Глава 16

«— Похожее ощущение было ещё один раз, давно, правда, — как будто лежит со мной кто-то невидимый, а я его пытаюсь столкнуть с кровати, но тоже что-то типа вибрации или тока испытываю при прикосновении. А состояние и не сон, и не явь, что-то между.» «— У меня тоже давно было: просыпался, если можно так сказать, а у меня в постели труп. Сбросить с кровати сил не было, он возле стенки, так я его простыней накрывал и пытался дальше спать. Весело было.» «— Сегодня на меня мужик навалился во сне. Огромный мужик. Я проснулась от того, что задыхаюсь. А никого не было. Дом закрыт. Все спят.» В свою избу Натка возвращалась уже к полудню. Плелась, еле переставляя ноги, и не чувствуя колючего мороза, забирающегося под комбинезон, который она не стала застёгивать. А зачем? Простуда — это, пожалуй, наименьшее, чего сейчас стоит опасаться. Хотя интересно: если вдруг заболеть, отсрочат халаты тесты или нет? Заболеть в здешних местах не сложно: хочешь — валяйся голышом в сугробах, хочешь — ныряй в прорубь, хочешь — просто ложись спать в нетопленой избе — и наслаждайся последствиями. Вот только долгой ли будет отсрочка? И есть ли смысл оттягивать неизбежное? Натка остановилась у своего крыльца, посмотрела в ближайший конец улицы, туда, где последним в ряду похожих друг на друга неказистых изб виднелось с виду заброшенное жилище Шатуна. Из трубы вился дымок. Дмитрий наверняка сегодня тоже не ложился, переживая за свою новую подругу, но прийти к ней не мог. Не могла и она пойти к нему среди бела дня, на глазах у всей деревни. — Посмотри в окно, — прошептала Натка, пытаясь усилием воли передать эту мысль на разделяющее её с Шатуном расстояние, — Посмотри в окно! Она сама не понимала, зачем просит об этом, и какой может быть прок от выполнения её просьбы, но даже зажмурилась в смешных попытках на миг овладеть даром телепатии. — Посмотри в окно, посмотри в окно, посмотри в о… Вздрогнули небеса. Именно так Натка почувствовала это в первый момент, когда вокруг ещё царила тишина, но напряжённые нервы уже уловили надвигающуюся акустическую волну. Она широко распахнула глаза и, крутнувшись вокруг своей оси подобно чуткой компасной стрелке, развернулась лицом к северу. Вскинула перед собой ладонь, неосознанно пытаясь защитить голову, и только тогда услышала первый, ещё негромкий и очень далёкий скрипуче-стонущий звук. Если в деревне и до этого было тихо, то сейчас казалось, замерли даже парящие в воздухе редкие снежинки, словно сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к зарождающемуся за горизонтом утробному гулу. Он повторился, поднялся над заснеженной тайгой, задержался на высокой ноте и стих, только затем, чтобы через несколько секунд возобновиться уже громче. Над деревьями взметнулись птицы, совершили короткий полёт по странной ломаной траектории и исчезли. Новая, всё усиливающаяся волна поднебесного рокота накатила с севера, и Нижние Колдыри, наконец, сбросили с себя оцепенение. — Ваняааа! — истошно возопил неподалёку женский голос, словно подавая сигнал к началу общей вакханалии. Захлопали двери, заскрипел снег под множеством ног, раздался забористый мат, где-то что-то разбилось. А потом из домов начали выскакивать люди. Они спотыкались, на бегу натягивали на себя одежду и устремлялись вниз по улице, туда, где у Реки стояла изба Никодима, по совместительству служащая для местных импровизированной церковью. Натка едва успела отскочить в сторону, иначе бы её сбила с ног соседская семья, в полном составе промчавшаяся мимо (бледные лица, вытаращенные глаза, детские ручонки, вцепившиеся в одежду взрослых). Потом она увидела Раю. — Натуля! — та отчаянно махала ей, — Бежим скорее! Грохочет-то как! Натка помотала головой, отступая к своему крыльцу, и подруга не стала настаивать. Последний раз беспомощно всплеснула руками, неуклюже переваливаясь, побежала вместе со всеми. А Натке вдруг стало смешно. Она захихикала, глядя вслед улепётывающей вниз по улице толпе, и почему-то вспомнила, как они гнали на лёд Реки раздетого Никодима. А теперь, словно этого и не было, бегут к нему спасаться. Хотя почему к нему? Они бегут к богу, к высшей силе и высшей справедливости, в которую продолжают верить, несмотря на свои искалеченные судьбы и растоптанные жизни. Всё-таки люди очень странные существа, вечные дети в своей трогательной наивности. Деревня пустела пропорционально тому, как нарастал и поднимался на севере всепоглощающий небесный глас. Кроме него уже ничего не было слышно, воздух вибрировал, в тайге ели и кедры испуганно роняли снежные шапки. Натке стало не по себе, даже показалось, что вокруг потемнело, хоть она и помнила слова Славы о том, что Стон Земли не представляет опасности, что он — как гром, сам по себе безвреден. Но всё равно стоять одной под низкими серыми тучами и не только ушами, но всем телом ощущать душераздирающие звуки, по силе звучания несравнимые ни с чем, что ей приходилось слышать на своём веку, было жутко. Настолько жутко, что Натка решила снова отправиться к Марине, чтобы вместе с подругой переждать пугающее природное явление. Уж Марина-то точно не побежала вместе с остальными в церковь… Чья-то рука легла ей на плечо. Натка взвилась на полметра, разворачиваясь в воздухе — удивительная прыть, которой она за собой и не подозревала. Напряжение последних часов, многократно усиленное сотрясающим небо и землю апокалиптическим трубным гласом, дало о себе знать, и сдержать истерический визг удалось только благодаря тому, что она, ещё не успев открыть рот, уже увидела того, кто подошёл к ней сзади. — Дима?! Шатун виновато улыбнулся и развёл руками, как бы говоря, что не хотел никого кошмарить. Но Натка сразу забыла про свой испуг, теперь её волновало другое. — Ты с ума сошёл?! Отойди от меня, увидят же! — Кто увидит?! — чтобы суметь перекричать Стон Земли, Шатуну пришлось постараться, — Все разбежались! — Не все! — Натка тоже принялась драть горло, — Не все ходят в церковь даже во время… Она уже перебирала в уме имена (Марина, Боря, Клим, кто-то из его друзей, не жалующих Никодима), но Шатун схватил её за руку и потащил на крыльцо, а с крыльца — в избу. Втолкнул внутрь, захлопнул дверь. Стон Земли зазвучал чуть приглушеннее, но никуда не делся, и кричать пришлось всё равно. — Да что ты творишь?! Если кто-то видел… — Не видел! — Дмитрий впился испытующим взглядом Натке в лицо, — Что было ночью?! Что с Генералом?! Вы поговорили?! — Ох… — Натка сжала голову руками, словно пытаясь угомонить мечущиеся там мысли, — Поговорили! Я не беременна! И мне снова нужно в лабу! Сегодня, скоро! Опять тесты! Я… я всем всё рассказала! Рае, Марине, Климу! Я должна была их предупредить! Шатун схватил её за плечи, рванул к себе, и чтобы не упасть, она тоже схватилась за него. Их лица оказались вплотную друг к другу. — Что ты рассказала?! — Не про тебя! Про тебя ни слова! Про халатов! Про то, зачем им нужны дети! Про Кропалева! Про то, что я могу не вернуться из лабы, и им нужно отсюда бежать! Рокот снаружи поднялся до такой пронзительной ноты, что в хлипких рамах жалобно задребезжали стёкла, пол под ногами ощутимо завибрировал, а вопрос Шатуна Натка скорее прочитала по губам, чем услышала. — Зачем?! Зачем ты пошла им рассказывать?! Она оторопела на миг. — Как это зачем?! Предупредить! Они должны знать! Они должны спастись сами и спасти ребёнка Марины! — Ну и как?! — в глазах Дмитрия появилась не то насмешка, не то жалость, — Собираются спасаться?! Натка открыла рот для ответа. Закрыла. Снова открыла, но смогла выдавить только жалкий всхлип, звучащий одновременно безнадёжно и вопросительно. Однако Шатуну большего и не требовалось. — Ты думаешь, я не пробовал всех спасти?! Не пробовал людям глаза раскрыть?! И думаешь, меня не послали, как тебя?! Ведь послали же?! Натка замотала головой. Нет, нет, друзья не послали её, они просто… что просто? Просто не намерены ничего менять, даже узнав о смертельной опасности своего положения? И если такого бездействия ещё можно было ожидать от боязливой Раи, окончательно сломленной разлукой с мужем, или от Клима, навсегда напуганного своим первым неудавшимся побегом, но не от Марины! Не от дерзкой отчаянной Марины, которой казалось, всегда сам чёрт был не брат! Ведь такую совершенно несвойственную ей покорность судьбе нельзя оправдать даже беременностью, поскольку на кону стоит не что иное, как судьба ребёнка, которого она донашивает последние недели. — Это так же, как с алкоголизмом! — снова закричал, не дождавшись от неё ответа, Шатун, — Если человек не хочет помочь себе сам, ты ему тоже ничем не поможешь! Думаешь, они без тебя не знали, что здесь творится?! — Нет! Откуда?! — Да все здесь всё знают и понимают! Но им нормально, их всё устраивает! Они живут одним днём, так же, как и всегда жили, для них ничего не изменилось! Думаешь, они лабы боятся?! Не боятся — ждут! Ждут тестов, чтобы напиться! Чтобы пить сколько влезет, есть, и спать, и снова пить! Жизнь здесь — это мечта алкаша! Им ничего другого не нужно! — Неправда! — Натка попыталась оттолкнуть Дмитрия, но он только крепче сжал её плечи. — Правда! Им здесь хорошо! Они никуда не побегут, забудь о них, нужно спасаться самим! Снаружи, помимо не стихающего скрипа Земли, донёсся ещё какой-то звук. Низкий и воющий, знакомый. Шатун замер, скосив глаза в сторону окна. Натка, уже набравшая в грудь воздуха для нового протеста, прикусила язык. Снегоход! Приближающийся снегоход! Слава? Сердце невольно забилось чаще, в кровь потоком хлынули эндорфины, серотонины, дофамины и прочая вредоносная гадость, отвечающая за возникновение любовей-морковей и делающая из людей идиотов. Натка идиоткой быть больше не хотела и разозлилась на себя за этот неконтролируемый всплеск дурацких эмоций, который был особенно неуместен в свете последних событий. — Прячься! — крикнула она Шатуну, загнанно озираясь. Если Слава зайдёт и увидит в её избе местного, как все думают, сумасшедшего, то объяснить это будет очень трудно, а… — Куда?! — Дмитрий тоже закрутил головой, не находя в единственной и не слишком просторной комнате достойного укрытия для своих немалых габаритов. — Лезь на печь! Прижмись к стене и укройся одеялом, может, не заметят! А я отвлеку! Вой снегохода приблизился, стал очень громким… слишком громким. Таким, как если бы снегоход был не один. Этот вой почти заглушил даже сотрясающий пасмурные небеса Стон Земли. Но Шатун, прежде чем попытаться спрятаться, придвинулся к Натке вплотную и прокричал прямо в ухо: — Думай о себе! Только о себе! Они все, — он махнул рукой за окно, — такие же алкаши, как и раньше! Для них ничего не поменялось! И они не уйдут оттуда, где бесплатно наливают! Шум мотора быстроходных зимних машин (а теперь Натка была уверена, что снегохода как минимум два) смолк у крыльца. Шатун бросился к печи, одним движением взметнул себя на полати, нырнул под одеяло и затих. А Натка шагнула к дверям, чтобы успеть встретить нежеланных гостей на улице. Это ей удалось. Она стремительно пробежала через сени, рванула на себя входную дверь и на крыльце нос к носу столкнулась с Бородавкой. За его спиной маячили охранники в камуфляже. На дороге стояла пара снегоходов. А Славы не было. Бородавка сказал что-то, но Натка не расслышала слов за продолжающим рокотать землескрипением. Впрочем, она и без того знала, что от неё требуется. Указала пальцем вниз по улице, на Реку, и за Реку, на другой берег. На лабу. Вопросительно подняла брови. Бородавка кивнул. И Натка молча пошла к снегоходам. Лаба не изменилась. Да и с чего бы ей было меняться? Та же тишина, нарушаемая лишь официальным тиканьем настенных часов, которые здесь были в каждом кабинете, та же вездесущая белизна: белые столы, белые стулья, белые стены, белый потолок, даже ламинат на полу почти белый, не считая бледно-серого древесного узора. Белым шеллаком были покрыты длинные ногти девушки-медсестры, которая брала у Натки анализы. Кровь из вены, кровь из пальца, давление… — Вот, возьмите. Туалет там. Белоснежный заострённый ноготок указал на неприметную дверь, а в руках у Натки оказалась пластиковая баночка. Она не поняла, что от неё требуется, и уставилась на медсестру. Та была её ровесницей, но не в пример ухоженнее и красивее. Интересно, кто она? Как оказалась здесь? Вряд ли в такое место набирают персонал по объявлению, да и зарплаты здесь наверняка не средние по региону. Значит, связи. Может быть, это любовница одного из тех людей, что управляют лабораторией с большой земли? Или дочь? Хотя вряд ли какой-нибудь богатый и очень высокопоставленный дядя отправит родную кровиночку в медвежью глушь, чтобы она видела всё то, что здесь происходит. Тем временем девица, видимо решив, что имеет дело не просто с алкоголичкой, а с алкоголичкой, уже пропившей последние мозги, презрительно скривила губы и почти по слогам пояснила, указывая на баночку в Наткиной руке: — Сходите в туалет и пописайте сюда. Анализы! Натке стало смешно. Да, они с обладательницей белого маникюра были ровесницами, но та и не подозревала, насколько отстаёт от своей сегодняшней пациентки в плане житейского опыта и понимания того, как на самом деле устроен этот мир. Безмозглая фря-белоручка, единственным жизненным достижением которой наверняка оказался своевременный минет кому-то нужному. — Как тебя зовут? Глаза девицы комично выпучились. — Что, простите? — Как тебя зовут? Бейджика нет, — Натка кивнула на бежевый халат, в который была облачена медсестра. — Вы… идите в туалет, пожалуйста! — Что ты здесь делаешь? Чего тебе в жизни не хватало? Неужели нормальной работы не нашлось? — Пройдите в туалет!! Голос девицы поднялся до визга, и в приоткрытые двери заглянул встревоженный охранник. Но Натке было всё равно. Вообще с того самого момента, когда она села на снегоход позади Бородавки, на неё снизошло странное равнодушие, обречённое спокойствие, граничащее с тем пофигизмом, что наступает после продолжительной пьянки, когда точно знаешь, что абстяга рядом, помочь некому, и страдания неизбежны. — Что случилось, Катерина Александровна? — спросил охранник так учтиво, что Натка больше не сомневалась — медсестричка точно любовница кого-то из высшего эшелона здешних властей. — Пациентка не хочет сдавать анализы! — Почему не хочу? Я хочу, — Натка поднялась, примирительно улыбаясь, — Просто думала поддержать светскую беседу. Недружелюбие медсестры ничуть не смутило её и не пошатнуло царящего в душе равнодушия. Как и непонятно откуда взявшегося желания пообщаться с персоналом. Когда после необходимых процедур (в число которых входил внутривенный укол, долженствующий изображать кодирование от алкоголизма и пёс знает чем являющийся на самом деле) Натку вели вниз по лестнице, она с любопытством спросила у двух сопровождающих её санитаров: — Ребята, а сколько тут всего подземных этажей? Санитар постарше не отреагировал никак, словно был глух и нем, зато молодой нервно дёрнулся, чем порадовал Натку. Ей хотелось верить, что рядовому персоналу здесь тоже не по себе, что они ещё остаются людьми. Слава своё слово сдержал — палата, в которую Натку привели на этот раз, была лучше, чем в прошлый. Во-первых, просторнее. Во-вторых, белее — мягкие стены ещё не успели пожелтеть от времени и нечистого воздуха, а пол не впитал в себя мочу и рвоту прежних «постояльцев». Кровать тоже оказалась новее и шире, бельё на ней — ярче. Натке стало даже приятно на миг, но она тут же вспомнила, что уже через каких-нибудь пару дней окружающая обстановка потеряет для неё всякую важность. После горячего душа в белоснежной, как и всё здесь, кафельной кабинке Натке выдали просторную фланелевую пижаму — одежду, в которой она должна будет провести грядущие недели своего заточения. Пижама была усыпана мультяшными русалочками, выныривающими из кудрявых волн. Эта милота выглядела так неуместно, что Натка истерически захихикала, вновь заставив напрячься своих конвоиров, которые нервно переглянулись и, наконец-то, оставили её в одиночестве. В одиночестве — если не считать, конечно, бдительного глазка камеры над дверью. Натка показала ему оттопыренный средний палец и легла на кровать лицом в подушку. Обречённое равнодушие никуда не делось, время шло незаметно, а приходящие в голову ленивые мысли не вызывали никаких эмоций. Натка один за другим прокручивала в памяти эпизоды недавних событий, словно катала во рту разноцветные леденцы, не чувствуя их вкуса и не отличая один от другого. Она даже подумала, не кроется ли за таким пустым спокойствием предчувствие скорого конца, но и это предположение её не встревожило. Когда спустя несколько часов дверь в палату открылась и молчаливый санитар подал Натке ужин, она немного оживилась, вспомнила вдруг, что последний раз ела прошлым вечером, перед тем как отправиться с Шатуном к его таёжному убежищу — почти сутки назад. В животе заурчало, но, окинув взглядом столик на колёсах, который заботливо подкатили вплотную к её кровати, словно она была тяжелобольной, Натка вдруг испытала разочарование. Нет, ужин был неплох по меркам Нижних Колдырей, уж всяко лучше того, что можно было приготовить в деревне. Суп-пюре с сухариками, пара котлет на пышной булке (местный бургер?), овощной салат и кружка очень сладкого компота. Вкусно, сытно, разнообразно. Так откуда это чувство неудовлетворённости, кажущееся особенно острым после недавнего равнодушия ко всему вокруг? Натка ещё раз окинула взглядом столик, даже зачем-то заглянула под него, ещё сама не понимая, что ищет. Зато это понял не успевший уйти санитар. Сказал с ноткой презрения в голосе: — Да нету, нету. Потерпи, утром принесу. На завтрак, так сказать. Начнёшь отмечать спозаранку, как в старые добрые времена, а? Он подмигнул, а Натку окатило волной стыдливого жара. Да так, что она даже не нашла в себе сил разозлиться на ехидного санитара. И есть ли смысл злиться на правду? Ведь он всё понял правильно — она искала силиконовую флягу! Наполненную водкой флягу ожидала увидеть, а не ужин! И из безэмоционального ступора её вывела не возможность поесть впервые за прошедшие сутки, а желание выпить! Санитар ушёл, оставив странную пациентку с двухцветными волосами сидеть, замерев в напряжённой позе. Впрочем, к странностям колдыровцев (да, спонтанное название деревни прижилось и у персонала лаборатории) он давно привык, они его не удивляли. Эта хотя бы не буянит. И выглядит, надо сказать, неплохо. Пожалуй, излишне худа, и эти странные волосы… но всё равно жаль, что шашни с подопытными строго запрещены. Хотя поговаривают, что Станислав Игоревич позволяет себе наведываться к деревенским девчонкам. Видимо, на то он и генеральный директор, чтобы делать, что вздумается. Несправедливо всё-таки устроен этот мир… Как и было обещано, Натка получила свою первую флягу на завтрак. Под землёй о наступлении утра узнать было сложно, но внутренние биологические часы разбудили её за несколько минут до того, как открылась дверь и на пороге возник вчерашний санитар. Он снова подмигнул, бегло ощупал взглядом девичью фигуру, что Натке совершенно не польстило, и, подкатив столик к её кровати, неторопливо удалился. А она осталась один на один с силиконовой ёмкостью, до горлышка наполненной так необходимым ей сейчас забвением. Какое-то время Натка ещё сопротивлялась. Нарочито медленно принялась за еду: съела рисовую кашу и оладьи, выпила кофе с молоком, аккуратно сложила опустевшие тарелки друг в друга, откатила столик к дверям. Принялась ходить по палате, разминая тело после сна, прекрасно понимая, что всё это лишь крошечная отсрочка перед неизбежным. Неизбежным и желанным, пусть сейчас она и ненавидела себя за это желание, за нетерпение, за предвкушение. Выходит, Шатун оказался прав, когда, перекрикивая громогласный Стон Земли, сказал ей о том, что все они здесь — всё те же алкаши, какими были и раньше, что ничего не изменилось? Фляга лежала на кровати, притягивая Наткин взгляд, как магнитом. Она не обещала ответов на вопросы, зато ей было под силу сделать так, чтобы они перестали иметь значение. И не только. Фляга могла помочь забыть предательство любимого человека. Фляга могла заглушить, а потом и вовсе истребить страх за друзей и досаду на их унизительную покорность судьбе. Фляга могла стереть из воображения образ полноводной северной Реки, несущей одинокий плот между лесистых берегов навстречу неизвестности. Фляга могла даже повернуть время вспять и «откатить» сознание до того момента, когда ничего этого ещё не было в Наткиной жизни. Алкогольная нирвана зачастую меняет местами прошлое и будущее, а настоящее и вовсе растворяет в мешанине пьяных образов, часть из которых — порождение собственных фантазий, а часть — предвестники подступающего из небытия тёмного изнаночного мира. В конце концов, Натка тяжело вздохнула и прекратила своё бесцельное кружение между белых стен. Зачем продолжать сопротивляться, если итог всё равно один? Она села на кровать, взяла в руки флягу, подняла перед собой, чокаясь с невидимым собутыльником. Громко сказала в пустоту: — За Геннадия Кропалева! Спи спокойно, док, мы продолжаем твоё дело! И прижалась губами к горлышку…