Глава 21

«Докладую! Во время делириев-предделириев никаких чертей, лярв, кошек, собак не видел. Умирающий от абстяги мозг пугался совсем другими страшилками — по большей части сознательно или бессознательно присутствующими в трезвом состоянии, явно или подспудно. По всей видимости, метафизики-толкователи сновидений с синдромом Мюнхгаузена ничего страшнее чертей для алкаша вообразить себе не могут, а сами там не были. И да, чукчей во время прихода белки преследуют стада олешек и моржей с тесаками в лапах, с целью перерезать им горло.» Позже, когда Натка будет вспоминать это время, она придёт к выводу, что в последние недели в Нижних Колдырях она была счастлива. Дышала предвкушением свободы, дальнего и дерзкого странствия, мечтами о новой жизни, в которой не допустит прежних ошибок, планами на будущее. Планы эти они любили строить на пару с Мариной, которая теперь жила у подруги, лишь изредка уступая уговорам резко постаревшего Бориса остаться ночевать дома с ним и сыном. Планы их пока сходились только на том, что нужно восстановить документы, найти временное пристанище и заработать немного денег, а уж потом… — Поехали в Тюмень! — потирала руки Марина, — Ты тогда правильно сказала — половина материной квартиры по закону — моя! Сеструха-сука небось меня уже похоронила, вот будет ей сюрприз! — Мне сначала нужно к Вите. Он наверно тоже уже не думает меня живой увидеть. Как расскажу ему всё — офигеет! — жмурилась от предвкушения Натка, — И у него можно будет перекантоваться первое время, пока работу ищем. Шатун в этих обсуждениях не участвовал, хотя после ночи на болоте девушки ещё не раз тайно встречались с ним в лесу. Отмалчивался, лишь однажды сказал, что сочтёт за лучшее покинуть страну, поскольку больше не видит здесь своего будущего. Жизнь в Нижних Колдырях между тем шла своим чередом. Никодим оправился от оскорбления, которое нанесли ему его же прихожане, заставив пробежаться по морозу без верхней одежды, и даже снова начал проводить службы в церкви, правда количество его паствы сильно сократилось. Ни к Натке, ни к Марине он больше не приближался, при случайных встречах смотрел в землю. Да и вообще заметно присмирел, не было в нём уже прежнего гонора, изменилась даже походка попа — теперь его грушевидная фигура не шествовала важно от дома к дому, а суетливо и сгорблено спешила проскользнуть по улице, словно прячась от взглядов односельчан. И всех это устраивало. Проверяющий Бородавка всё так же наносил визиты в деревню, сопровождаемый двумя молчаливыми охранниками. Иногда он просто стоял на берегу, выслушивая тех, кто хотел о чём-то попросить или доложить, иногда заглядывал то в одну избу, то в другую. Заглянул однажды и к Натке, увидел там уже по-хозяйски расположившуюся Марину и покачал головой. — Мужик твой день и ночь с дитём нянчится, а ты всё по гостям ходишь, кукушка? Вот думаю — может, в лабе-то больше пользы принесёшь, раз уж мать из тебя всё равно не получилась? — Может, и принесу, — безоблачно улыбнулась Бородавке Марина, чем повергла его в молчаливое недоумение и заставила ретироваться, больше не сказав ни слова. Она вообще потеряла последний страх, если, конечно, можно так сказать о человеке, который этого страха никогда и не ведал. Манящая свобода впереди и память о плоте, ждущем своего часа в камышовых зарослях, кружила Марине голову едва ли меньше, чем Натке. Обидно лишь, что забыла она не только об осторожности, но и обо всяком сочувствии к тем, кто ещё недавно был её семьёй. — Скажи, а ты по своим скучать совсем не будешь? — однажды спросила Натка после того, как встретила на улице Борю. Испугалась, что тот будет спрашивать про Марину, но новоиспечённый отец-одиночка лишь молча кивнул ей, отчего на душе стало ещё гаже, словно в том, что Марина предпочитала мужу и ребёнку общество подруги, была и Наткина вина. — По каким своим? — лицо Марины стало кислым. Оно теперь всегда становилось таким, стоило ей вспомнить про мужа или маленького Андрюшу, — Свои для меня — это ты и Шатун! Других нет. Натка умом понимала, что надо бы промолчать, в конце концов, Марина имеет полное право единолично решать, кого считать за своих, а кого нет, но не удержалась от бестактного вопроса. — Я понимаю, что к сыну ты ещё просто не успела привязаться, но как же Боря? Ведь вы уже столько времени вместе, неужели совсем ничего к нему не чувствуешь? — А что я должна чувствовать? — Марина посмотрела на подругу с насмешливым сожалением, как будто та была маленькой девочкой, ещё не понимавшей очевидных вещей, — Да, он хороший человек, я ему за многое благодарна… но ведь это он подбил меня рожать! Постоянно капал на мозги, лабой и халатами пугал, теперь-то я понимаю, что нарочно давил на психику. Ну, вот за что боролся — на то и напоролся. Просил ребёнка — получил ребёнка. Не в убытке остался. — Он тебя от тестов спасти хотел! — Он молодую бабу к себе привязать хотел! Причём самым тупым способом — обрюхатив её. А то я этих штучек не знаю! — Херню несёшь! Мне здесь кто только не советовал рожать поскорее, тоже что ли к себе привязать хотели? Марина закатила глаза. — А ты вспомни-ка, кто тебе это советовал! Клим, Генерал, другие мужики? Скажешь, их интереса там не было? — Женщины тоже советовали, и ты в том числе, кстати. — Дуры потому что… и я в том числе, кстати. Если бы знала, как оно — рожать, язык бы в жопу засунула. — Если бы знала, как оно — на тестах, то язык из жопы мигом бы вытащила! Разговор начал принимать неприятный оборот, и, глядя на то, как подрагивает верхняя губа Марины, готовясь подняться в её фирменном волчьем оскале, Натка решила сменить тон. — Не верю, что Боря заботился только о себе. Он тебя любит. — Любит, да? — Марина всё-таки оскалилась, — Так любит, что даже вернуть не пытается? А зачем, теперь же у него сын есть! Инкубатор свою функцию выполнил — инкубатор больше не нужен! — Как это не пытается, она же звал тебя обратно! — Да разве это звал? — Марина сделала глупое лицо и нерешительно проблеяла: — «Солнышко, может, ты сегодня придёшь домой? Андрюша скучает… нет? Ну отдыхай тогда». — А что он может сделать, если ты не идёшь? За волосы тебя тащить? — Да хоть бы какую-то настойчивость проявил! А то тупо для вида всё, для очистки совести! Предложил и успокоился! — Тебе не угодишь. То сама из дома бежишь, то теперь недовольна тем, что тебя туда не возвращают! Натка развела руками, признавая своё бессилие, и на этом разговор прервался. Но как позже оказалось, у Марины были основания для обиды, пусть она даже не подозревала об их истинных масштабах. Выяснилось это благодаря тому, что в отличие от остальных колдыровцев, быстро перенявших типичную деревенскую привычку вставать с петухами, Марина обычно поднималась лишь ближе к обеду. Заспалась и в то пасмурное утро, когда Натка, проснувшись в гордом одиночестве, решила навестить Раю, которую не видела уже вторую неделю. Решение пришло спонтанно, при виде поднимающегося над соседской трубой дымка. Воображение живо нарисовало старшую подругу, спозаранку хлопочущей у печи, и Натка вдруг поняла, что очень соскучилась, что хочет снова слышать её быстрый говор, смотреть в добродушное лицо и чувствовать почти материнскую, но совершенно ненавязчивую заботу. Ноги сами понесли её к Раиной избе. Второпях она даже забыла вежливо стукнуть в окно, предупреждая хозяйку о своём появлении, а сразу поднялась на крыльцо. Мужской голос Натка услышала ещё в сенях, но почему-то и не подумала остановиться. А может, просто не успела — руки уже тянули на себя дверную ручку, в лицо пахнуло тёплым воздухом и ароматом стряпни. Рая и впрямь хозяйничала у печи, но готовила она сегодня не только для себя. Улыбающийся Боря сидел за столом с маленьким Андрюшкой на руках. — Ой! — Рая повернулась на звук открывающейся двери и замерла с кухонной лопаткой в руке, — Натуля… а ты чего здесь? — Я… просто, — Натка смутилась так, словно застала не бывших мужа и жену, собирающихся завтракать горячими пирожками, а как минимум парочку содомитов в самый разгар их утех, — Навестить зашла… давно тебя не видно… — Так заходи! — по-хозяйски пригласил её Боря. В отличие от ставшей пунцовой Раи он выглядел совершенно спокойным, по-прежнему улыбался, — У нас тут как раз пирожки на подходе. Андрюшка на его руках еле слышно захныкал, и Борис обратил взгляд на сына. Поцокал языком. — Уууу, Андрей Борисович, уж не обкакались ли вы часом? Рая всплеснула руками. — Пелёнки-то ещё не высохли… — Ничего-ничего, — Боря поднялся, — Мы дома перепеленаемся. Помоемся, перепеленаемся, и вернёмся, да, Андрейка? Андрейка захныкал громче, вынуждая отца поторопиться, и через минуту Натка осталась наедине с Раей. Они не смотрели друг на друга. Натке вдруг пришло в голову, что Борис ушёл нарочно, давая им возможность поговорить. Наверное, с его стороны это было мудро, вот только Натка совершенно не знала, что тут можно сказать. — Молчишь? — первой нарушила тишину Рая, устало облокотившись о столешницу. Помолчала сама, потом махнула рукой, — А и молчи, я и так знаю, что ты про меня теперь думаешь. Только нет за мной вины. И греха нет. Я Боре просто с Андрюшей помогаю, пока его мамаша-кукушка отдыхает. Кто-то же должен это делать. Мужику с малым дитём без женского догляду никак. — У Марины послеродовая депрессия, — вступилась за подругу Натка и только потом поняла, что это было лишним. — Ну как же без этого! — Рая недобро усмехнулась, — Сейчас у молодёжи модно всякими депрессиями себя оправдывать, знамо дело! И когда же закончится у стервозы эта депрессия, известно? А то дети быстро растут, как бы об упущенном жалеть не пришлось. — Пирожки подгорают, — буркнула Натка, а когда Рая, охнув, кинулась спасать скворчащую выпечку, спросила прямо: — Рай, ты Борю вернуть хочешь? Та молчала, пока не закончила возню с пирожками. Потом повернулась, подняла на Натку вдруг ставший жалобным взгляд и стыдливо призналась: — Хочу, Натуля. Очень хочу! Нет мне жизни без него, не могу одна больше… Тоска такая иногда — хоть в Реку головой. Только ведь не выйдет ничего, не отпустит его, стервоза-то… Да и дитя у них общее теперь — это навсегда. — А Боря что говорит? — Да ничего пока. Но вижу — плохо ему, не ожидал от Маринки такого. И передо мной себя виноватым чувствует. — Чего же ходит тогда, если так виноват? Вина не мешает ему тебя своими проблемами грузить? — Так я ж сама предложила помочь, — бесхитростно пояснила Рая, — Мне с малым нянчиться в радость. Своих вот бог не дал… и правильно наверно. Плохая бы из меня мать была — пьющая да гулящая. Вот если бы сейчас… но видимо и сейчас не судьба. Несколько секунд Натка колебалась между нежеланием лезть не в своё дело и жалостью к Рае. Жалость победила. — Если ты хочешь, а Боря не против, можете снова жить вместе. Растить малыша. Марина к ним не вернётся. Рая смотрела недоверчиво. Натка её понимала, но не могла ничего объяснить, не могла сказать, что ни Марины, ни её самой скоро здесь не будет. Поэтому лишь повторила: — Она не вернётся, не передумает. Ей не нужна семья. Рая вдруг быстро заморгала, отвернулась, шмыгнула носом. И Натка деликатно хранила молчание, давая женщине возможность справиться с чувствами и заговорить первой. — Передай Марине, — наконец глухо произнесла та, — Пусть не беспокоится за Андрейку. Борина кровь — любить буду как своего. А если видеться с ним захочет — препятствовать не стану. Скажи, что я её простила. И она пусть меня простит… Натка не стала тянуть — выполнила просьбу Раи, едва вернувшись домой. Марина уже проснулась, сидела, нахохлившись, над кружкой кофе, и выслушала подругу абсолютно равнодушно — ни тени сожаления не пробежало по её красивому лицу. — Мне-то Раю за что прощать? — лёгкое пожатие плечами было единственной внешне заметной Марининой реакцией на принесённую новость, — Я ж первая у неё мужика увела. Пусть думает теперь, что отыгралась, это даже справедливо. И мелкий пристроен. — Ты в порядке? — на всякий случай уточнила Натка, но получила в ответ лишь ещё одно безразличное движение плечами. — А чего мне? Всё разрешилось — и ладно. Если бы Боря просто на меня забил, то наверно было бы обидно, а так… он к жене вернулся. Я-то, если честно, его женой себя никогда не чувствовала. — Не хочешь поговорить с ним? Чтобы уже точно всё выяснить и успокоиться? — Да я и так спокойна… — Марина вдруг осеклась, её лицо оживилось, — Хотя ты права — надо поговорить! Ведь раз пошла такая пьянка, то пусть он к Рае переезжает вместе с мелким, а я в нашу избу вернусь! Одна жить буду, а то сколько можно тебе надоедать? И услышав это, Натка тоже успокоилась. Уж если подруга озаботилась личным комфортом — она точно в порядке. Марина исполнила задуманное в тот же вечер. Она вернулась от теперь уже бывшего мужа слегка погрустневшей, но удовлетворённой. Начала деловито собирать вещи, которые успела перетащить в Наткину избу за время их недолгого сосуществования под одной крышей, пригласила её к себе на «новоселье» и поторопилась уйти, видимо желая остаться наедине с собой и теми эмоциями, которые не хотела никому показывать. А в Раиной избе тепло светились окна, курился дымок над затопленной баней, и на всю улицу дразняще пахло горячей праздничной выпечкой. Таким образом, история когда-то прогремевшего на все Нижние Колдыри любовного треугольника завершилась благополучно для всех его участников. И осталось здесь у Натки всего одно дело, всего один человек, с которым она хотела бы повидаться перед долгой и опасной дорогой, что с каждым днём становилась всё ближе. Они не разговаривали с Климом с тех пор, как Натка вернулась из лабы. Он не пришёл навестить её ни в первые дни тяжкого недомогания, ни после. А уже потом, когда она, немного восстановив силы, начала выходить на улицу — откровенно избегал возможных встреч. Лишь пару раз Натке удалось заметить его плечистую фигуру, торопливо исчезающую за калиткой при её приближении. Было это, как и в случае с Раей, очень обидно, поэтому она до сих пор не пыталась навязывать Климу своё общество. Но теперь зима кончилась. Не календарная, а фактическая, бесконечная здешняя зима наконец-то действительно сдала свои ледяные позиции и канула в прошлое. Река, больше не скованная льдом, свободно несла прозрачные воды на север, тайга бесследно растворила в себе последние упрямые сугробы, а ели и сосны, сняв снежные шапки, украсили себя птичьими гнёздами. И почти каждый день светило солнце, слепящее отвыкшие от яркого света глаза колдыровцев. Все эти изменения говорили только об одном — им троим: Натке, Шатуну и Марине — скоро в путь. А значит, пришло время подводить итоги, отдавать долги, завершать незаконченные дела и навсегда прощаться с теми, кто остаётся. Натка отправилась к избе Клима в один из ранних вечеров, в тот нежный час, когда закат окрашивает небо в мягкие полутона, в лесу замолкают птицы, а деревенский люд отдыхает от дневных хлопот. Именно тогда по её расчётам Клим должен был точно оказаться дома, а не рыбачить на берегу Реки, не валить древесину в тайге и не болтаться где-нибудь с такими же, как он, одинокими мужчинами Нижних Колдырей. Так и оказалось — незапертая дверь легко подалась внутрь, пропуская незваную гостью в дом, в печное тепло и запах готовящегося незамысловатого холостяцкого ужина. Направляясь к Климу, Натка, разумеется, не собиралась прощаться с ним в прямом смысле этого слова. Никто, ни одна живая душа не должна была знать о готовящемся побеге! Но ей хотелось сказать ему что-нибудь хорошее, может быть, поблагодарить за то, что вступался за неё перед Никодимом, может, попросить прощения за причинённые обиды и разочарования. Между ними, конечно, случалось всякое, но ведь были и светлые моменты. После всего этого просто взять и исчезнуть, даже не увидевшись, казалось Натке неправильным. С такими вот дурацкими благими намерениями она и шагнула через порог незапертой избы. Но дальше всё пошло не по плану. Клим, сгорбившись, сидел за пустым столом и в угасающем свете заката за окнами пытался читать растрёпанную книжонку. Вздрогнув, обернулся на звук открывшейся двери, увидел Натку и растерянно мигнул. — Привет! — она деликатно остановилась на коврике для ног, не решаясь пройти дальше без приглашения. Клим молчал. Удивление сошло с его лица, и теперь оно выражало досаду. Точнее, Натке хотелось думать, что это была досада, вызванная неожиданным появлением незваного гостя в поздний час, но на самом деле в сузившихся глазах мужика плескалась откровенная злость. — Чего надо? — спросил он вместо приветствия, меряя Натку с головы до ног таким неприязненным взглядом, что она невольно съёжила плечи. — Я… зашла узнать, как ты. — Отлично я, прекрасно! Узнала? Теперь катись колбаской… — Клим, ты чего… что-то случилось? Натка только сейчас заметила, что в избе царит беспорядок. Не тот беспорядок, который время от времени бывает у каждого в виде разбросанных вещей, немытой посуды или затоптанного пола и который так же быстро ликвидируется, как и возникает. Здесь вещи, несомненно, клали на свои места, а посуду и пол мыли, но беспорядок был гораздо глубже и запущеннее этих мелочей. Закопчённая печь, развесистая паутина на потолке, засаленное бельё на полатях, посеревшие от пыли подоконники, мутные стёкла… — Случилось? — Клим фыркнул так, что страницы книги, которую он не выпускал из рук, взметнулись, как крылья вспугнутой птицы, — У меня? Нет, у меня, слава яйцам, всё хорошо. Аккурат с тех пор, как ты рядом больше не трёшься. — Я? — Натка решительно ничего не понимала, и поэтому пока ей даже не было обидно. — А кто ж ещё? Проблемы у меня последнее время только из-за тебя и были. Не одно, так другое! За попа так вообще чуть в лабе не сгинул! — За Никодима? Это я что ли виновата, что ты его душил?! — А кто? Папа Римский? И ведь было бы ещё ради кого так подставляться! — Клим снова смерил гостью взглядом с ног до головы, на этот раз с нескрываемым отвращением. — Шлюха — она и в тайге шлюха. Натка задохнулась. В прямом смысле слова — горло словно стиснула невидимая рука, несколько секунд не позволяющая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Клим же воспринял повисшую между ними тишину по-своему и победно усмехнулся. — Молчишь? Ну хоть на это стыда хватает. — Какого стыда? — к Натке вернулся голос, но зазвучал он унизительно пискляво, — За что мне должно быть стыдно?! Что ты несёшь вообще?! — Ой, да ладно! — Клим отмахнулся от неё, как от жужжащей над ухом мухи, — Думаешь, я ничего не вижу? Не успел от тебя один ёбарь отвалиться, как ты мигом другого нашла! — Что?! Кто? Кого?! — Натка вдруг поняла, что кудахчет, как глупая курица, и прикусила язык. Перевела дыхание, спросила уже спокойнее: — Про каких ёбарей, ты, мать твою, говоришь? Клим прищурился почти весело. — Тебе виднее про каких. Их у тебя видать уже несколько штук по деревне? Нет, ну а чё — целого Генерала надо менять не меньше, чем на двух-трёх простых мужиков! Это ты правильно посчитала! — Знаешь что, Клим? — теперь и Натка прищурилась, как перед выстрелом из снайперской винтовки, — А не пошёл бы ты нахуй! — Не пошёл бы — они все тобой заняты! — донеслось в ответ, но Натка уже не слушала. Как фурия вылетела она сначала в сени, потом на улицу, и пошла-побежала прочь, торопясь уйти подальше от той грязи, что тянулась за ней вслед от крыльца Клима, подобно зловонному конденсационному следу. Скоро ей пришлось очень пожалеть об этом. И калёным железом выжечь поверх своего жизненного опыта неизменное правило — не позволять эмоциям брать верх над разумом. Ведь если бы она нашла в себе достаточно терпения, чтобы выяснить у Клима причину брошенных ей в лицо оскорблений, в дальнейшем всё могло сложиться иначе.