аритмия. АД 115/65 мм рт. ст., ЧСС 80 уд./мин. Живот мягкий, при пальпации безболезненный. Психический статус: в сознании, положение в пространстве свободное, ответы на вопросы адекватные, контакт сохранен. В месте, времени и собственной личности ориентирован. Менингеальные знаки отсутствуют. Импульсивен, уверен в себе. Болезнь отрицает.