Глава 22: Точка плавления

Миа снимала небольшую комнату в старом доме на окраине поселка. Когда в дверь постучали — тяжело, требовательно — она уже знала, кто это. Габриэль вошел, не дожидаясь приглашения. От него веяло холодом вермонтского леса и темным, подавленным гневом. Он выглядел как Сайлар из её кошмаров: резкие тени на лице, глаза, полные пугающей концентрации. — Клэр считает тебя психопаткой, — бросил он с порога, глядя, как Миа спокойно откладывает линейку. — Она говорит, что ты мстишь. Что тебе плевать, если я снова начну убивать, лишь бы твоя теория о «трещинах» подтвердилась. Миа выпрямилась, сохраняя свою обычную отстраненность. — А ты? Ты пришел доказать её правоту? Решил, что если стена вот-вот рухнет, стоит подтолкнуть её самому? — Я пришел сказать, что ты права, — он шагнул к ней, и Миа непроизвольно отступила, почувствовав, как воздух в комнате начал вибрировать от его напряжения. — Да, я дефектный. Да, я паразит. Но то, что ты делаешь... это не реставрация. Это вивисекция. Ты вскрываешь нас, чтобы удовлетворить свое любопытство, не думая о том, что Клэр — единственное, что отделяет этот мир от того, чем я был. Он схватил её за плечи. Его пальцы, способные дробить камень, сжались так сильно, что Миа охнула. Но в следующую секунду ярость в его глазах сменилась чем-то другим. Напряжение исчезло, сменившись надломом. Его руки задрожали. Габриэль внезапно опустился на колени прямо перед ней, все еще сжимая её ладони, но теперь уже не как захватчик, а как утопающий. — Миа... — его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Ты видишь трещины. Ты видишь всё. Посмотри на меня сейчас. Я не прошу тебя молчать. Я не прошу тебя верить в мою святость. Он прижал её руки к своему лицу. Миа почувствовала кожей жар его дыхания и... влагу. Человек, который семь лет назад оставил её умирать без единой эмоции, теперь плакал, уткнувшись в её ладони. — Прости меня, — выдохнул он. Это не было сухим словом из молитвенника. Это был хрип сломанного существа. — За тот вечер. За каждый твой вздох с болью. За то, что я сделал с твоим миром. Я не могу это исправить. Я знаю, что шрам на коже — это ничто. Я прошу прощения за то, кем я был. И за то, что я настолько жалок, что цепляюсь за Клэр, чтобы не захлебнуться в собственной гнили. Миа замерла. Её дар архитектора, её хваленая аналитика, которая рисовала четкие схемы «паразита» и «хозяина», внезапно дала сбой. Она видела Габриэля в проекции — как конструкцию. И сейчас эта конструкция не просто «имела трещину». Она плавилась. В его мольбе не было манипуляции. Было чистое, первородное отчаяние. Она почувствовала, как её собственная стена — стена из презрения и жажды мести, которую она называла «объективностью» — начала крошиться. — Встань, — тихо сказала она. Её голос больше не был стальным. — Если ты разрушишь это... — Габриэль поднял на неё глаза, красные и полные муки. — Если ты убедишь Клэр, что я — пустое место... я не знаю, что со мной будет. Я боюсь не тюрьмы. Я боюсь снова стать тем, кто ничего не чувствует. Пожалуйста, Миа. Не ради меня. Ради неё. Оставь ей её веру. Даже если это ложь. Это единственное, что в ней осталось живого. Миа смотрела на него сверху вниз. Её дар «видеть напряжение» сейчас кричал: Габриэль достиг предела прочности. Если она нажмет еще раз — он не просто «сломается». Он аннигилирует всё вокруг. Она медленно высвободила руки и коснулась его волос — осторожно, словно проверяя, настоящий ли он. — Значит, это и есть твоя несущая стена? — прошептала она. — Не дом. А её вера в тебя? — Да, — выдохнул он. Миа отвернулась к окну, глядя на далекие огни их дома в лесу. Впервые в жизни её чертеж оказался неполным. Она не учла один фактор: силу раскаяния, которая может быть прочнее любого бетона. — Уходи, Габриэль, — сказала она, не оборачиваясь. — Уходи, пока я не передумала. — Ты сделаешь это? Разрушишь нас? Миа долго молчала. — Я не знаю. Я должна понять... стоит ли эта «несущая стена» того, чтобы всё здание продолжало стоять на лжи. Но сегодня... сегодня я не буду бить. Когда Габриэль ушел, Миа села за стол. Она посмотрела на свои чертежи ратуши, на ровные, математически выверенные линии. А потом она взяла карандаш и медленно перечеркнула одну из них. «Клэр была права», — подумала она. — «Я хотела увидеть его крах. Но я не знала, что за этим крахом стоит такая бездна». Она вспомнила тепло его слез на своих руках. И её «аналитика» окончательно рассыпалась. Она больше не была архитектором. Она была просто женщиной, чью жизнь когда-то сломали, и которой теперь предложили стать богом, решающим — прощать или карать. И эта ноша оказалась тяжелее любого шрама.