Человек

Вы слыхали о Вульфмене? Ах, что я такое несу — конечно же, нет. Дикий Запад — он дикий только тогда, когда это удобно, и лишь в той никчёмной мере, в которой ему это выгодно. Мой отец… Он был попросту неудобен, невыгоден — и за это он поплатился страшной ценой. Ценой своей свободы и, вероятно, жизни. Но обо всём по порядку. Когда отец впервые взял меня с собой в лес, я была совсем ещё мелкой. Каждый шорох в кустах и каждая птичья трель завораживали меня, я глядела на всё вокруг широко распахнутыми глазами, серыми, как пасмурное небо. Они никогда не улыбались. Я была рождена угрюмой и нелюдимой, и, как бы отчаянно мать ни старалась сделать из меня обычного ребёнка, я всё же пошла в отца. Я пошла за отцом… Тогда и в иные разы, и в итоге раз и навсегда — как тогда мне казалось… Мы поселились в лесу, вдали от всего, что так презирали, мы стали частью волчьей стаи, и, засыпая, я зарывалась носом в мягкую шерсть на загривке старой волчицы — мои пепельные волосы покоились на её серебристом боку. Мы отказались от имён и лишь изредка говорили между собой на человеческом языке, больше выли, рычали и лаяли. Там, в горах, средь снегов, вдали от остального мира, мы были счастливы… И мы были голодны. Как положено волкам. Что с того, что, убивая ради пропитания, мой отец не брезговал не одними лишь животными, но и случайными путниками — людьми? Люди по сути — те же животные. Плоть и кровь, охотники, но в то же время добыча. Да, мы лакомились человечиной точно так же, как олениной. Вместе с другими волками мы преследовали, загоняли, убивали и ели их… Жрали. Торопливо и жадно, ничуть не стыдясь своего аппетита. Стыд — это то, что отличает человека от любого другого зверя, причём в дурном смысле. Именно стыд делает людей такими непростительно слабыми. И всё же именно люди, эти слабые создания, забрали у меня отца. Те, что называют себя охотниками за головами, хотя на деле они никакие не охотники — так, укротители, за грязные купюры готовые пойти на любую низость. Цепные псы, посланные шерифом, чтобы трусливо загрызть волка всей шайкой… Завидев то, как они взваливают моего вожака на круп поганой лошади, я помчалась к нему по глубокому снегу… И последнее, что я помню, это большой чёрный камень. Да, я споткнулась и налетела на него лбом, потеряла сознание и… пришла в себя с наступлением рассвета. Продрогшая, я на шатающихся ногах, с неуклюжестью новорождённого щенка, поднялась на ноги. Меня колотило от холода, кровь пристыла к лицу, кое-где покрывшись тонкой корочкой льда. Я принюхалась. Отца не было рядом… давно. Твари, недостойные даже смотреть на него, годящиеся лишь в пищу, отняли его у меня. Мало того — они перестреляли бо́льшую часть нашей стаи. В память о Вульфмене я изобразила очертание клыка ногой на снегу, хотя знала, что новый снег заметёт этот нисколько не вечный знак. Так заложено природой… Старое сменяет новое. И мне самой тоже хотелось смениться кем-то ещё, исчезнуть, но всё же, невзирая на боль, я была жива. Хотя как же иначе? Только живым дано ощущать боль — это их бремя, а также свидетельство того, что они всё же живы. Я не могла позволить себе умереть, ведь отец учил меня выживать. Мне хотелось остаться в горах, но стая… от неё ничего не осталось. Оставшиеся волки разбрелись, и так я спустилась с гор — юная девушка с длинными волосами и серыми глазами, хрупкая на вид, словно волк в овечьей шкуре. Вам доводилось слышать о дочери Вульфмена? Нет, точно нет… Даже мать верила, что отец загубил меня, что я погибла в жестоких горах, куда он меня затащил — и поэтому, когда я, презирая себя, всё же постучалась в дверь нашего старого… нет, её дома… она не поверила мне. Сочла меня лгуньей, какой-то хитрой мерзавкой, желающей поживиться на её застарелом горе. Она не признала меня даже по глазам, хотя, вероятно, они слишком явственно ужесточились с тех пор, как я ещё маленькой девочкой отправилась в путь вместе с папой. И вот я осталась одна, предоставленная самой себе, в мире людей. Вернуться в лоно природы я не могла, ибо не была столь искусной охотницей, как отец, да и попросту… я была растеряна. И потеряна. Я не знала, что делать, жила, ведомая базовыми инстинктами. Я охотилась и продавала туши мяснику, не свежуя их — это выглядело для меня варварством, ведь мы, волки, сдирали шкуру с животного только тогда, когда ели его, мы не вешали его плоть на крюк, не рубили на куски… И всё же именно нас было принято считать монстрами. Иронично. Деньги я тратила редко, лишь по необходимости, и вполне возможно, что это было ошибкой с моей стороны. Той ошибкой, что привела сначала к беде, а затем к новому витку моей истории. Это случилось в день, когда меня ограбили на дороге. Лишённая всех своих сбережений, поскольку их я всегда таскала с собой, я лежала в дорожной пыли, избитая, как собака. Не знаю, как долго я пролежала так к тому моменту, как услышала перестук копыт и разговор двух людей… мужчин. Они спорили о чём-то — один был явно не слишком доволен вторым после того, как тот натворил что-то… так и не поняла, что, но, вроде, затеял перестрелку. Внезапно голоса оборвались. Слишком обессилевшая, я не могла заставить себя подняться, когда один из этих двоих, спешившись, подошёл ко мне слишком близко. Я смогла только лишь зарычать, слабо и еле слышно, но всё же предостерегая — прочь… — И что это за фруктина? — хмыкнул человек, стоящий надо мной, и бесцеремонно поддел мой бок носком ботинка. Перевернул меня, словно я была недобитым животным. В каком-то смысле так оно и было… Сквозь кровавый туман я разглядела его крепкую, полноватую фигуру и светлые волосы, и этот насмешливый и ленивый взгляд, которым он вперился мне в лицо… в нём было что-то дикое. — Эй, пастушок, взгляни, это, вроде, по твоей части. Побитая шлюха. Отмой ей рожу, выслушай её слезливую историю про папашу-мудака, и, может, она тебе… — Я не шлюха! — прошипела я. Охватившая моё тело ярость сделала его сильнее и даже приподняла меня на локтях, хотя, казалось, они были перебиты. — И мой отец… мой отец был лучшим из лучших! Он был Вульфмен! Светловолосый удивлённо рассмеялся — похоже, моё поведение только забавило его. Что ж, поглядим, кто будет смеяться позже. А кто скулить… Второй тоже спешился и подошёл ко мне. Он был силён и суров на вид, носил чёрную шляпу, словно в контраст белой на мерзавце-блондине, и было в его виде что-то знакомое… Волчье. Какая-то отчуждённая угрюмость, что-то во взгляде, в манере держаться… — Оставь её, Майка, — осадил он своего спутника, а затем опустился рядом со мной на корточки. Я вся напряглась, он же оставался весьма расслабленным. — Вы откуда, мисс? — С гор, — произнесла я побелевшими от измождения губами. — Из логова… уже перебитой стаи. Блондин снова сунулся в разговор: — Может, и на луну воешь? Или только когда уколоться нечем? Он гнусно посмеивался, ну а мне так хотелось вцепиться ему в горло зубами… Но я ничего не могла сделать — даже на то, чтобы встать, не хватало сил. И всё же я… встала. Позволила мужчине в чёрной шляпе посадить меня на его лошадь, проявив то смирение, на которое способен дикий зверь, когда даёт человеку его спасти, слишком измученный, чтобы кусаться и вырываться. Впрочем, я была готова и сдохнуть — все жизненные силы после жёсткого избиения оставили моё тело, и о том, что это было спасение, я узнала лишь после того, как меня, бессознательную, привезли в лагерь. И там, среди чужаков, началась моя новая жизнь… Новая жизнь дочери Вульфмена.

}{}{}{}{}{}{

Эти люди, которые ныне меня окружали, на первый взгляд ничем не отличались от остальных. На деле же они куда больше, чем кто-либо ещё, напомнили мне волчью стаю — существуя по законам, подразумевающим одновременно равенство и иерархию, живущие жизнью, в которой каждому выделено своё место, преследуемые и в то же время добытчики… С ними я чувствовала себя не как дома… но почти. И пусть некоторые из них реагировали на меня брезгливо, особенно когда я вгрызалась в свой кусок мяса у костра с остервенением дикого зверья, а иные отшатывались в страхе, я была… почти счастлива. Почти на своём месте. Почти собой. Каждый волк нуждается в стае и в тех, за кем будет следовать в самую тёмную непроходимую чащу. Больше всего я доверяла сильному и тихому, как пума, охотнику по имени Чарльз и всё тому же мужчине, который в прямом смысле подобрал меня на дороге — Артуру Моргану. Так его звали, как оказалось. С этими двумя я обычно занималась тем, что умела делать лучше всего прочего — выбиралась на охоту и возвращалась с немалой добычей, раз за разом неизбежно впечатляя повара, Пирсона. И сегодня я вновь, прихватив с собой лук и взобравшись в седло лошади, на коей всё же научилась кататься, с нетерпением озорного волчонка ждала Артура. Вскоре он подоспел. — Ну наконец-то, — усмехнулась я, когда мы оставили лагерь за спиной вместе со всеми его обитателями, от мала до велика. Вдыхая прохладный утренний воздух, я наслаждалась тишиной, свойственной одной лишь природе, а значит, бесспорно, наполненной звуками, живой и подвижной, но в то же время умиротворяющей, в противовес любому шуму, создаваемому человеческими существами. — Сегодня я завалю медведя, клянусь. Артур усмехнулся в ответ. — Ага, — с явной иронией в голосе протянул он. — Как в прошлый раз? Я стиснула зубы, с досадой вспоминая тот самый прошлый раз, о котором он мне так предательски напомнил. Тогда чуткий нюх охотницы подвёл меня, и я, бросившись по следу, настигла енота, а не медведя. Сперва я злилась, чувствуя, что сдаю, но вскоре мы оба посмеялись, и это… да, это было более чем просто непривычно. В последний раз до этого случая я от души смеялась ещё в горах, когда, катаясь по земле, играла в снегу с волчатами. Странное чувство — как будто стая снова со мной. Этот Артур… Если бы я не знала, что это не так, то предположила бы, что и он, с его нелюдимостью и повадками, некогда был воспитан волками.

}{}{}{}{}{}{

Громкая музыка била по ушам, отдаваясь в голове гулким эхом. Казалось, что пианист насилует клавиши, чёрт бы побрал этого извращенца… Салун и сборище в нём заставляли меня чувствовать себя некомфортно, не в своей тарелке, но всё же со мной был тот, рядом с кем я могла ничего, казалось бы, не бояться. Артур Морган, задумчиво усмехающийся над шотом виски. — А ты и вправду убила медведя… Хах. Держишь слово, Лорен? Лорен… Моё человеческое имя, то, которое я слышала так нечасто за последние годы. Признаюсь, один звук его заставлял меня чувствовать себя слабее, но приходилось привыкать. — Ты знаешь, я не бросаюсь словами, Артур, — я облокотилась о стойку и опрокинула стопку следом за ним. Никогда прежде не пила, да и не желала — так странно… Как будто во мне всколыхнулась какая-то стайная потребность в подражании. Как у доверчивого щенка, ей-богу. — Предпочитаю дела. — Да? — переспросил Артур, хриплый голос которого, прозвучав чуть выше моего уха, что-то зажёг во мне. — Во всём? Я хлебнула ещё и, откинув волосы с лица, воззрилась на мужчину в упор, не как хищница на добычу, нет… Как волчица на равного. Волчьей стае чуждо главенство самца или самки — они равны, и они оба дьявольски хорошие охотники. Прямо как мы с Артуром. Прямо как мы… — Абсолютно во всём. Моё дыхание участилось, затем замедлилось, когда тёплые сухие губы мужчины коснулись моих. Я не стала терять ни секунды, ответила на поцелуй жадно, со страстью оголодавшего зверя. Это был новый опыт, не похожий ни на что из того, что я испытывала раньше, но всё же пленительный и сокровенный. Целуя Артура, я чувствовала себя так, будто целую северный лес. Он напоминал мне о бурных чистых ручьях, о рассвете в горах, что я часто встречала рядом с отцом, и о тёплом запахе… крови. Будто мы разделяли с ним добычу, трапезу, а не объятия и поцелуй. И вот, Артур отвёл меня на второй этаж, прямо по пути заплатив за комнату… Когда мы упали на кровать, она скрипнула, но нам было плевать на жалобы её пружин. Мы упивались друг другом, продолжая целоваться, срывая друг с друга одежду в едином порыве. Похоть… Животное чувство. И всё же неведомое мне до этого дня, до этого часа, до Артура Моргана, сильное тело которого было таким горячим под моими руками. Голова моя кружилась от выпитого, а потому я не успела понять, как оказалась на спине, под мужчиной, сжимая его в объятиях, словно последний оплот опоры… и ради тех крупиц чувства контроля, что, кажется, начал от меня ускользать. — Что ты… — я не договорила, не завершила вопрос, ибо стон прервал мои слова. Не стон Артура, а мой собственный — его рот начал настойчиво исследовать мою шею, спускаясь поцелуями к груди. Я зашипела сквозь зубы, когда он мягко прикусил мой сосок. — Артур… — Расслабься, — шепнул Морган, расстёгивая мой ремень. — Ты устала. Я о тебе позабочусь. Я замерла при звуке этих слов. Позаботится? Это первый раз, когда кто-то сказал мне что-то подобное… неважно, в каком ключе. В стае мы не заботились — мы присматривали, защищали и берегли. Даже неокрепшие волчата нуждались во всём этом, но не в заботе. Чужая забота снимает бремя с плеч, а без бремени плечи становятся хилыми… слабыми. Разве это благо? Если да, то оно из числа тех благ, к которым я не привыкла. Полностью раздетая, краснеющая и растерянная, я протянула к Артуру руку и коснулась его плеча, когда он поцеловал меня во внутреннюю сторону бедра, мягко раздвигая мне ноги. — Не надо, — срывающимся шёпотом попросила я и закусила нижнюю губу, когда он в ответ посмотрел мне прямо в глаза. — Тебе будет хорошо, — ответил он с полуулыбкой, после чего его язык… ах, его язык… Ничего подобного я не испытывала никогда раньше. Комната поплыла перед глазами, и я отдалённо узнала свой голос в тихом, но чувственном стоне. Я не могла думать, не могла противиться этому нежному напору… Не могла, хотя часом ранее, довольная собой после удачной охоты, я была убеждена, что могу всё.