Глава 12

«И это ведь не просто сны. Это какая-то грань между тем миром и этим. Там настолько всё вязко и затягивающе… На меня, лет пять назад, после десятидневного запоя, шло одно такое… даже не знаю, как описать, реальный дьявол, что ли. Крупный такой, мускулистый)) Тёмненький (афро, наверное)), а голова быка, и на лбу зелёный ещё один глаз. Приближался мееедленно, плыл в кромешной темноте, и невозможно было отвести глаз от его, так называемых, очей, несмотря на невероятный пронизывающий ужас. И чем ближе был он, тем, мне казалось, я глубже опускаюсь вместе со своей кроватью. Словно в преисподнюю. И вдруг — резкий толчок, как будто подбросила какая-то сила вверх. И села на постели, трясясь от ужаса, задыхаясь, с безумными от страха глазами». Март в здешних краях ничем не отличался от февраля или января. Календарная весна не влияла на местный климат. Сугробы лежали белоснежными барханами и даже не думали начинать таять, северное сияние с завидной регулярностью продолжало озарять ночной небосвод, метели по-прежнему налетали на Нижние Колдыри, затерявшиеся среди морозной глухомани и словно бы совершенно оглушённые бесконечной зимой. Разве что солнце поздними утрами чуть выше поднималось над горизонтом и задерживалось на небосклоне чуть подольше. Но даже такая малость радовала людей, даже такое едва заметное предзнаменование грядущей весны заставило деревню оживиться. И однажды в первых числах марта все колдыровцы вышли на улицу, чтобы вместе встретить Масленицу. Пекли блины, танцевали танцы, наносили визиты соседям, просили друг у друга пардону на прощённое воскресенье, с особенным мстительным рвением сожгли чучело зимы… и долго подбрасывали хворост в огонь, не желая расходиться, оттягивая тот момент, когда каждому снова придётся заползти в свою раковину. Натка в праздновании не участвовала. Она лишь вежливо засвидетельствовала своё присутствие — подошла к общему столу, дежурно поулыбалась, обняла Раю и Марину, кивнула хмурому Климу (он отвернулся) и скромно пристроив свою тарелочку ещё горячих блинов к остальным угощениям, незаметно ушла. С тех пор, как она и Генерал сблизились настолько, что почти начали жить вместе, Наткины отношения с односельчанами не то чтобы испортились — они просто сошли на нет. Превратились в вежливые «здрасте» при встрече и неловкое молчание тогда, когда разбежаться сразу не удавалось. Вряд ли кто-то, кроме Клима, таил на неё зло или откровенно презирал за роман с местным главнюком (мужики считали, что каждый имеет право выживать, как умеет; женщины признавали, что Генерал — самец, перед которым невозможно устоять), но общения старались избегать. Натка в свою очередь не обижалась на людей за коллективный игнор, понимая их нежелание лишний раз заговаривать с той, что делит постель с «начальством» и теоретически может донести до барских ушей каждое оброненное при ней слово. Исключением из этой зоны отчуждения оставались Рая, Марина и реже Боря. Рая бывала у Натки в гостях через день, урывая ставшие теперь редкими минуты, когда там не было Славы. Видя, сколько времени и заботы Генерал уделяет её младшей подруге, женщина даже готова была сменить гнев на милость и поменять своё первоначальное мнение по поводу истинных целей его участившихся визитов. И наверняка удивлялась, что не слышит от Натки торжествующего «Я же говорила!». С Мариной всё обстояло сложнее. Её живот уже лез на нос, она лишний раз не выходила из дома и вообще чувствовала себя неважно. Характер и без того капризной и взбалмошной красавицы испортился окончательно, что выливалось то в истерики на пустом месте, то наоборот в нездоровое нервное веселье. Общаться с ней стало непросто, но Натка продолжала навещать подругу, чтобы хоть как-то разнообразить последние и самые тяжёлые недели её беременности. И Рая, и Марина, и осунувшийся Борис, которому состояние молодой жены добавило седых волос, присутствовали на праздновании Масленицы, но тоже там не задержались. Марина быстро устала, а Рая в толпе чувствовала себя ещё более одинокой, чем в своём опустевшем без мужа доме. Она даже намекнула, что не прочь засидеться допоздна у Натки, но та, скрепя сердце и наступая на горло совести, сказала, будто хочет пораньше лечь спать перед завтрашними с Генералом покатушками на снегоходе. Никаких покатушек не планировалось, Славы нынче отбыл из лаборатории по делам, и Натка очень надеялась, что он вернётся не раньше завтрашнего полудня, чтобы к этому моменту она успела хоть немного отдохнуть после бессонной ночи. Ещё лучше было бы успеть вернуться до утра, пока деревня не начнёт просыпаться, потому что пусть утренняя темнота ничем не отличалась от ночной, но многие Колдыровцы после шести часов циферблатного времени были уже на ногах. И лучше им не видеть, как любовница местного «бугра» ни свет ни заря возвращается из тайги… Уходить Натка решила с вечера, пока никто ещё не разошёлся по домам, пока народ продолжает гудеть вокруг догорающего чучела зимы. Вряд ли среди общей праздничной суеты кто-то обратит внимание на одинокую фигуру, удаляющуюся в конец улицы. Всё удалось, как нельзя лучше: никто не встретился ей по дороге, не окликнул, не смотрел вслед, ни одна занавеска не шевельнулась на окнах соседских изб. И уже за околицей, вставая на лыжи, Натка решила, что это хороший знак — значит, и дальше всё пойдёт гладко. Отражённый от снега свет встающей над горизонтом половинки луны позволил ей довольно резво пересечь опушку, но тайга встретила ночную гостью первобытным мраком, который под кронами деревьев казался непроницаемым. Таким, что Натка невольно остановилась, давая глазам привыкнуть к темноте и ощущая ползущий по спине боязливый холодок. Ну не глупость ли это — углубляться в чащу посреди ночи? Особенно если вспомнить, что нередко оттуда слышится волчий вой, а репутация у местных лесов — нехорошая… Резкий стонущий звук за спиной заставил бы Натку подпрыгнуть, не стой она на лыжах, но к счастью, сразу за звуком, который оказался всего лишь скрипом полозьев, послышался знакомый голос: — А ты рановато. Хорошо, что я тебя в окно увидел, а то бы ждала тут… — Привет! — с облегчением кивнула она приближающемуся Шатуну, — Да вот, решила сбежать, пока все у костра веселятся. Они замолчали, глядя друг на друга. Это была их третья встреча. Первая, та самая, на следующий день после которой Слава сделал Натке предложение, от которого невозможно отказаться, закончилась под утро. Рассказ Шатуна затянулся, а деревня уже просыпалась, и Натке пришлось уйти, не дослушав его, чтобы не подвергать своего нового знакомого риску разоблачения. Они договорились встретиться снова, едва только выпадет такая возможность, но выпала она не скоро. Генерал с того дня не то и впрямь почувствовал ответственность за мать своего будущего ребёнка, не то что-то заподозрил, но почти не оставлял Натку одну. Более того — взял привычку неожиданно появляться у неё в любое время суток. Предугадать эти визиты не было никакой возможности, и Натке оставалось лишь тайком поглядывать в конец улицы, на едва виднеющуюся из-под сугробов избушку Шатуна. Только один раз глубокой ночью удалось улучить минутку, чтобы пробраться к своему новому знакомому (Дмитрий, его зовут Дмитрий, она вспомнила!) и, не проходя дальше сеней, каждую секунду ожидая, что со стороны Реки донесётся рокот приближающегося снегохода, сказать ему о том, что к празднику Масленицы Генерал отбывает на большую землю, как здесь с грустным юмором называли простирающийся за бескрайними снегами мир людей и городов. И что вернётся он не раньше полудня следующего дня, чем и можно будет воспользоваться. Выдернутый из постели и сонно моргающий Дмитрий-Шатун идею, тем не менее, горячо поддержал и даже пригласил Натку в своё таёжное убежище, лесной дом, где притворяющийся безумцем хитрец вёл свою вторую, тайную жизнь. Тогда они и договорились встретиться за околицей. Со стороны деревни донёсся многоголосый взрыв хохота (звуки далеко разносятся в морозном воздухе!) и нестройное пение. Зарево огромного костра было видно даже с опушки. — Пускай веселятся! — оглянулся за спину Шатун, — Крепче спать будут. Нам же пора трогаться. Путь неблизкий. Натка сделала несколько вращений корпусом, разминаясь перед дорогой, и только сейчас поняла, как успела соскучиться по лыжным прогулкам. Азартно спросила: — Насколько неблизкий? — Часа два ходу, если без остановок. Ты как — осилишь? Она насмешливо фыркнула. — Главное, чтобы ты не отстал! — Отлично! Тогда предлагаю с полчасика подвигаться в режиме нон-стоп, а наговориться ещё успеем. Они одновременно сорвались с места. И пусть не с полчаса, но минут двадцать успели отмахать в приличном темпе, даже невзирая на отсутствие лыжни, когда морозную тишину ночи нарушил протяжный вой. Звучал он из далёкого далёка, откуда-то из-под самого неба, однако расстояние не мешало расслышать все переливы и рулады этого древнего, как сама тайга, звука. Несколькими секундами позже к нему присоединились другие голоса, и скоро над снежными просторами звучал целый волчий хор. Натка затормозила так резко, что по инерции чуть не повалилась вперёд. Испуганно уставилась на Шатуна. А тот поднял лицо к звёздам и прищурился с таким наслаждением, будто внимал не волчьему вою, а симфоническому оркестру в концертном зале с великолепной акустикой. — Как поют, черти! — восхищённо прищёлкнул он языком и оглянулся на свою ведомую, глаза которой стали размером с плошки, — На охоту вышли! — Они вышли — мы уходим! — Натка начала неуклюже разворачиваться, но Шатун зацепил её за ногу лыжной палкой. — Ты чего, не бойся! Это же местная стая, мы с ними давно бок о бок живём. — Тогда я в лес вообще больше ни ногой! — Да погоди ты! — Дмитрий приблизился к ней, успокаивающе взял за руку, — Послушай, я уже полгода из тайги почти не вылезаю, и как видишь, живой и здоровый. Животные умнее, чем мы привыкли думать. Волки прекрасно знают, чем чреваты конфликты с человеком, и даже если мы вдруг столкнёмся с ними нос к носу, что само по себе очень маловероятно, они просто убегут. Проверено лично мной! Несколько секунд Натка внимательно смотрела на своего нового странного друга, потом нехотя кивнула. — Ладно, пошли. Должна же я, наконец, увидеть, как можно жить в дремучем лесу зимой и не замёрзнуть в первую же ночь. Они двинулись дальше, на этот раз медленнее. Волки замолчали, но их незримое присутствие было разлито в воздухе. И, как вскоре к своему удивлению поняла Натка, это не создавало напряжения, скорее наоборот — делало окружающую ночь более атмосферной, одушевлённой, даже уютной. Словно бескрайние снега и деревья перестали быть плоской декорацией, видимой из окон избы, а стали тем, чем и должны быть — местом, где ведёт свою привычную жизнь множество симпатичных и не очень существ, местом, где можно гулять, спать, добывать пропитание, находить развлечения, общаться, растить детей… Чем это хуже городского бытия, чем не дом? Время шло, монотонно скрипел затвердевший от мороза наст под лыжными полозьями, оставались позади бесконечные рощицы и одинаковые полянки. Изначально Шатун вёл свою спутницу на север, чуть забирая к востоку, отдаляясь от речного русла, но несколько раз им пришлось делать крюки, огибая непроходимые груды валежника, и пусть теперь Натка не могла бы точно сказать, в каком направлении лежит их ночной путь, заблудиться она не боялась. Всегда оставалась возможность вернуться в деревню по собственным следам. Если, конечно, вдруг не повалит снег, но пока и этого можно было не опасаться — ясное небо сияло чистым звёздным светом. — Долго ещё? — спросила Натка, когда почувствовала, что ноги начали уставать. Шатун, усталости не выказывающий ни в малейшей степени, на ходу мотнул головой. — Да почти пришли. Минут двадцать ещё… — Двадцать минут — это не почти пришли, — Натка прибавила ходу, стараясь не отстать от своего спутника, перед которым не так давно имела неосторожность бравировать своей неутомимостью, — Мы точно успеем вернуться до утра? — Я тебя умоляю! Это только первый раз кажется, будто далеко, а потом дорогу выучишь, и путь будет пролетать незаметно. — Зачем мне учить дорогу? — она притормозила от неожиданности и всё-таки оказалась позади, — Ты снова собираешься уйти жить в лес? Хочешь, чтобы я приходила к тебе? — Нет, — Дмитрий оглянулся, подождал её, — Весной мы уйдём вместе. На этот раз Натка замерла как вкопанная, уставилась на Шатуна. Небо над их головами зазеленело, готовое расцвести всполохами северного сияния. — В смысле — уйдём? Зачем? Не думаю, что сумею жить в лесу, а… — В лесу жить не придётся, — успокоил Дмитрий, — Разве что чуть-чуть, перед дорогой. — Какой дорогой? — Натка зачем-то оглянулась назад, в сторону оставленной за спиной деревни, — Куда? — Что значит — куда? — удивился на этот раз Шатун, — Домой. Разве ты не хочешь выбраться отсюда? — Это невозможно, — теперь ей хотелось попятиться, — Отсюда нельзя убежать, ты же знаешь. Шатуну надоело глядеть на неё через плечо, и он начал разворачиваться, неуклюже переступая лыжами. — Послушай, у меня есть план. Не хотел обнадёживать тебя раньше времени, но сейчас уже почти уверен, что всё получится. Давай доберёмся до моего схрона, там я тебе всё… в чём дело? Он осёкся и наклонил голову, пытаясь заглянуть Натке под капюшон. Она и сама понимала, как предательски сейчас бегают её глаза, какое стыдливое замешательство отражено на лице, но ничего не могла с этим поделать. Шатун толкнулся лыжными палками, подъехал к ней вплотную. Проницательно заметил: — Вижу, с последней нашей встречи что-то изменилось. Ты больше не хочешь спасаться от тестов? Натка заставила себя посмотреть на него. — Я уже… уже спаслась. Кажется… И боясь, что малейшее промедление лишит её решимости, начала торопливо рассказывать о памятном визите Генерала, о его предложении, о своём согласии на это предложение и о том, как все последующие ночи они пытались воплотить задуманное в жизнь. Пытались так старательно, что, возможно, уже сейчас она носит в себе их общего ребёнка — её спасение от дальнейших визитов в лабораторию, оберег от тёмного изнаночного мира, оживающего в темноте камеры сенсорной депривации… Дмитрий выслушал этот сбивчивый рассказ молча, с непроницаемым лицом. Он не стал закатывать глаза, надувать щёки, крутить пальцем у виска или презрительно кривить губы, чего Натка боялась. Потому что, несмотря на кажущуюся правильность такого решения (да и был ли у неё выбор?), чувствовала за него стыд, почти унижение. — Ну вот и… в общем, буду рожать, — неловко закончила она, — Надеюсь, беременность наступит до того, как меня снова потащат на тесты. Не переживу этого кошмара ещё раз. Шатун кивнул, посмотрел вверх, где в морозной вышине, заставив померкнуть звёзды, уже колыхалась кисея северного сияния. Наморщил лоб, что-то обдумывая, и деловито заметил: — У тебя впереди ещё полные пять лет тестирований. Чтобы откосить, одного ребёнка будет мало, понадобится второй. Твой Генерал и на это готов? Вопрос был задан на самом деле непростой, и Натка снова стыдливо забегала глазами, потому что правда заключалась в том, что про второго ребёнка заговорил вовсе не Слава, а она сама. Она, которая и про первого-то слышать не желала! Она, твёрдо уверенная в том, что обрекать сына или дочь на детство в лесной глуши — преступление! Детство без игровых площадок, без магазинов игрушек, без походов в парки аттракционов, без телевидения и интернета в конце концов… детство без будущего. Зато с вечным страхом завтрашнего дня. С полной неизвестностью впереди. В абсолютной зависимости от людей, для которых здешние дети не более чем разменная монета и средство для достижения каких-то им одним ведомых целей. Шатун не дождался ответа, догадался о причине этого и в его голосе зазвучала плохо скрываемая жалость. — Выходит, что так далеко Станислав Игоревич не загадывает? А ты вообще уверена, что для него будет что-то значить факт биологического отцовства? Настолько ему доверяешь? Натке очень хотелось ответить утвердительно, она даже успела набрать в грудь морозного воздуха, но в этот момент над тайгой снова поплыли протяжные переливы волчьего воя, и несказанная ложь обернулась лишь облачком выдохнутого пара. Доверяет ли она Славе? Настолько, что готова вручить в его руки не только свою судьбу, но и судьбу их будущих детей? И будут ли это действительно их общие дети в том смысле, который вложил в свой вопрос Шатун? Конечно же, сам Генерал заверял, что да! Сразу после того, как впервые предложил это. Пока Натка ещё стояла ошарашенная, с глупо приоткрытым ртом и не верила своим ушам, он говорил о том, как станет заботиться о ней и малыше, пусть они и не смогут жить вместе. Зато всё необходимое матери и ребёнку будет обеспечено: памперсы, витамины, игрушки, пюрешки, слинги или что там ещё может понадобиться… А главное — Натке уже не придётся возвращаться в лабу. А ему, генеральному директору здешней весьма серьёзной и секретной конторы, не грозит быть уволенным за грубое нарушение правил, как это случилось бы, освободи он Натку от тестов исключительно по своему желанию, безо всяких уважительных причин. Она не сразу поверила. Она и не хотела верить, сопротивлялась этому, призывая на помощь остатки здравого смысла, ещё не развеянные в прах солнечным трепетом миллионов бабочек, что разом воспарили к небесам её души, стоило лишь прозвучать волшебному и такому желанному для каждой женщины признанию — «Я хочу от тебя ребёнка». И пусть сказано это было иначе и преподнесено не просьбой, а скорее подачкой, но голова уже сладко кружилась, а воображение рисовало идиллические картины. Вот она ясным летним днём сидит на крыльце избы с младенцем на руках. Вот к ним по улице приближается Слава, несущий полные пакеты гостинцев для своей женщины и их общего малыша. Вот они вместе с уже подросшим сыном или дочкой гуляют вдоль Реки, любуясь полётом прозрачных стрекоз над водой. Вот сидят в горнице за богато накрытым столом, ломящемся от приготовленных Наткой вкусностей… и что это? Да, она уже снова беременна! Второй ребёнок, второе счастье, второе звено, навсегда связующее её с любимым мужчиной, ведь что ни говори, а кровь — не вода, родные дети и в дремучей тайге — родные дети. Их просто так из жизни не вычеркнешь. Не надо думать, будто Натка была совсем уж дурочкой и не понимала, что ни одного мужика ещё никто никогда не удержал детьми. Но в тот момент ей очень хотелось хоть что-нибудь противопоставить безнадёжной правде, которую она узнала в доме-перевёртыше Шатуна. Должны же быть и хорошие перемены в её нескладной судьбе, какое-то равновесие, мало-мальская компенсация за всё горькое, что довелось пережить! Так вот пусть этим чем-то станет искреннее желание Славы видеть её матерью своих будущих детей. Нет, она не спросила про второго ребёнка сразу, это было бы унизительно. Она даже на первого не спешила соглашаться, потому что пусть и ликовала в душе, но какие-никакие приличия тоже хотелось соблюсти, немного потешить чувство собственной важности, разыграть всё так, будто её благосклонности в таком решении ещё нужно добиваться. Генерал, надо отдать ему должное, эту игру поддержал. На одно колено, правда, не опускался и пылких клятв не произносил, но старательно развеивал Наткины сомнения описаниями их грядущей почти семейной жизни в экологически чистом месте на всём готовеньком. По его словам, ближайшие годы обещали быть безоблачными. Беременность и роды под бдительным присмотром врачей из лаборатории (а сюда кого попало не берут, милая, уж поверь), а после всё необходимое для Наткиного скорейшего возвращения в девичьи формы. Никаких нервов, никакой работы, только спокойные, неспешно текущие дни, наполненные любовью, здоровым питанием и чистейшим таёжным воздухом. Опять же и Марина скоро родит, будет рядом мамочка-подружка — вместе растить детей, делиться опытом, помогать друг другу. Рая легко сойдёт за любящую бабушку, с радостью станет нянчить малыша, тем самым дав Натке возможность время от времени побыть наедине с собой или с ним, со Славой. А уж они найдут чем заняться, не правда ли? На этих словах Генерал игриво прихватил Натку за попу, отчего солнечные бабочки в её животе забили крылышками с утроенной силой, и получилось так, что первую попытку сделать ребёнка они сразу же и предприняли… Да, конечно, она поступила, как классическая баба-дура, но хотя бы отдавала себе в этом отчёт. Испытываемое чувство торжества не мешало помнить о том, что дети, рождённые в Нижних Колдырях, зачем-то очень нужны халатам. Станет ли её ребёнок исключением только потому, что будет сыном или дочерью самого Генерала? Или цель, преследуемая местной конторой, настолько глобальна и важна, что оправдывает любые средства? — Доверяю ли я Генералу? — запоздало повторила Натка вопрос Шатуна, тем самым оттягивая время и собираясь с мыслями, — Ты знаешь — скорее да, чем нет. И видя, как его губы начинает искривлять саркастическая усмешка, обиженно пояснила: — Тебе, конечно, легко ему не верить, ты в нём только врага видишь. Но для меня-то всё по-другому! И он со мной совсем другой человек! Он добрый на самом деле. И весёлый. И вообще… обо мне же никогда никто не заботился, все только пользовались, а он… — Ну ещё бы ему о тебе не заботиться! — не проникся Наткиной откровенностью Шатун, — Ты же сейчас наверняка главная инвестиция лаборатории! Ведущий проект! Не думала, что может быть поэтому им и ребёнок от тебя понадобился? Вдруг дети таких, как мы, наследуют наши… хм… способности? Натке снова захотелось отступить, попятиться, бежать отсюда, чтобы ничего не слышать. Она даже подалась назад, забыв, что стоит на лыжах, и, едва не потеряв равновесие, нелепо замахала руками. — Ой, да какие у нас способности? Видеть глюки в темноте? — Перестань, — Шатун смотрел на неё, кажется, с разочарованием, — Отрицать неприятную правду — плохая политика, и от тебя я такой трусости не ожидал. Там, в лабе, ты поранила ногу вовсе не о глюки, и прекрасно знаешь это. Натка невольно скосила глаза вниз, на свои обутые в натуральные сибирские унты (Слава привёз, разумеется) ступни. Ей не хотелось лишний раз вспоминать страшные минуты, пережитые в темноте, наполненной соляным раствором, но ни забыть об этом, ни списать всё на банальную белую горячку не позволял порез на злосчастной пятке, который, как назло, заживал слишком медленно. Даже сейчас, когда от него остался лишь розоватый рубец, наступать на правую ступню иногда становилось больно. Словно само тело зачем-то постоянно напоминало о случившемся, о том, о чём больше всего хотелось забыть. — Я не отрицаю правду! Но ещё неизвестно, что правда, а что нет. То, что я порезала ногу… ну я же могла её и обо что-то внутри капсулы порезать. Могла ведь! Если дрыгалась там во сне, то… эээ, ты что делаешь?! Шатун вдруг молча принялся раздеваться. В снег полетела телогрейка, жилетка, свитер, наконец майка, и изумлённым Наткиным глазам предстал обнажённый мужской торс. Торс, надо сказать, был в её вкусе, многим на зависть. Широкая грудная клетка, в меру выраженная мускулатура, почти полное отсутствие растительности и едва заметные кубики пресса. Немного портила картину разве что мгновенно появившаяся на морозе «гусиная кожа». — Ты что, идиот?! Оденься! — Фонарь у тебя с собой? — Шатун повернулся к ней затылком, — Посвети мне на спину. Маленький, но яркий фонарик у Натки имелся, всегда лежал в кармане и был вещью первой необходимости, учитывая, что здешний световой день уже который месяц длился не дольше пяти часов в сутки. Она достала его, послушно направила узкий луч света куда было велено. И увидела, что левая лопатка Шатуна представляет собой один сплошной бугристый шрам, уже заживший, но ещё не успевший побледнеть, ещё хранящий болезненную красноту когда-то жестоко травмированной плоти. — Что это? Откуда? — Ожог, — коротко ответил Шатун и принялся торопливо одеваться, вздрагивая от холода. — Большой ожог, — зачем-то озвучила очевидную истину Натка и неловко замолчала, не понимая, зачем ей нужно было это видеть. — Ещё бы. Ожоги от открытого огня — они такие. — Где тебя так угораздило? — В камере сенсорной депривации. Точнее, там, куда я попал из неё. Видишь, тебе ещё повезло, ты просто порезалась. Могло быть намного хуже. Шатун дёрнул левым плечом и поморщился, словно чувствуя отголоски былой боли. А может быть, и правда чувствовал? Чувствовала же Натка временами боль от уже зажившего пореза на ступне. — Ты увидел огонь? — Я попал в огонь. В тот самый, в котором сгорел мой бывший одноклассник, когда пьяный уснул. Натка поёжилась, через силу спросила: — Как это случилось? — Так же, как и с тобой — внезапно. В капсуле меня закрыли, я там даже почти уснул, и вдруг сразу в доме кореша оказался. Не в тех развалинах, что на самом деле от него остались, а в жилом ещё, в целом. Но там всё в дыму уже было, а этот придурок пьяный дрых. Я и кинулся его вытаскивать, даже задуматься не успел о том, что происходит, как это всё возможно? Поднял с дивана, на спину взвалил… а он вдруг как вцепится мне в шею! Держит мёртвой хваткой и в лицо хохочет! Лицо жуткое, будто и не его даже. Я вырваться пытаюсь, стряхнуть его, а вокруг уже огонь. Жар нестерпимый, языки спину начали лизать, хохот этот оглушает… Заорал я тут страшно, но даже голоса своего не услышал. А вот халаты услышали, прервали сеанс. Всё разом исчезло: дом, огонь, одноклассник мой мёртвый… ожог только и остался. Снова завыли волки. Теперь уже где-то совсем далеко, на грани слышимости. Северное сияние бросало на снег призрачные блики, а Натка вдруг почувствовала, что у неё пересохло во рту. Можно было бы сдёрнуть варежки, нагнуться и зачёрпывая горстями рассыпчатый снег, глотать его, тем самым утолив неожиданную жажду, но тело не слушалось. Она поняла, зачем ей нужно было услышать рассказ Шатуна и увидеть его шрам, поняла, что он скажет дальше. Хотелось зажать уши, зажмурить глаза и провалиться в тартарары, лишь бы не узнать очередную ранящую правду. Никаких больше откровений, только не теперь, когда она почти смирилась с прежней ложью, почти убедила себя в том, что ложь эта была ей во благо! Провалиться не удалось, протеста хватило лишь на слабое возражение. — То, что мы с тобой можем… такое вот. Не значит, что смогут и наши дети. — А если значит? — Шатун говорил жёстко, смотрел в упор, — Что если, всё-таки значит?! Что если, подбивая тебя рожать, Генерал одним выстрелом убивает двух зайцев? А то и трёх, если вы второго ребёнка заделаете. Здорово же, ну! Был у него один золотой алкаш, стало трое! — Вот именно, что алкаш! — Натка выдернула из снега лыжные палки, приподняла их и снова с силой опустила себе под ноги, глубоко вгоняя в наст, — Мы — алкаши, мы бухаем много лет, и только поэтому можем входить в это твоё грёбаное изменённое состояние! Только поэтому с нами происходит такая чертовщина! Но детям это не грозит, у них ничего не получится, тут они халатам бесполезны! — Уверена? — Шатун, заскрипев лыжными полозьями, придвинулся вплотную к ней, вкрадчиво заглянул в глаза, — Уверена, что нужно бухать много лет, чтобы сгодиться на тесты? Или думаешь, будто так трудно споить ребёнка? — Что? — Натка непонимающе уставилась на него, по-кукольному заморгала глазами, — В каком смысле? Шатун выразительно вздохнул. — Да в самом прямом, подруга! Если взрослого человека можно день за днём накачивать водкой до кровавых мальчиков в глазах, то почему нельзя то же самое сделать с ребёнком? — Что… нет! Хрень какая-то! — Натка отчаянно затрясла головой, прогоняя из неё образ пьяной до невменяемости маленькой девочки (похожей на Славу, разумеется), над обнажённым тельцем которой зловеще медленно опускалась крышка камеры сенсорной депривации, — Они не станут… они не могут так поступить с детьми! Да и зачем?! — Дети более восприимчивы к тонким материям. До четырёх лет они даже не отличают сон от яви, можно сказать, что живут одновременно в двух мирах. Разве это не лучший момент для того, чтобы ловить и развивать способности, которые зачем-то так нужны нашим экспериментаторам? Кто знает, кого или что они собираются вырастить из местных детишек? Натка больше не моргала глазами, теперь они были широко раскрыты, смотрели в одну точку и стеклянно блестели. Пугающий запутанный пазл, который она неуверенно и боязливо собирала с момента своего появления в Нижних Колдырях, наконец обрёл целостность. Последний недостающий фрагмент встал на своё место, явив её внутреннему взору полную картину окружающей действительности. И картина эта была темна, как замкнутое пространство камеры сенсорной депривации. Темнее тёмного изнаночного мира… Сначала медленно, потом всё быстрее Натка начала мотать головой, но теперь адресуя этот полный отрицания жест не своему спутнику, а самой себе. Как?! Как она не поняла раньше?! Ведь с самого начала всё было явно, всё было прозрачно, всё было очевидно, и от неё требовалось всего лишь связать воедино лежащие на поверхности факты, которые сами напрашивались на бесспорный вывод! Так почему она не смогла этого сделать? Неужели только потому, что по женской наивности не верила, будто кто-то способен покуситься на святое — детей? Только потому, что в реальности любого нормального человека, даже если он самый горький из всех горьких пьяниц, дети и алкоголь — несовместимы, дети и алкоголь — две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются?! Выпущенные из охлабевших рук лыжные палки упали в снег, и Натка неосознанным инстинктивным жестом прижала ладони к скользкой ткани комбинезона, туда, где под нею прощупывался впалый девичий живот. Пока ещё впалый. — Что же я наделала…