Глава 5. Воспоминания

От лица Нэнси ​Я не ушла. Ноги просто отказались нести меня дальше лестничной площадки этажом ниже. Я сидела на ступеньках, вцепившись пальцами в подол своего дорогого пальто, которое теперь казалось мне нелепым маскарадным костюмом. ​Дверь сверху скрипнула. Послышались тяжелые шаги, а затем — щелчок зажигалки. Я поднялась и медленно пошла вверх. Эна стояла у открытого окна на лестничной клетке, жадно затягиваясь сигаретой. Ветер из щелей трепал её короткие волосы. Она выглядела так, будто только что вышла из зоны боевых действий. ​— Эна… — тихо позвала я. ​Она не обернулась. Только выпустила густое облако дыма, которое тут же растаяло в холодном воздухе подъезда. — Чего тебе еще, Нэнси? Иди домой. К мужу, в свою чистую постель. Здесь тебе ловить нечего. ​— Я не могу просто уйти, видя его в таком состоянии, — я сделала шаг ближе. — Почему ты мне не звонила? Почему не сказала, что всё настолько плохо? ​Эна резко развернулась. Её глаза, красные от усталости, полыхнули такой яростью, что я невольно отпрянула. — Сказать тебе? — она горько усмехнулась. — А смысл? Ты удалила нас из своей жизни, как спам в почтовом ящике. У тебя ведь всё сложилось, верно? Карьера, уютный домик, успешный муж. Тебе досталось всё счастье нашей семьи, Нэнси. А ему… ​Она ткнула пальцем в сторону двери Нолана. — А ему достались все счета. Он остался в той квартире, где умирала мама. Он видел, как Чес вылетел с трассы, пока ты выбирала шторы для своей новой гостиной. Он не выдержал этого веса. А я… я просто осталась рядом, потому что кто-то должен был выносить за ним дерьмо, пока ты строила свою идеальную судьбу. Так что не смей спрашивать, почему я не звонила. Тебе не было места в этом аду. ​Она бросила окурок на пол и раздавила его носком ботинка с такой силой, будто это была я. — Иди отсюда, Нэнси. Твоя жалость ему не поможет. Она только напоминает ему о том, кем он мог бы быть, если бы не сломался. ​Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью квартиры Нолана. Я осталась стоять в пустоте, чувствуя, как слова Эны выжигают во мне всё живое. Она была права. Каждое её слово было правдой, от которой некуда было бежать. ​Я медленно побрела к выходу, но у двери Марты меня окликнули. — Нэнси! ​Это была Эмма. Она стояла в дверях, уже без рюкзака, в уютном домашнем свитере. Она видела всю сцену на лестнице и теперь смотрела на меня с тихой грустью. — Зайдите к нам на минуту. Мама ушла в магазин, мы можем поговорить. ​Я не нашла в себе сил отказать. Мы сели на ту же кухню, где я была полчаса назад. Эмма налила мне воды. — Не обижайтесь на Эну, — мягко сказала она. — Она очень устала. Она любит его так сильно, что это превратилось в её проклятие. ​— Она права, Эмма, — я закрыла лицо руками. — Я бросила их. Я думала, что если уеду, то смогу забыть всё это… смерть мамы, аварию. Я думала, что спасаю себя. А оказалось, что я просто предательница. ​Эмма молчала, давая мне выплакаться. Она была совсем юной, но в её глазах была мудрость, которой не было у меня. — Нолан хороший, — вдруг сказала она. — Он странный, он кричит на пустоту, но он добрый. Он подарил мне конфету в мой первый день здесь, когда я плакала из-за переезда. Он пытается бороться, Нэнси. И то, что вы вернулись — это хорошо. Даже если сейчас всё выглядит ужасно. ​Я посмотрела на неё. — Я не знаю, куда мне идти. В отель? К мужу, который даже не знает, что у меня есть брат с шизофренией? ​Эмма закусила губу, а потом решительно посмотрела на меня. — Слушайте… мама, конечно, ворчит, но она не злая. Если вы хотите, вы можете пожить у нас несколько дней. На диване в гостиной. Так вы будете рядом с ним. Эне всё равно нужно работать, а Нолану нельзя быть одному, когда он придет в себя после укола. ​Я замерла, пораженная этим предложением. — Ты… ты серьезно? После того, как твоя мама назвала его чокнутым? ​— Она так говорит, чтобы не плакать сама, — Эмма грустно улыбнулась. — Оставайтесь. Нолану нужно знать, что его не все боятся. Что его семья всё-таки вернулась. ​Я смотрела на эту девочку и понимала: в этом гнилом, пропахшем безумием подъезде, именно она была тем самым «фонариком», в которого нуждался Нолан. ​— Спасибо, Эмма, — прошептала я. — Я останусь. Мой дом был идеальным. Просторная гардеробная, мягкий свет, запах дорогого кондиционера для белья. Я бросала вещи в чемодан хаотично, не заботясь о том, помнутся ли шелковые блузки. Джинсы, свитера, удобная обувь — всё, что не жалко испачкать в пыли чужого безумия. ​— Нэнси? — Ричард стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. Он держал в руках два бокала вина, но, увидев открытый чемодан, медленно опустил их на комод. — Куда ты собираешься на ночь глядя? ​Я застегнула молнию с резким звуком. — К брату. С ним… с ним что-то случилось. Мне нужно быть там, Рич. ​— С братом? — он нахмурился. — Ты не говорила о нем уже лет пять. Я думал, вы не общаетесь. ​— Так и есть. Точнее, так и было, — я подошла к нему, чувствуя, как дрожат мои колени. — Я не знаю, когда вернусь. Может, через пару дней. Может, через неделю. Там всё сложно. ​Ричард не стал задавать лишних вопросов. Он всегда чувствовал, когда мне нужно пространство. Он просто притянул меня к себе, поцеловал в лоб — мягко, успокаивающе, так, как целуют, когда провожают в дальнюю дорогу. — Будь осторожна, Нэнси. Звони, если что-то понадобится. Я люблю тебя. ​— И я тебя. ​В такси пахло дешевым ароматизатором «Лесная свежесть» и старой кожей. За окном мелькали огни города — витрины, фонари, чужие окна. Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на свое отражение. ​Как так вышло? Как мой маленький, солнечный брат, который боялся спать без ночника, превратился в человека, кричащего на пустые стены? Когда именно свет в его глазах погас? ​Машина мягко покачивалась, и усталость, накопленная за этот безумный день, начала утягивать меня в сон. Огни города размылись, превращаясь в солнечные зайчики на стенах нашего старого дома… ​Солнце заливало коридор так ярко, что было больно глазам. Мне было девять, Нолану — пять. Мы неслись по дому, сшибая ковры, играя в догонялки. ​— Не поймаешь! Не поймаешь! — визжал Нолан, его смех был звонким, как колокольчик. ​Он оглянулся на меня и с размаху врезался во что-то мягкое. ​— Ой! ​Мама стояла посреди гостиной с стопкой фарфоровых тарелок. Она пошатнулась, верхняя тарелка опасно звякнула, но Жанна — наша мама, всегда ловкая и грациозная — удержала равновесие. ​— Нолан! — она нахмурилась, её лицо стало строгим. — Сколько раз я говорила не носиться как угорелые, когда я накрываю на стол? ​Нолан вжал голову в плечи, готовый заплакать. Увидев его испуганные глазенки, лицо мамы мгновенно смягчилось. Строгость стекла с неё, как вода. Она поставила тарелки, присела и погладила Нолана по взлохмаченным волосам. ​— Ладно, бандит. Только идите играть подальше, в сад или в детскую. Папа скоро… — она запнулась на слове «папа», и тень пробежала по её лицу. — Скоро ужин. ​В этот момент входная дверь открылась. Сквозняк пронесся по коридору, захлопнув дверь в кухню. ​В прихожую вошел мальчик лет тринадцати. Он был худым, с острыми коленками и растрепанным рюкзаком на одном плече. ​— Сынок? — крикнула Жанна, вытирая руки о передник. — Ты уже приехал из школы? Жак, это ты? ​В ответ — тишина. Тяжелая, липкая тишина, от которой у меня засосало под ложечкой. ​Мы с Ноланом, забыв про игру, побежали в коридор. — Брат! Жак пришел! — радостно закричал Нолан. ​Мы вылетели в прихожую и замерли. Жак стоял у вешалки, опустив голову. А позади него, положив тяжелую руку ему на плечо, возвышалась темная фигура. ​Нолан резко остановился, врезавшись мне в спину. Он посмотрел на мужчину, и его радостный крик превратился в тихий, жалобный всхлип. Он начал плакать сразу, инстинктивно, как животное чувствует хищника. ​Жанна вышла следом за нами. Увидев мужчину, она побледнела так, что стала похожа на мел. Одним быстрым движением она задвинула нас с Ноланом себе за спину, прикрывая собой, как щитом. ​— Что ты здесь делаешь, Джозеф? — её голос дрожал, но в нем звенела сталь. — Отпусти Жака. ​Мужчина — наш отец, которого мы не видели уже полгода — криво усмехнулся. От него пахло перегаром и чем-то кислым. — А что такое, Жанна? Я в своем праве. Я пришел увидеть своих детей. Или мне нужно письменное разрешение? ​— Это не твои дети, — отрезала мама, и я чувствовала, как дрожит её спина, к которой я прижималась. — Ты потерял это право, когда поднял на них руку. Уходи, Джозеф. Уходи, пока я не позвала полицию. ​— Брат?.. — тихонько позвала я, выглядывая из-за маминого бедра. ​Жак поднял голову. У него была разбита губа. Он посмотрел на меня с отчаянием, открыл рот, чтобы что-то сказать, но пальцы Джозефа сжались на его плече. ​Мы увидели, как побелели костяшки отца. Жак поморщился, его колени подогнулись от боли, но он молчал. ​— Отпусти его! — закричала мама, делая шаг вперед. — Ему больно! ​— А то что? — Джозеф шагнул навстречу, толкая Жака перед собой. — Что ты мне сделаешь, Жанна? Ты никто. А они — мои. ​Он сжал руку сильнее. Жак тихо всхлипнул, из его глаз брызнули слезы. ​Я больше не могла это видеть. Страх исчез, уступив место слепой ярости. Я вырвалась из-за маминой спины и бросилась вперед. Я была маленькой, но зубы у меня были острыми. ​Я вцепилась в мясистую, волосатую руку отца и со всей силы сжала челюсти. ​— Ах ты ж сука мелкая! — взревел Джозеф. ​Его хватка на плече Жака ослабла. Брат тут же отскочил в сторону, к маме. Отец тряхнул рукой, отдирая меня от себя, и с силой швырнул в сторону. Я пролетела по паркету, ударившись плечом о тумбочку. ​Он навис надо мной, его лицо налилось кровью, огромная ладонь взметнулась вверх для удара… ​— Мэм! Мэм, мы приехали! ​Я с громким вдохом распахнула глаза, дернувшись всем телом. Сердце колотилось так, будто готово было пробить ребра. ​Надо мной склонился таксист, его лицо выражало беспокойство. — Вы кричали во сне, мэм. Всё в порядке? ​Я провела рукой по лицу, стирая холодный пот. За окном был тот же темный подъезд, тот же обшарпанный дом. Прошлое отступило, но привкус крови во рту остался. ​— Да… — прохрипела я, нащупывая ручку двери. — Да, спасибо. Мне проста… приснилась страшный сон