Глава 15

«В картине мира индейцев Карлоса Кастанеды сны — это проход в другие миры. Среди обычных миражей мозга во сне встречаются гости из другого мира, которые приходят питаться нашей энергией. Энергией наших эмоций. Точнее даже не питаться, а как бы греться в пламени всплесков эмоций. Причём эмоции им нравятся тяжёлые или отрицательные. Страх, гнев, вина, ужас, безнадёжность и т. д. С этой целью они часто принимают во снах образы близких людей и провоцируют нас на эти эмоции. Провоцируют своим поведением. Если подумать, то эта картина мира в чём-то соответствует реальности и не только в алкогольных, а в обычных снах». Вытащенная из постели Рая непонимающе моргала припухшими со сна глазами. — Что? Натуля, я не понимаю… — Потом поймёшь, пока просто слушай! — Натка напирала на неё с безумным видом, заставляя бедную женщину пятиться вглубь избы, — Слушай и запоминай! В лабе не тестируют средства от алкоголизма. Все эти уколы, таблетки и процедуры, которые с нами там делают, — пустышки, показуха! На самом деле цель халатов — день за днём вливать в нас алкоголь, а затем резко прекратить! Резко, понимаешь? Выход из запоя на сухую, чтобы человеку было как можно хуже! Чтобы добиться самой жёсткой абстяги, а ещё лучше — белой горячки. И вот тут начинается главное… — Натуля… — Не перебивай! Лучше вспомни сейчас свои самые ужасные отходняки. Что и кого ты слышала или видела? Так вот всё это было настоящим! Оно не в твоей голове рождается, оно всё существует на самом деле, просто… эээ… на другом уровне реальности существует, не на том, где мы обычно находимся. Натка наморщила лоб, вспоминая объяснения Шатуна. Времени у неё было мало, за окнами уже брезжил поздний зимний рассвет, а рассказать предстояло многое. — Как кошки! Знаешь же, как кошки иногда смотрят туда, где ничего нет? Следят глазами, иногда даже шипят, видела такое? Это потому что они видят сразу несколько слоёв реальности, а мы только один. Но когда человек находится в изменённом состоянии сознания, когда его мозг сбит с привычных настроек, он как бы… как радио — теряет свою волну! В такие моменты мы способны принимать другие волны и тоже можем видеть иной мир. Можем видеть, как чужая реальность просачивается в нашу. Потому что реальностей на самом деле бесконечное множество… — Ната, я не понимаю, что… — …за херня? — Марина тоже ещё спала, когда Натка постучалась в их с Борей избу. Бори к счастью дома не оказалось, он, не в силах больше выносить окончательно испортившийся характер беременной жены, стал часто уходить на Реку, где подолгу сидел с удочкой у полыньи. Сегодня это оказалось очень кстати. — Не перебивай! — рявкнула Натка, и Марина, уже привыкшая к тому, что последние месяцы беременности на неё никто не смеет повысить голос, изумлённо умолкла. — Никакая не херня, на самом деле всё просто. Главное не думать, будто это что-то из разряда фантастики. Всё как раз вполне научно, квантовая физика давно занимается подобными вопросами. Смотри, — Натка растопырила пальцы, хоть и сама не знала, чем этот жест может ей помочь в сложных объяснениях, — Мир гораздо сложнее, чем мы привыкли думать. Существует бесконечное множество параллельных миров. Некоторые из них неотличимы от нашего, ну или отличаются какими-то мелкими деталями, которых на первый взгляд и не заметишь. Другие абсолютно иные. Настолько чуждые, что мы не смогли бы даже воспринять их нашими органами чувств. Именно поэтому обычно мы осознаём себя в той реальности, которая для нас наиболее вероятна и стабильна в каждый момент времени. Не сводя с подруги настороженных глаз, Марина медленно переместила свой огромный живот на скамью у окна, где и прикрылась пледом до подбородка. Стараясь не замечать этого опасливого (словно на буйно-помешанную) взгляда, Натка продолжала: — Но когда наше сознание дезориентировано, когда психика больна или ослаблена, человек становится способен частично воспринимать фрагменты других реальностей! Именно поэтому в состоянии тяжёлого абстинентного синдрома мы слышим и видим такое, что считается невозможным в обычной жизни! — Так это просто глюки, — Марина говорила негромко, тем успокаивающим тоном, каким разговаривают с детьми, увидевшими страшный сон. Но Натка постаралась не замечать и этого. — Так принято считать! Но однажды один психиатр сумел сделать неслыханное… — …Фотографии галлюцинаций? Что за бред? Клим всё ещё смотрел враждебно, но теперь в его прищуренных глазах Натка заметила искру интереса, и мысленно поздравила себя. Ведь когда она ворвалась в избу (без стука — времени оставалось совсем мало), её несостоявшийся жених был близок к тому, чтобы спустить незваную гостью с крыльца. Натка услышала о себе много неприятного, но сегодня все эти унизительные эпитеты, влетая в одно её ухо, тут же вылетали из другого, не оставляя после себя никакого осадка. Она начала говорить, не обращая внимания на всё ещё звучавшие ругательства, и Климу не осталось ничего, кроме как прислушаться к ней. — Не бред, а научный факт! — Натка набрала в грудь побольше воздуха и без пауз выпалила историю доктора Кропалева такой, какой услышала её от Шатуна, начиная с экспериментов над людьми, больными белой горячкой, и заканчивая странной смертью учёного. — А ведь мировая наука к Кропалеву прислушивалась! Его работы публиковали в других странах, даже в Японии! Смотрел ужастик «Звонок»? Идея взята из исследований Кропалева! В фильме обыгрывается именно его гипотеза о том, что есть способ превращать кошмары сознания в реальность. В реальность, способную убивать! Это и пытаются делать здесь, понимаешь! Взгляд Клима затуманился, потерял фокус. Не оглядываясь, он зашарил рукой позади себя, нащупал стул, сел. Потрясённо выдохнул в пустоту: — Твою мать… Так вот почему они не хотят помочь… — Не хотят помочь? — почувствовав живой отклик на свои слова, Натка качнулась в сторону Клима, как стрелка компаса к магниту, — Кому не хотят помочь? — Мне… Хотя всем, наверное. Там, в лабе, в последние дни тестов, когда уже думаешь, что лучше бы сдохнуть, до того хреново… после того, как бухло давать перестанут. Я просил, умолял… хоть таблеточку какую-нибудь, хоть грёбаного снотворного, чтобы отключиться! И не понимал, почему отказывают, ведь если просто тестируют способы кодирования, то зачем так мучить, какой в этом смысл? И вообще многое не вязалось… ведь, казалось бы, чистый эксперимент — это оставить закодированного человека с бутылкой водки наедине и смотреть: будет пить или нет? Будет — плохо, кодировка не удалась, халтура. Не будет — значит, всё сработало, ура! А если сами же пить заставляют, то что это за опыт такой, какие выводы из него можно сделать? — Так ты мне веришь? — Натка задержала дыхание, боясь спугнуть удачу. Ох и непростое это оказалось дело — рассказывать людям опасную правду! Клим с силой потёр ладонями лицо — заскрипела многодневная щетина. — И не хотел бы верить, но я ж алкаш с двадцатилетним стажем. Видал такое, после чего и в бога, и в дьявола поверишь. Среди алкашей вообще материалисты бывают? — Не встречала. — Вот и я не встречал. А с тестами с самого начала было понятно, что что-то не так. Особенно с этой их барокамерой. Говорят для расслабления… а какое там к чёрту расслабление?! Мне в жизни нигде страшнее не было! Натка сделала бесшумный и плавный шаг вперёд, словно подкрадывающийся к добыче хищник. Вкрадчиво спросила: — Что там было? Что ты видел? И Клим, как-то враз забывший своё былое нежелание ворошить эту тему, вдруг глухо заговорил, глотая слова: — Я видел… то, что давно было. Я это и раньше много раз видел, и во сне, и когда глючило, но там, в лабе, оно… оно… — Стало настоящим? Клим нервно дёрнулся на стуле, тяжело сглотнул. — Да. Наверно, можно так сказать. — Оно причинило тебе… — …вред? — Рая удивлённо подняла неумело выщипанные брови, — Какой вред? — Я имею в виду физический вред, — Натке нетерпеливо покосилась за окно, где становилось всё светлее и светлее, — Ты всё это только видела или что-то чувствовала? — Видела… и чувствовала… кажется, — Рая затеребила подол ночной рубашки, беспомощно оглянулась вокруг. Вид у неё был жалкий и испуганный, но Натка не могла позволить себе отступить. — Что ты видела? — она понимала, что, скорее всего, Рая и теперь отмолчится или попытается увести разговор в сторону, но та вдруг некрасиво скривила лицо и с истерическим смешком произнесла: — Физический вред? Если бы! Если бы он мог… я же молила о смерти. Сколько раз молила его забрать меня с собой! — Кого? — Натка, уже приготовившаяся к очередным отговоркам, слегка оторопела. — Сыночка моего. — У тебя есть сын?! Рая мелко, по-старушечьи, затрясла подбородком. Словно стараясь унять эту дрожь, подпёрла голову руками. — Был… а может, и нет. Это кто как судит. Аборт я сделала по молодости, Натуля. На позднем сроке аборт, ребёночек живой уже был. Ни бога, ни последствий не побоялась. А последствия оказались такие, что детей я иметь больше не смогла. Вот и получается, что до сих пор за тот давний грех расплачиваюсь. И от тестов не спаслась, и Борю потеряла… он же к Маринке ушёл не потому, что та молодая да смазливая, не такой он дурак. Он ушёл, чтобы дети у него были, пока сам ещё может стать отцом. Утро вступало в свои права, за окнами светлело, и Натка нервничала всё сильнее, но прервать горестный Раин монолог не решилась. — Мне тогда двадцать три года было, замуж я собиралась, а жених мой… эх, да что там рассказывать! История стара, как мир! Говорил, что хочет ребёночка, а уж когда узнал, что мальчик будет — на семь метров скакал от радости, меня на руках носил. А потом УЗИ показало, что у сына нашего желудочки мозга расширены… что гидроцефал он… тут-то моего суженого и след простыл. А я, дура, так его любила, что даже за предательство возненавидеть не смогла, вместо этого возненавидела ребёночка… малыша моего, который и так больной был да беззащитный. Говорят, что дети в утробе уже всё чувствуют, вот и он, наверное, чувствовал свою болезнь, ждал от мамы жалости, утешения. А мама его винила в том, что одна осталась. И думала только, как избавиться поскорее. Из уголков, испещрённых морщинками глаз, Раи выкатились две слезы. Она прерывисто вздохнула. — Если бы можно было время вспять вернуть! Уж я бы моего малыша ещё в животике так нежила, так голубила, такие бы ему песни пела и сказки рассказывала, такой любовью бы окружила, что родился бы он у меня здоровеньким! Как же глупа и жестока молодость… нашла я тех, кто аборт мне сделал за деньги, и срока моего не побоялся. Избавилась от сыночка и даже радовалась первые дни. Легко так стало без пуза, думала, что удастся теперь любимого вернуть, планы строила. А потом… Рая подняла на соседку покрасневшие глаза, и та поспешно постаралась изобразить на лице максимальное понимание, которого на самом деле не испытывала. Натке тоже приходилось делать аборт. Трижды. Что и неудивительно, учитывая её образ жизни. По пьяной лавочке о предохранении особо не думалось, особенно учитывая, что добрую половину случившихся половых актов она даже не помнила. От мужиков при таком раскладе тем более глупо было ожидать какой-то ответственности, вот и приходилось прибегать к простейшему решению этой древней, как сам мир, проблемы. К счастью, до больших сроков дело не доходило, Натка всегда успевала вовремя спохватиться. И впоследствии ни разу не пожалела об этом. «Аборт — грех!» — последние годы звучало из каждого утюга, но эта назойливая пропаганда в силу того же разгульного образа жизни обошла её стороной. И Натка знала только, что до двадцати четырёх недель у эмбриона ещё нет ни нервной системы, ни головного мозга, по причине чего собственная гибель вряд ли может его огорчить. Так почему должна огорчаться она? — А однажды я вдруг поняла, что натворила, — глухо продолжала Рая, не догадываясь о мыслях младшей подруги, — Ночью. Увидела во сне своего малыша, да так ясно! Будто лежит он один-одинёшенек в крошечном гробике, в тёмной комнате, и сама эта комната — тоже гроб. И я откуда-то знаю, что и комната-гроб находится внутри другого гроба, а тот внутри другого… как матрёшки. И так без конца, весь мир — это гробы, а я в самом его центре! И вот стою, смотрю на ребёночка своего, а он такой страшный… сам сморщенный весь, скрюченный, ручки-ножки как птичьи лапки, а голова огромная! Я знаю, как головы гидроцефалов выглядят, интересовалась после того УЗИ проклятого… так вот во сне у моего сына такая голова и была, будто инопланетянин какой, прости господи! Но и это не самое страшное. Зубы он на меня скалил. Не клыки — обычные человеческие зубы, но такие белые, крепкие, какие и не у каждого взрослого бывают, не то что у младенца! И глаза тоже взрослые, взгляд умный, но очень уж злой. Смотрит он на меня таким взглядом и начинает зубами щёлкать. Громко так, отчётливо — щёлк, щёлк, щёлк! Раю передёрнуло, голые руки покрылись пупырышками, глаза остекленели и смотрели в одну точку. Даже Натка забыла о неумолимо утекающем времени и прониклась чем-то вроде священного ужаса. — Тут я, конечно, заорала и проснулась. Только мысли о ребёнке с тех пор прочно в голове засели, начала я осознавать, что натворила. Радость освобождения от бремени прошла, любимый ко мне так и не вернулся, а вот сон тот приходил ещё не раз. Я и в церковь ходила исповедаться, и благотворительностью пыталась заниматься, и у сыночка моего сколько раз прощения просила! А ведь у него даже могилки нет… маленькая неупокоенная душа. Вот и мне покоя не давал. И как в наказание дальше всё только хуже было, не зря же говорят — беда не приходит одна. На работе меня сократили, а в нашем захолустье работу ещё попробуй найди. Мама тяжело заболела, и отец от нас ушёл. Я от безнадёги связалась с одним… не первый год за мной увивался, дожал-таки, слабостью моей воспользовался. Бездельник, мошенник, и как оказалось, забулдыга. Вот с ним я и начала к бутылке прикладываться, за компанию. Сначала с ним, а потом уже и без него. Так и покатилась, как говорится, в синюю яму. А яма та без дна оказалась… Спокойная, сонная, уже сглаженная временем горечь расходилась от Раи как круги на тёмной воде, и Натка невольно тоже ссутулилась, опустила голову, незаметно для себя впадая в зябкое оцепенение. — Зато синька помогла мне забыться — этого у неё не отнять. Сыночек сниться перестал, и я уже было подумала, что испила свою чашу, невзгодами грех искупила, но оказалось, что раньше-то цветочки были, а ягодки ждали впереди! Да ты ведь всё уже поняла, Натуля? Не хочу я в подробности вдаваться, страшно мне, нельзя к такому привыкнуть. Натка подняла голову, стряхивая с себя вязкую заторможенность, вызванную озвученными воспоминаниями подруги, которые, напитавшись её эмоциями, словно обрели некую материальность и теперь душными испарениями висели в воздухе избы. Медленно кивнула. — Я знаю, что было дальше. Сначала ты стала видеть своего ребёнка уже не во сне, а в галлюцинациях после запоев… — Только слышать, — торопливо перебила Рая, словно разом позабыв о том, что не хотела вспоминать подробности, — Слышать лязганье его зубов. Бывало, лежишь с бодуна, подыхаешь, кажется, что хуже быть не может, но только начнёшь засыпать, а из-за двери… или под окном, или из шкафа — щёлк, щёлк, щёлк! Как я всё это пережила — сама не знаю. Страхом так накрывало, что дышать не могла. Руки-ноги холодели, сердце останавливалось. Жаль, что так и не остановилось… — А потом ты попала сюда, — Натка поторопила рассказ подруги не потому, что переживала за утекающее время, просто и ей стала невыносима тяжесть Раиных воспоминаний, — И когда в лабе тебя положили в камеру депривации, ты увидела своего сына. Как когда-то во сне, только на этот раз всё было настоящим? Раю передёрнуло так, что под ней качнулся стул. Она быстро закивала. — Да. Да! Я лежала в этом чёртовом ящике, мне там даже легче стало, начала дремать, и вдруг разом увидела… точнее, вдруг оказалась в той комнате-гробе внутри другого гроба, а тот внутри другого… Та самая вселенная гробов, я её узнала! И мой малыш… мой сын, или чудовище в его облике, тоже лежал в своём гробике, смотрел на меня и щёлкал зубами. Рая резко замолчала, начала нервно раскачиваться на стуле. — И что потом? — очень осторожно спросила её Натка, когда тишина начала становиться угрожающей, — Что случилось, когда ты оказалась там? Как выбралась? — Потом мой сын вылез из гробика, — теперь голос Раи звучал безжизненно и отрывисто, будто был компьютерной программой, озвучивающей печатный текст, — И побежал ко мне. Точнее, пополз на четвереньках, но так быстро! Его зубы щёлкали и щёлкали. А голова… непонятно, как он её держал, такой она была огромной по сравнению с телом! Я стала метаться, убегать от него. Но места в комнате-гробе было мало, и он всё равно до меня добрался. Опять возникла пауза, и Натка, уже не деликатничая, потребовала: — Дальше! — А дальше всё. Я заорала так, что сорвала голос, и всё исчезло. Я снова оказалась в камере, и халаты тащили меня наружу. Это были первые тесты, поэтому тогда на том всё и закончилось. — А что, — Натку коснулось неприятное подозрение, — В камеру депривации могут и второй раз положить? Второй раз за одни тесты? Рая издала странный звук: насмешливый и резкий, будто хрустнул сучок под чьей-то неосторожной ногой. — Ха! Ещё как могут. И второй, и третий, и четвёртый. Бывает, что и в день не по разу. Бывает, что кладут тебя, когда ты ещё бухая в хлам, я так однажды чуть не захлебнулась в их жидкой соли. А бывает, тогда, когда уже и абстяга почти миновала. Все ведь потому так и боятся дембельского аккорда, что не знают, чем это обернётся, что ещё изуверам в головы придёт? Может, вообще из проклятого ящика выпускать не будут… Натка обдумала полученную и совсем не радостную информацию, потом торопливо задала очередной вопрос (снаружи было уже светлым-светло). — А ты и потом видела то же самое… своего ребёнка? — И его видела, и другое всякое. Но ничего хорошего. Этот ящик с лампочками, он, понимаешь… как будто всё самое ужасное наружу вытягивает и показывает. То, о чём больше всего забыть хочется: самую мерзость, самый стыд. — Ты эту мерзость только видела? — снова попыталась Натка узнать главное, — Не чувствовала? Рая непонимающе уставилась на неё, и пришлось пояснить более прямо, даже жёстко. — Когда твой ребёнок догонял тебя, что он делал? Хватал, кусал? Ты чувствовала эти укусы? Рая торопливо перекрестилась. — Бог с тобой! Этого я бы точно не пережила! Нет, он… сыночек мой был как… как привидение. Вроде и касался меня, но я ничего не чувствовала. А потом всё сразу исчезало. Или менялось на другое. Натка наморщила лоб. — Менялось на другое? — Ну знаешь, как во сне происходит? Вроде только что было одно, а потом без всякого перехода сразу другое. Но тоже что-то ужасное… там всегда только ужасное приходило. — А это другое ужасное? Тоже потом менялось? — Или менялось, или исчезало, — подтвердила Рая, словно даже мечтательно, — Когда самый страх, и кажется, что сейчас или с ума сойдёшь, или умрёшь, всё разом пропадает. Пух — и нет! — Пух? — задумчиво повторила Натка, чувствуя в правой ступне отголоски былой боли, — Значит — пух… Видимо, догадавшись о ходе её мыслей, Рая сказала: — Такого, как с тобой, не было, Натуля. Ни синячка, ни царапины, ни разу. Да и у тебя… ты, наверное, где-то порезалась до того, как легла в камеру, или уже после. Там же состояние такое, что мало чего соображаешь, и в воспоминаниях потом всё путается. Натка нетерпеливо мотнула головой. — Нет, Рай, это не простой порез, и он получен… не здесь. Да и халаты не с ровного места мною заинтересовались. Рая сжала пальцами виски, покачала головой в бессознательном жесте отрицания. — Ох, страшно… страшные вещи ты говоришь! Про халатов, про то, что они на самом деле тут вытворяют, и зачем им дети нужны, про… — …то, что я там увидел, никогда никому не рассказывал, — Клим усмехнулся ненатурально, через силу, — И не принято здесь о таком говорить, и стыдно было. Причём стыдно и за сам случай, и за свою реакцию на него. Ведь это была всего лишь собака. — Какая собака? — Натка по-прежнему переминалась с ноги на ногу у самого порога, не решаясь ни пройти в дом без приглашения, ни тем более присесть на один из стульев. Впрочем, имеющиеся здесь стулья всё равно были заняты каким-то тряпьём — в избе Клима царил беспорядок, словно он спешно разбирал вещи перед отъездом или… бегством? — Да обычная, дворняжка, — Клим больше не смотрел на Натку, его взгляд упирался в пол, — Приблудилась. Я тогда один начал жить. Мать умерла, отец ещё несколько лет назад от нас в город свалил, сестра замуж вышла и тоже уехала. Мне чуть за двадцать было — ветер в голове. Без матушки тоскливо стало, вот и начал выпивать. Да и вообще… ну дом свободный, прикинь? Друзья стали ходить как на постой, а с ними друзья друзей, друзья друзей друзей. Гудели мы неделями. От меня почти ничего и не требовалось, я вроде как место предоставлял, а они угощали. Разумеется, самогон рекой, шашлыки через день… вот тогда и появилась Пальма. Клим поднял руку, показал примерно полметра от пола. — Небольшая такая, мохнатенькая. Непонятно, откуда взялась, раньше её в нашей деревне не видели. Наверно, с дач прибежала, был неподалёку садовый участок. А мы все пьяные, добрые, вот и начали прикармливать. Я сам не понял, когда она у меня под крыльцом поселилась, будто всегда там была. Двор начала охранять, чужих собак гоняла. Я тогда хоть и бухал уже, но с перерывами. Хватало ещё сил хозяйство мало-мальски вести, вот Пальме тоже еду готовил, когда гостей у нас не было. Кто уж её Пальмой назвал, не помню, но прилипло. И откликаться она сразу начала, умная такая была собачка… меня полюбила, хозяином признала. Везде за мной, как хвостик. Бывало, я бухой свалюсь где-нибудь, а она так рядом и лежит, не уходит, пока не проснусь. Клим примолк на минуту, сидел, уставившись в никуда, и шевелил в воздухе пальцами, словно ласково тормошил лохматую собачью холку. — А у меня соседи были справа. Раньше там старики ютились в развалюшке, а потом развалюшку эту у них цыганская семья купила и отгрохали на её месте большой дом за высоким забором. Двухэтажный, богатый. Жить стали обособленно, с соседями не общались, да никто и не рвался с ними общаться. И вот им совсем не понравились наши с друзьями сабантуи постоянные. Хотя молчали всё лето, может, уезжали куда? А по осени заглянул ко мне цыган со шкаф размером. Сказал, что если не прекратим по ночам орать да мотоциклами реветь, отношения соседские у нас испортятся. На удивление спокойно и вежливо сказал. А я бухой, мне по барабану! Отмахнулся и забыл. Клим вздохнул и только сейчас заметил, что Натка продолжает топтаться у порога, кивнул на один из стульев. Подождал, пока она на него примостится, осторожно освободив сидение от наваленных вещей, и продолжил: — Второй раз цыгане вдвоём пришли и разговаривали уже другим тоном. Но и я в грязь лицом не ударил, послал их по матушке. Мол, мой дом, мой двор, что хочу — то здесь и делаю, кого хочу — того в гости зову. Друзья рядом были, поддержали. Выпроводили мы цыган, короче. Идиоты… И уходя тот шкаф сказал, что третье предупреждение последним будет, потом, мол, не обижайся, гаджо. Снаружи послышались чьи-то голоса, и Натка напряглась всем телом. За ней? Проверяющий? Может, попросить Клима закрыться изнутри, притвориться, будто никого нет дома? Это, конечно, её не спасёт, но подарит немного времени, чтобы успеть рассказать… — После того как цыгане к себе свалили, мы с друзьями решили отпраздновать победу, — Клим покачал головой, дивясь былой своей глупости, — Нажрались как свиньи. Не знаю, сам ли я до кровати дополз, или уложили меня, но уснул в доме. Проснулся уже за полдень. И первое, что увидел, когда глаза кое-как разлепил, — Пальму. Голоса снаружи стихли, и Натка перевела дух, поняв, что на этот раз тревога оказалась ложной. Посмотрела на Клима, переспросила, пытаясь вновь сосредоточиться на его рассказе: — Пальму? — Да, — голос Клима стал сухим и скрипучим, — Увидел, что смотрит она на меня, высунув язык. Ну это нормально было, я ж говорил, что она всегда меня охраняла, когда я пьяный падал, так что сначала даже ничего не понял. Да и был ещё… знаешь же, как это бывает, когда с перепоя только-только проснёшься? Ни хрена не соображаешь, и соображать не хочешь. Вот и я уже собрался от Пальмы отвернуться и попытаться снова уснуть, чтобы полегче стало, встать всё равно не сумел бы. И только тогда заметил, что язык у неё распухший и чёрный, а глаза выпученные и стеклянные… Натка невольно сжала пальцами край стула. Она любила животных и считала их существами куда более чистыми и светлыми, чем люди. И пусть сама никогда не держала ни кошки, ни собаки (а где держать, если своего угла нет?), но в её робких мечтах о лучшей доле всегда рядом присутствовала какая-нибудь любимая живность — символ домашнего уюта. — Потом я ещё допёр, что лежу на спине, и на Пальму смотрю почему-то снизу вверх, — Клим тоже стиснул стул под собой, — Голова у меня от боли раскалывалась, ничего не мог сообразить, думал уже, что с ума схожу, что глючит меня так… потом сел с трудом и понял, что Пальму повесили на дереве напротив окна, возле которого моя кровать стояла. Окно открыто было, и она смотрела прямо в комнату, прямо на меня. — Цыгане? — Кто же ещё? Это и было третье предупреждение, о котором они говорили. Подонки… Да, я сам вёл себя как быдло, но собака-то здесь при чём? Она им что плохого сделала? На улице вновь зазвучали голоса и раздался скрип снега под чьими-то ногами, но на этот раз Натка не обратила внимание. История Пальмы возмутила её до глубины души. — И что потом? Ты цыганам отомстил? Клим посмотрел на неё, как на дурочку. — Как я мог им отомстить? Их там жил целый клан, у них деньги, бизнес, связи, а я кто? Одинокий безработный придурок. Ещё и начинающий алкаш. Но сначала хотел отомстить, а как же! Пальму с дерева снимал, и, не поверишь — ревел, как мальчишка! До этого момента даже не подозревал, что так к ней привязался. Друзья мои откуда-то повыползали, помогли могилу вырыть. Похоронили мы Пальму, да и пошли к цыганам с разборками, начали в ворота им долбить. — И что? — Натка даже подалась вперёд, надеясь услышать, что Пальма была хоть как-то отомщена. — И ничего. Нас там ждали. Ворота открыли, а их толпа целая. Ну и навтыкали нам по самое не хочу. А с меня ещё штаны стянули и в крапиву на обочине кинули, — Клим поёрзал на стуле от воспоминаний, — Вся жопа в волдырях была! И не только жопа… Но это ладно, хрен с ним. Обидно, что за Пальму поквитаться никак не смог. Была мысль им петуха пустить, но статьи побоялся… да и бухать я с того дня уже беспробудно начал, словно Пальма последней моей защитой от этого была, последним светлым пятном в жизни. — Я где-то слышала, что такие вот приблудные собаки, которые из ниоткуда появляются, — это наши ангелы-хранители. Пришли за нами присмотреть в трудный момент, — зачем-то поделилась Натка, но Клим не удивился. — Да. Я тоже слышал, будто собаки — это последние ангелы, что остались с нами на Земле. Вот и улетел тогда мой последний ангел… и жизнь без него под откос покатилась. Ведь если подумать, то ничего хорошего больше не было. Друзья постепенно пропали, остались одни собутыльники. Женщины хоть и появлялись, но ненадолго, кто ж алкоголика выдержит? Я и трезвый-то не подарок, а уж пьяный… На работе не держался, денег никогда не было, докатился до воровства, отсидел, вышел, и по новой всё — замкнутый круг. Всякое я повидал и пережил, но вот Пальма почему-то запала в душу больше всего. Точнее, моя вина перед ней. Она ж наверно под окном сидела, меня бухого охраняла, как обычно, когда те уроды пришли. А я ничего не услышал, не спас… это и не даёт покоя. Даже странно. Я ведь, если вспомнить, многим людям кровь попортил, скольких обманул, скольких предал, а совесть только за собаку гложет. Вот она и стала моим кошмаром. — В лабе ты видел Пальму? — подвела Натка итог затянувшейся Климовой исповеди. Тот грустно кивнул. — И в лабе, и раньше. Вот какой она врезалась мне в память тем проклятым утром… в петле, глаза стеклянные и мутные, язык чёрный из пасти торчит, лапы в разные стороны… такой и стал я её потом видеть. И во сне, и в белой горячке. Ну и в лабе, конечно. Только вот в лабе… — Всё было настоящим? — задала Натка Климу тот же вопрос, что недавно и Рае. И так же, как и Рая, он ответил: — Да. Всё как наяву. Будто я в прошлое провалился. Только что лежал в этой халатовской барокамере, и вот уже — у себя на кровати в материном доме! Дома-то давно уже нет. На его месте многоэтажки построили, мне компенсацию дали, но я её пробухал, само собой, так в итоге на улице и остался… а тут глаза открываю и снова дома! Если бы уже не лежал, упал бы, наверное. Всё настоящее, всё прежнее, до каждой мелочи! Покрывало моё сигаретами прожжённое, пол грязный, в углу иконы висят, их как давным-давно бабка моя повесила, так никто и не трогал. Даже запах почувствовал! Дымом пахло, землёй с огорода, ну и перегаром, ясен пень. И Пальма… висит за окном, как и тогда висела, прямо в комнату смотрит. Только на этот раз действительно — смотрит! Глаза живые! И будто умоляют, на помощь зовут! Я хотел рвануться с кровати, аж позабыл про то, что дикость какая-то происходит, что быть этого всего не может… а только даже пальцем пошевелить не могу, как парализовало меня. И от Пальмы отвернуться не могу. Лежу и вижу, что глаза у неё постепенно гаснут, мутнеют, жизнь из них уходит… и понимаю, что снова её не спас. Клим замолчал, его широкие и обычно вызывающе расправленные плечи опустились, спина сгорбилась. А Натка смотрела на него с недоверчивым удивлением. Она могла ожидать чего угодно, вплоть до того, что кошмаром её несостоявшегося жениха окажется когда-то убитый им человек, но несчастная дворняжка Пальма стала полной неожиданностью. Она раскрыла Клима со стороны противоположной той, с которой все привыкли смотреть на этого грубого, наглого и порой совершенно невыносимого человека. Она показала, каким он был когда-то, до того как алкоголь и невзгоды отравили его душу, каким, возможно, мог бы стать снова, сложись для того благоприятные обстоятельства. И такой Клим нравился Натке гораздо больше. За такого Клима она бы, может, даже согласилась выйти замуж. — Когда я до лабы бывало подыхал с бодуна, — продолжал тот, не подозревая о Наткиных мыслях, — Мне тоже Пальма мерещилась. Но не так. Если без белки, то просто вдруг думалось, что если я сейчас усну в таком состоянии, то, открыв глаза, снова её над собой увижу. Страшно было засыпать. Ещё мерещилось всякое… вот качаются деревья за окном, а мне кажется, что в ветвях собака висит. Или краем глаза тень такую на стене вижу. Или где-то в отражении что-то похожее мелькнёт. Изматывало это ужасно. А уж если белка, то там глюки во всей красе! Везде Пальма была! На фонарях, на ветках, на качелях во дворе, на турниках у стадиона, даже дома на люстре. Но в лабе, конечно, страшнее всего… — А кроме Пальмы ты что-нибудь видел? — Видел. Всякое. И собутыльников своих мёртвых, с которыми бухали, а потом они от синьки скопытились, и мать приходила ругаться, и свиньи ко мне подбирались, которых я в деревне когда-то колол… но всё равно увидеть Пальму больше всего боялся. — Как ты в лабе спасался от этих кошмаров? Клим пожал плечами. — Да никак… Орал только благим матом, и в этой халатовской барокамере оказывался, словно просыпался. Халаты когда сразу меня и доставали оттуда, когда не сразу… — В любой момент орал и просыпался? — Нет! Если бы получалось в любой, то я бы и не ждал всяких ужасов, дурак я что ли? Но обычно из этого дурмана выкидывает, только когда страшнее всего становится. Ну, например, свиньи ко мне подбираются, в угол двора загнали, зубы скалят, рычат почему-то по-собачьи… А я на забор прыгаю, пытаюсь через него перелезть, но тут они на меня бросаются, за ноги хватают и вниз тащат! И вот здесь, где казалось бы мне и конец пришёл — всё исчезает. Разом! — Пух? — Натка щёлкнула пальцами, и Клим, как ни странно, её понял, не удивился. — Ну да — пух — и всё! Как будто грёбаный Гарри Поттер палочкой махнул. — А ты чувствовал что-нибудь? Я имею в виду физически? Больно было, когда свиньи за ноги хватали? Клим снова задумался. — Знаешь, в тот момент казалось, что больно, но вот очнёшься, и не можешь вспомнить ту боль. Как во сне. Во сне ведь тоже иногда кажется, что больно… — А каких-нибудь следов на теле после этого не оставалось? Укусов, синяков? — Нет. Чего не было — того не было, — Клим внимательно посмотрел на Натку, — А должно было быть? Этого и добиваются халаты? Чтобы кошмары людей могли им вредить по-настоящему? Или… убивать? Это что — разработка какого-то оружия? — Не знаю, — она устало покачала головой, — Но им нужны наши дети. Очень нужны. Гораздо больше, чем мы сами. Если кто и станет оружием, то… — …мой ребёнок? — как-то заторможено, словно в полусне, переспросила Марина. Она обнимала свой живот и едва заметно баюкала его, кажется, бессознательно, — При чём здесь мой ребёнок? — Ну я же рассказывала вам с Раей о том, что увидела в лаборатории, — в который раз попыталась Натка разъяснить подруге то, что та никак не хотела понять. Она даже приподняла правую ногу, качнула ею в воздухе, напоминая Марине о когда-то уже продемонстрированном ей порезе, — Мне явилось то, чего я всегда боялась. То, что в каком-то роде когда-то пережила. Вот и у других так же, потому люди и не любят об этом говорить. Да и страшно же… — Откуда ты всё это узнала? Про слои реальности, про то, что здесь на самом деле творится? — Сейчас нет времени рассказывать. За мной сегодня придут, поэтому просто поверь мне на слово, пожалуйста! И Боре всё передай. Будьте осторожны — ваш ребёнок нужен халатам для тех же опытов, что и мы сами. Но если в случае со взрослыми халаты имеют только пару слагаемых: алкогольный делирий и сенсорную депривацию, то с детьми получат ещё что-то третье. Не знаю, наверно, это умение воспринимать мир иначе, чем взрослые… дети ещё не замусорены всем тем, чем замусорены мы, их разум ещё не закостенел, их реальность более гибкая. Понимаешь, что это значит?! Марина затрясла головой и подняла перед собой растопыренную ладонь, словно заслоняясь от пугающей правды, но Натка не обратила внимания на этот трусливый жест. — Это значит, что с нашими детьми они смогут добиться куда большего, чем с нами! Я не знаю, кто такие халаты на самом деле… государственный это проект или частный, не знаю, что они хотят получить в итоге, как используют результаты своих грёбаных экспериментов, но детям… да и нам тоже в любом случае ничего хорошего ждать не приходится. — Подожди! — у Марины задрожала нижняя губа, — Ты хочешь сказать, что они будут поить детей до белой горячки, а потом смотреть, смогут ли они попасть в другой мир из той… этой… — Из камеры сенсорной депривации! Да! — Бред, чушь, фигня какая-то! — Марина отняла руки от живота и прижала к ушам, сама в тот момент похожая на капризного ребёнка. Но у Натки не было времени с нею нянчиться. Одним прыжком она оказалась рядом с подругой, сжала пальцами тонкие запястья, с силой развела её руки в стороны и гаркнула прямо в побледневшее растерянное лицо: — Соберись! Если вдруг я не вернусь из лабы, вы должны… — …бежать? — Рая растерянно оглядела свою избу, убранству которой за проведённые здесь годы придала уютный и даже в чём-то стильный вид, — Как бежать? Куда бежать, кому мы нужны? — Себе мы нужны! — Натка подошла к сидящей женщине, присела перед ней на корточки, заглянула в глаза, — Себе! И друг другу. — Но отсюда… — …невозможно убежать! — Клим вскочил со стула, при этом уронив его, потряс в воздухе кулаками, — Сколько наших пробовало! Где они сейчас?! Тем, кого вернули, тому повезло, теперь сидят на жопе ровно, что-то больше не бегают! А другие и вовсе сгинули! — Здесь мы тоже все сгинем! — Да почему?! У меня скоро пятилетка кончится, и всё — свободен! — Свободен, да? Соберёшься и домой поедешь? — Натка тоже вскочила, — Ты вообще помнишь, о чём мы только что говорили?! Не догоняешь, что здесь на самом деле происходит и насколько всё это секретно? А мы — свидетели! И живым отсюда никто не уйдёт! — А вот и не факт, — Клим, казалось, вдруг успокоился, поднял и поставил на место стул, безмятежно пожал плечами, — Это ещё бабка надвое сказала, а вот если в тайгу побежим — точно всем крындец. И я не думаю, что халаты… — …будут нас убивать? Зачем? — отросшая тёмно-каштановая чёлка упала Марине на лицо, но она не спешила её убирать, словно желая оставить хоть какую-то преграду между собой и Наткой, — Пока мы здесь, мы всё равно никому ничего не расскажем. А убежать никак нельзя, не раз же об этом говорили! Так зачем им нас убивать, какой смысл? Натка застонала, сжав ладонями гудящую голову. Над Нижними Колдырями уже взошло солнце, и времени у неё наверняка почти не осталось. Как успеть объяснить подруге то, что сколько бы ещё ни продлилась здешняя их подневольная жизнь — это не жизнь? А конец всё равно один. И ничего не придумав, Натка так и сказала, почти крикнула: — Это — не жизнь! Здесь — не жизнь! Даже если впереди ещё годы… Марина всё-таки откинула чёлку с лица — зло, рывком. — А где — жизнь?! — её голос стал визгливым, неприятным, почти старушечьим, — Где — жизнь?! Там?! Она неопределённо мотнула подбородком куда-то в сторону и вверх: за бескрайние леса, за синие сопки, за низкий горизонт. — Там что ли у нас была жизнь?! Ты её помнишь — жизнь эту?! Помнишь, как это, когда… — …податься некуда! — Рая сидела бессильно, уронив руки на колени, и избегая смотреть Натке в глаза, — Ни угла своего, ни души родной нет… куда я там, Натуля? Годы-то уже не те, чтобы всё с нуля начинать. — Со мной поедешь! У меня друг есть, Витя, я тебе рассказывала. У него квартира, он нас пустит на первое время. А там документы восстановим, работу найдём, сами что-нибудь снимем! Или вообще у Вити останемся — за квартиру платить, хозяйство вести — он только рад будет! Рая нехотя подняла глаза, и Натка увидела в её взгляде глубокое сожаление. Таким взглядом смотрят на восторженного ребёнка, который просит о чуде, ещё не понимая, насколько несбыточно его желание. — Натуля, — голос Раи тоже звучал бесконечно сочувственно, она даже приподняла руку, словно собираясь погладить младшую подругу по голове, — Ничего у нас не выйдет, дорогая. Я же там… — …опять бухать начну! — Клим звонко щёлкнул себя пальцем по горлу, — Что непонятного? И ты начнёшь! Или что — скажешь, будто всё пересмотрела и больше ни грамма в рот, ни сантиметра в ж… — Да, пересмотрела! И такое увидела, что теперь даже в руки бутылку не возьму! Клим снова плюхнулся на стул и очень обидно расхохотался. — Ой, какие знакомые речи! Мать, знала бы ты, сколько раз я это слышал от своих собутыльничков! Часть их уже на кладбище давно, как ни божились, что больше ни-ни. Ты сама-то сколько раз божилась? Дай угадаю — с каждого отходняка, да? После каждого запоя? И как — шибко оно тебе помогло? Теперь настала Наткина очередь трясти в воздухе кулаками. — Это другое! Ни один отходняк не сравнится с тем, что было в лабе! Что, не так?! — Так! И именно поэтому мы все радостно забухаем, как только сможем! Решим, что уж после того, что в Колдырях пережить довелось — сам чёрт нам не брат! Тебя саму разве теперь обычным отходняком напугаешь? Это ж нам отныне… — …цветочки! — Марина больше не обнимала живот, а воинственно выпячивала его перед собой, как щит, — А ягодки будут, когда я с ребёнком на руках в городе окажусь! И куда пойду? Где нам жить, на что? — У тебя же Боря есть… — Натка с каждой минутой чувствовала себя всё неувереннее и неувереннее. Она, конечно, ожидала какой-то реакции друзей на безнадёжную правду, даже самой бурной. Она была готова стать тем самым злополучным гонцом, принесшим плохие вести и принимающим на себя все громы и молнии. Но оказалась совершенно безоружна перед их пассивностью и нежеланием что-либо менять. — Ну а с Борей мы куда пойдём? Ты знаешь, что он сюда с улицы попал, где уже почти загибался? Что у него чёрные риелторы хату отжали? Нам на вокзале жить? — Если мы все вместе выберемся отсюда, то все вместе что-нибудь и придумаем, — Натка говорила это уже безо всякого энтузиазма, просто чтобы не молчать, — Главное друг за друга держаться. — А не получится держаться! — злорадно перебила Марина, — Клим забухает сразу. Даже Боря… на мужиков вообще рассчитывать будет нельзя! Да и мы не лучше. Я вот за себя не могу ручаться, что в завязке удержусь — это если совсем честно. А ты? На этот раз Натка промолчала. Не потому что согласилась с Мариной, просто видела, что любые аргументы или уговоры уже ничего не изменят. Марина, однако, поняла её по-своему. Примирительно подытожила. — Вот видишь. Странно всё, конечно, сложилось, но выходит, что Нижние Колдыри — это наш… — …единственный дом, и… — …больше нигде на свете нам места нет.