Глава 11

«А у меня какое-то дурацкое чувство справедливости появляется с похмелья, сопровождающееся чувством вины. Перед всеми виноват, и чувство страха, паники, страха смерти. Кошмар!!! Я ничего не могу с собой поделать, врубаю везде свет, делаю тихо телевизор и сижу втыкаю, ну а потом глюки и три бессонные ночи, которые для меня могут стать причиной летального исхода. Там всё сразу, и сердце, и желудок, вот так и ползаю из одной комнаты в другую, а вокруг из темноты начинают мерещиться бородатые палочки с кривыми носами — это же надо такую фантазию в голове иметь! Ну вот когда они начинают на меня набрасываться без перерыва, я не могу продохнуть от страха, и тогда есть вариант не выжить. Я всё-таки думаю, что это что-то похожее на ад, просто они через другую сферу какую-то пробираются, с помощью нашего состояния, которое делает алкоголь с похмелья». Когда Натка в серых предрассветных сумерках прокралась по ещё спящей улице деревни и вернулась в свою избу, она больше всего на свете хотела спать. Голова гудела от избытка информации, тело ломило после нескольких часов, проведённых в напряжённой позе на грубо сколоченном деревянном стуле, а душа плакала, лишившись последних иллюзий. Натка, наверное, и сама бы заплакала, едва оказавшись в одиночестве, но сонливость оказалась сильнее скорби. Не раздеваясь, она забралась на полати и провалилась в сон, как в тот самый изнаночный мир, о котором они с Шатуном говорили остаток ночи. Но и во сне она не получила желанного забвения, вместо этого оказавшись в бане. Нет, не в своей бане, где ей удалось создать атмосферу домашнего уюта и где уже почти не было страшно. Но и не в жутком заброшенном помещении, некогда тоже бывшем баней и явившемся ей в бреду заточения флоатинг-капсулы. Эта баня была самой обычной деревенской парилкой, не слишком чистой, но и не совсем запущенной. Разве что здесь совсем не чувствовалось женской руки: никаких баночек и пузырьков с ухаживающей косметикой, никаких цветных полотенец и берегущих волосы от жара шапочек, никаких пушистых тапок и халатиков, только голые стены и ничем не застеленная сырая скамья… А ещё исходящий паром высокий стальной бак, полный горячей воды, почти кипятка. Натка не испугалась, хоть и поняла сразу, что это баня их давнего соседа, того самого, чья непонятная и тёмная история омрачила её детство, на долгие годы вселив в подсознание нестандартную и неискоренимую фобию. Поняла Натка и то, что это всего лишь сон, причём самый обычный, не из тех, граничащих с изнаночным миром состояний, что приходят вместе с абстягой. Она знала, что может проснуться в любой момент по своему желанию, но не спешила этого делать, чувствуя себя в безопасности. Вместо этого зачем-то направилась прямо к баку, остановилась над ним, вглядываясь в мутную поверхность воды, и потребовала: — Расскажи! Вода забеспокоилась, плеснула, и на миг к Натке вернулся её давний страх (рука, из кипятка должна появиться обваренная рука!), но она заставила себя вспомнить, что на самом деле лежит сейчас, уткнувшись лицом в подушку, у себя на печи, а в её крови нет ни грамма алкоголя, который смог бы превратить безобидное сновидение в тёмный омут пограничного с изнаночным миром состояния. И водная поверхность, усмирённая силой её мысли, успокоилась, стала зеркально-гладкой, превратилась в круглый экран, на котором медленно начало проступать ещё неясное изображение. — Расскажи! — повторила Натка, сама ещё не зная, что хочет услышать. Но опережая её мысли, из недр бака уже зазвучал монотонный голос, глухой и безжизненный, но тоже не кажущийся страшным. — В 70-х годах прошлого века, — вещал голос, подражая телевизионному диктору, — жил-был в городе Перми врач-психиатр Геннадий Павлович Кропалев. И взялся он однажды изучать галлюцинации психически нестабильных людей, в основном граждан, находящихся в состоянии алкогольного делирия. Натолкнул его на это исследование интересный факт: в некоторых случаях зрительные галлюцинации подчиняются физическим законам преломления света. На круглом экране, которым обернулась поверхность закипающей в баке воды, появилось изображение человека, нажимающего себе на веко пальцем. — Как и любой физический предмет, — пояснил голос, — галлюцинаторные образы могут двоиться при надавливании на глаз того, кто их видит. Они могут быть приближены или удалены с помощью оптики, а также преломлены при взгляде на них через призму. Странное поведение для глюков, правда? Голос вдруг сбился с менторского тона, глухо хихикнул, и Натка строго постучала пальцем по краю бака, призывая течение своего сна к порядку. — Кропалев взялся подтвердить уже существующую на тот момент версию, — послушно продолжил голос, снова становясь безэмоциональным, — предполагающую, что бредовые зрительные образы, преследующие психически больных, не являются порождением их мозга. Что они в какой-то степени имеют физическую природу. И, как тогда казалось, он смог доказать это, соорудив устройство, с помощью которого сумел сфотографировать галлюцинации своих пациентов, запечатлеть их на плёнке… Позади Натки скрипнула дверь, и она оглянулась, по-прежнему без страха, даже лениво. В баню вошёл Клим. Одет он был в одни семейные трусы, а к голой груди прижимал охапку дров, совсем как в тот, уже далёкий день их знакомства, когда затопил баню для новой соседки и изъявил настойчивое желание париться вместе с ней. Но сегодня и здесь, в Наткином сне, Клим вёл себя гораздо скромнее. Он аккуратно сложил дрова в углу, поддёрнул сползающие трусы и серьёзно спросил, обращаясь к говорящему баку, словно изначально участвовал в этой беседе и неплохо разбирался в обсуждаемой теме: — Но разве было доказано, что на фотографиях проявлялись именно галлюцинации? Насколько мне известно, фото получались весьма сомнительного качества — полосы да пятна. Многие считали, что это вообще просто дефекты плёнки, которые Кропалев пытался выдать за снимки галлюцинаций. Голос из бака снова хихикнул. — Однако эти полосы и пятна удивительным образом совпадали с тем, как больные описывали свои видения. Образы людей и животных, вещи, лица, фигуры… Кроме того, делались и контрольные пустые снимки, и на них никаких дефектов плёнки обнаружено не было. Клим больше не пытался спорить, что совершенно на него не походило — он опустился на скамью и, кажется, приготовился внимательно слушать. А на воде-экране появился худой человек с высоким лбом. Он колюче стрельнул глазами и отчётливо произнёс: — В течение двадцати двух лет я произвёл съёмку галлюцинаций у двухсот пятидесяти пациентов… У ста семнадцати из них удалось сфотографировать зрительные галлюцинации. А главное — сами пациенты идентифицировали полученные изображения с теми, которые им представлялись. Вода помутнела, изображение худого человека исчезло без следа, и в бане воцарилась мёртвая тишина, подчёркивающая важность только что прозвучавшего утверждения. Её нарушил потрясённым вздохом Клим. — Это что же… получается, глюки алкашам не мерещатся? Они есть на самом деле, раз это… раз плёнка их тоже видит? — И это правильный отвеееееет! — возопил бестелесный голос на манер заправского шоу-мена, и Натка снова была вынуждена постучать костяшками пальцев по закруглённой стенке бака. Вода в нём уже кипела. Повторно скрипнула входная дверь, в баню вошла Марина. Её беременный живот устрашающе выдавался вперёд — казалось удивительным, что такая хрупкая женщина продолжает держаться на ногах под его тяжестью. Тёмные Маринины глаза смотрели испуганно и беззащитно, чего в реальности Натка припомнить не могла, и от этого лицо подруги казалось почти незнакомым. — Нужно спрятать моего ребёнка! — высоким голосом сказала она, обхватывая живот руками, — Они хотят забрать его! Они хотят что-то с ним сделать! Он им нужен! — Кидай его сюда! — крикнул голос из кипятка, и на этот раз Натка пнула по баку ногой. Бак покачнулся, вода плеснула через край, и горячие брызги попали на Клима, который торопливо вскочил со скамьи. — Алкашам ничего не мерещится, они не сходят с ума! — голос больше не звучал монотонно, теперь в нём отчётливо слышалась злобная радость, — Просто они могут видеть то, чего не видят трезвые! Погружаются в изменённое состояние сознания! Их реальность перестаёт быть стабильной, их реальность истончается, она блекнет, она меркнет, она начинает просвечивать! И вот тогда сквозь неё можно увидеть много интересного! Можно увидеть, как с той стороны… — Заткнись! — крикнула Натка. Ей по-прежнему не было страшно, но она заметила, как испуганы её друзья. Клим и Марина с вытаращенными глазами (одна поддерживала руками живот, другой — трусы) пятились к дверям. Голос из бака замолчал, но вряд ли потому, что послушался Натку, скорее всего его спугнули приближающиеся шаги снаружи. Шаги звучали веско и уверенно, безошибочно давая понять, что сюда идёт хозяин, тот, в чьём присутствии невозможны никакие беспорядки. И ещё до того, как открылась дверь, Натка уже знала, кто это, ведь других хозяев для неё не существовало. — Тук-тук! — голос звучал весело, но вместе с тем неуловимо властно (по-хозяйски, а как же иначе?), — Почему дыма из трубы не видать, разжарило что ли? Я аж с того берега заметил, забеспокоился. Генерал вошёл в баню легко и стремительно, как ворвавшийся весенний ветер. И даже во сне при виде него у Натки участилось дыхание и ускорился пульс. Синие джинсы, бежевый свитер с оленями, чуть растрёпанные волосы, лёгкая небритость… существуют ли в мире мужчины привлекательнее? — О, да ты ещё подушку давишь? — удивлённо спросил Генерал, не замечая Марину и Клима, которые неслышно шмыгнули в дверь у него за спиной. Натка хотела спросить, что он имеет в виду, но вдруг почувствовала, как на её руке, на той, которой она ещё недавно строго стучала по баку с кипятком, сжимаются чьи-то влажные и горячие (обжигающе горячие!) пальцы… Отчаянно вскрикнув, вся во власти обрушившегося на неё давнего страха, она рванулась в сторону и почувствовала, что падает… А в следующую секунду увидела над собой встревоженное лицо Славы. Настоящего Славы, реального, не из сна. — Что с тобой?! — он неловко держал её на руках, едва успев поймать в момент падения с полатей. — Ты?! — Натка принялась брыкаться, вырываясь из его рук, и удивлённый таким поведением Генерал поставил её на пол. — Да я это, я! Ты в порядке? — Что ты здесь делаешь? — она принялась испуганно оглядываться, ещё не до конца проснувшись и ожидая в любой момент увидеть или Марину с Климом у дверей, или кипящий бак в углу. — К тебе пришёл, — Генерал отступил на пару шагов, озадаченно и встревоженно глядя на свою любовницу, — Зашёл, увидел, что ты ещё спишь, ну и взял тебя за руку, чтобы разбудить. А ты как подпрыгнешь! Еле поймал… приснилось что? — Приснилось… — Натка, наконец, удостоверилась, что действительно проснулась, и её окружает реальный мир… хотя, после всего, что она узнала сегодняшней ночью, можно ли вообще быть уверенной в реальности чего-либо? Генерал шагнул к ней, приобнял, коснулся губами волос. — Ты не заболела, милая? Почему спишь до обеда, да ещё в одежде? Почему избу не топишь? Натка только сейчас почувствовала, что в избе холодно. Вернувшись домой утром, оглушённая свалившимися на неё открытиями, она не подумала о том, что нужно бы раздуть угли в печи да подбросить туда дров, и сейчас помещение почти выстудилось. Запоздало тряхнуло ознобом, не то от окружающей прохлады, не то от воспоминания о хватке мокрых ошпаренных пальцев. Слава, заметив это, обнял её крепче, тронул ладонью лоб. — Ты не простыла ли? Набрось-ка что-нибудь пока, а я печь затоплю. Сказано — сделано. Повесив куртку на ближайший стул, Генерал занялся растопкой. На нём были те же синие джинсы и бежевый свитер с оленями, что и в недавнем Наткином сне. Свитер красиво облегал широкую спину и выпуклые грудные мышцы мужчины, и Натка невольно залюбовалась своим ненаглядным, испытывая почти необоримое желание броситься к нему, обнять, уткнуться лицом в тёплую ложбинку между плечом и шеей, вдохнуть уже ставший родным запах… Она даже качнулась вперёд, но словно наткнулась на невидимое препятствие. Минувшая ночь стояла между ними непроницаемой ледяной стеной. Ночь, подарившая Натке понимание происходящего в Нижних Колдырях, но отнявшая последние иллюзии. Одной из которых были их со Славой взаимные, как она ещё недавно думала, чувства. Генерал присел перед печью, принялся аккуратно закладывать в её зев принесённые из сеней поленья. И глядя на его двигающиеся под бежевой тканью свитера лопатки, Натка негромко спросила: — Слава, когда у меня следующие тесты? Лопатки замерли. Последовавшие за этим секунды тишины не показались Натке вечностью, как это обычно бывает в такие моменты. Они могли бы даже длиться подольше, эти последние секунды, в течение которых она ещё надеялась, что всё сказанное Шатуном сегодняшней ночью не подтвердится. Ведь мог он ошибаться? — Что? — Генерал оглянулся вполоборота, продемонстрировав Натке гордый профиль с прямым носом, волевым подбородком и чувственными губами. Густые с проседью брови озадаченно сошлись на переносице. — Следующие тесты? — повторила она. И глядя в сторону, понимая, что нарушает сейчас все их неписанные правила, боясь последствий этого, но в то же время продолжая на что-то надеяться, заговорила: — Слава, я помню, что ты не можешь освободить меня от тестов, и не стану тебя об этом просить, но… если ты знаешь, когда за мной придут, просто скажи, хорошо? Просто скажи, и я сама что-нибудь придумаю. Убегу, спрячусь… Натка прекрасно понимала, о какой глупости просит и как по-дурацки беспомощно всё это звучит. Убежать — куда? В зимнюю тайгу? Спрятаться — где? Закопаться в снег? И зачем так заморачиваться, если гораздо проще броситься вниз головой в прорубь? Результат тот же, а мучиться придётся гораздо меньше. Долгий вздох Генерала, не то раздражённый, не то просто усталый — Натка не разобралась — красноречиво дал понять, что он думает о её затее примерно то же. И, не зная, как ещё потянуть время, прежде чем её последняя надежда будет похоронена окончательно, она добавила, словно извиняясь: — Я всё равно не выдержу этого пять лет… — и замерла, уронив руки вдоль тела. Слава ответил не сразу. Вместо этого вернулся к растопке огня — постукивал поленьями, чиркал спичками, шумно дул в печной зев. И поднялся на ноги лишь после того, как в остывшей избе зазвучал ровный гул пламени. Поднялся, повернулся, встретился взглядом с Наткой, она увидела в его слишком светлых глазах бесконечное сожаление, и почувствовала, как ухнуло вниз сердце. Вот оно — сейчас он скажет, что понимает её страх и отчаяние, но ничего не может поделать, что ей нужно потерпеть, что она сильнее, чем думает, что это ради них обоих… Тогда всё будет кончено, тогда сказанное Шатуном до единого слова окажется правдой, а значит, им всем останется только… События начали развиваться по худшему из сценариев ещё до того, как Натка успела додумать свою обречённую мысль до конца. — Милая, — Генерал шагнул вперёд, на его лице застыло сострадание, — Милая, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, знаю, что тебе довелось пережить, но поверь — всё будет хорошо… Сильные руки сомкнулись на её спине, притянули к пахнущей мужским парфюмом ткани свитера, но сегодня эти прикосновения не пробудили в Натке ни трепета, ни нежности, ни порхающих в животе бабочек. Вместо них со дна её души, как из илистой озёрной мути, начало подниматься глухое раздражение, переходящее в злость, почти в ярость. Значит, это всё, что он придумал? Утешать её? Уговаривать потерпеть? Объяснить, что иначе нельзя? Небось ещё посулит что-нибудь в награду за стойкость? Больше вкусняшек, больше «женских плюшек», больше времени вместе? Хотя нет — маловато! Тогда, наверное, пообещает отпустить домой (был бы у неё ещё дом!), если она стойко перенесёт все пять лет тягот и лишений лабораторных тестов (было бы это ещё тестами!). На миг Натка очень ясно представила, увидела, визуализировала, как с силой отталкивает Славу от себя обеими руками, разрывая кольцо ещё недавно таких желанных объятий, и яростно наотмашь бьёт тыльной стороной ладони по его ошарашенному лицу… Это было бы хорошо! Почти так же хорошо, как скачущий по льду Реки Никодим в нелепо задранной на бегу рясе. А может, даже и лучше. — Милая? Генерала явно озадачило то, что Натка, обычно жмущаяся к любимому, как бездомная собачонка к ногам неожиданно обретённого хозяина, сейчас застыла в его объятиях гипсовой статуей. Озадачило и обеспокоило. Он взял её за подбородок двумя пальцами, заставил поднять голову, заглянул в глаза. — Милая, ты меня слышишь? Натка через силу кивнула, желая только, чтобы всё поскорее кончилось. Пусть Слава говорит свою заранее заготовленную ложь, пусть утешает её, уговаривает потерпеть, пусть обещает любые награды или признаётся в вечной любви. Что угодно, лишь бы опустить уже крышку гроба, в котором будут погребены её глупые иллюзии. Их похороны и так уже затянулись. — Милая, я думал над этим, — сказал Слава, — Много думал над тем, как спасти тебя от тестов. Но придумать удалось только… Он осёкся, поймав полный недоверия Наткин взгляд, и горько усмехнулся. — А ты считала меня совсем конченым, да? Типа мне на всё наплевать и вообще я к тебе только трахаться прихожу? Что ж, тем ценнее то, что ты продолжаешь меня такого любить. — Но… Слава приложил палец к её губам. — Подожди. Дай мне сказать, выслушай и не торопись с ответом. Я ведь почему до сих пор молчал? Не был уверен, что ты захочешь принять тот выход, который я собираюсь предложить. Помнится, однажды ты вполне категорично высказалась на эту тему. Но боюсь, других вариантов у нас нет. Натка, чьи худшие ожидания, кажется, переставали оправдываться, могла лишь непонимающе хлопать ресницами. И под это хлопанье Слава объяснил, торопливо, словно боялся, что его прервут: — Тебе нужно родить. Да, я знаю, что ты не хочешь выходить замуж за Клима или же за кого-то ещё. Я тоже не хочу тебя никому отдавать! Но это и не понадобится. Для того, чтобы освободить женщину от тестов, не нужен её замужний статус, значение имеет только сам факт беременности. Поэтому отцом ребёнка буду я. Ты забеременеешь от меня и больше никогда не окажешься в лаборатории.