Пролог "Цена высоты"

Исповедь в пустом баре

Дождь стучал по темным окнам «Последнего причала», это был бар, который к этому часу уже покинули все, кроме троих. За стойкой, бесшумно протирая бокалы, стоял бармен – призрак в этом царстве полированного дерева и приглушенного света. Его взгляд был пуст и направлен в никуда; он давно научился не видеть и не слышать то, что не должно было стать общественным достоянием. За одним из столов сидели двое. Валентин, известный на всю страну нейрохирург Валентин Михайлович Перский, был пьян. Его идеально сидящий костюм помялся, а в глазах, обычно таких холодных и расчетливых, плавала размытая, болезненная экзальтация. Напротив него, сжав в белых пальцах стакан с недопитым виски, сидел Иван. Он слушал. Слишком внимательно. «...И жил он припеваючи, понимаешь? — голос Валентина был хриплым, срывался на смешок. — Деньги, связи, слава. Всё испытал. А душа... душа спала. Как у робота. Запрограммированного на успех». «Ты загнал, Вален. «Тридевять земель»... Похоже, тебя уже хватит. Поедем», — голос Ивана был ровным, но в его глубине что-то натянулось, как струна. «Не трогай меня! — Валентин отмахнулся, его движение было размашистым и неуклюжим. — Ты даже не представляешь, йик... Ты — друг? Так выслушай!» Иван откинулся на спинку стула, кивнув. Молча. Его тишина была тяжелее любых слов. И Валентин поплыл дальше, в отравленный рай своих воспоминаний. Он говорил о любви. Первой и единственной. О девочке с изумрудными глазами, которая смотрела «прямо в душу». Его речь, сначала напыщенная, потом сбивчивая, обнажала чудовищный сюжет, закутанный в романтические метафоры. «...Она стеснялась, понимаешь? Отказалась от ночлега... Но я ведь не мог отпустить. Не мог. Купил... необходимые препараты. Знаешь, в парке том, безлюдном... Тихо всё было... И я сделал дела.....хе-хе» «Какие «дела», Валентин?» — спросил Иван, и его голос стал тише, будто уходящим под лед. Пьяный хирург посмотрел на него с наигранным удивлением, а потом на его губах расплылась широкая, блаженная улыбка. «Какие могут быть дела с любимой?Я её... осчастливил. Хе-хе. Такие стоны... уфф... Жаль, хрупкая оказалась. На утро... сломалась. Пришлось утилизировать». Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной и звонкой. Даже дождь за окном будто замер. Бармен застыл с бокалом в руке. Иван не шевелился. Казалось, он превратился в статую. Потом он медленно поднял глаза. В них не было ни шока, ни отвращения — лишь чистая, ледяная пустота, сменившаяся внезапным осознанием. «Полиция?» — прошептал он, хотя ответ уже знал. «А? Ааа, не волнуйся, Ваня, — махнул рукой Валентин, потягивая виски. — У меня там человек. Нашли подставную утку. Ха-ха-ха! Всё чисто». Смех его, громкий и самодовольный, оборвался внезапно. Иван двинулся с неожиданной для его спокойствия скоростью. В его руке, будто из ниоткуда, появился узкий барный нож. Он не кричал. Только прошипел, и каждый слог был наполнен тишиной целой жизни, разрушенной в одночасье: «Конченная мразь... Она была моей сестрой». Легкое движение — и сталь вошла в горло Валентину под самым углом, которым оперируют нейрохирурги. Сдавленный хрип, бульканье. Бармен отпрянул к стене, закрыв рот ладонью. Иван не останавливался. Он говорил, наклоняясь к лицу бывшего друга, уже теряющему жизнь, и слова лились вместе с яростью и горем: «...Она была ребёнком... Конченная ты сука...» Звуки в баре действительно приглушились. Осталось лишь тяжелое дыхание одного и тихий предсмертный хрип другого. Великий Валентин Перский лежал на липком от алкоголя полу, а человек, знавший его лучше всех, исполнял над ним немой и страшный суд.

Суд и приговор

История взорвала общество. Великий светило медицины, благотворитель, лицо с обложек — убит. Убит своим лучшим другом, который на суде, спокойный и нераскаявшийся, выложил чудовищное обвинение. Следствие, под давлением общественности и былого статуса Валентина, поначалу буксовало. Но экспертиза, инициированная семьей Ивана, расставила все точки. Доказательства были неопровержимы. Суд признал Ивана Ивановича Людского виновным в умышленном убийстве и приговорил к 25 годам лишения свободы. Общество раскололось. Большинство не могло и не хотело верить в падение идола. Валентина оплакивали как жертву зависти или безумия друга. Ивана клеймили как подлого убийцу, лжеца, чья душевная болезнь погубила гения. Но была и другая часть. Маленькая, но несгибаемая. Те, кто видел холод в глазах Валентина на фотографиях, кто читал между строк биографии. Они верили Ивану. И они знали: настоящее следствие только начинается. Ходатайство семьи о привлечении соучастников — тех, кто помогал скрывать преступление, — уже было подано. Сеть, защищавшая монстра, могла вот-вот дрогнуть. Для тех, кто стоял в этой сети, Иван Людской стал живой миной замедленного действия. Пока он дышал, была угроза. Пока он мог говорить — опасность.

Без славной смерти

Тюремная похлебка в тот день имела горьковатый привкус. Иван, уже привыкший к тюремным запахам и звукам, на секунду задумался, но доел. Смерть пришла тихо и буднично — спазмы, жгучая боль внутри, быстро темнеющее сознание. Не было подвига. Не было последней схватки с врагами или попытки побега. Не было даже слова, брошенного в след палачам. Просто человек, отдавший всё за правду и месть, умер на холодных нарах от крысиного яда в казенной баланде. Без славной смерти. Как насекомое. Его убили не из ненависти. Его устранили. Как неудобную улику. Как тихого свидетеля против системы, которая предпочитает целых идолов с грязными изнанками правде с некрасивой судьбой. И в городе, где еще недавно висели портреты Валентина Перского, воцарилось странное, тягостное затишье. Одни продолжали верить в светлый миф. Другие, зная о двух смертях — девочки в парке и мужчины в камере, — смотрели в будущее с леденящей душу уверенностью: настоящая битва только начинается. И цена высоты, как оказалось, измеряется не в деньгах или славе, а в погубленных душах и молчаливом согласии толпы. ---

Круговорот. Лимб. Не-место.

Тишина. Не та, что означает покой, а густая, бездонная, всепоглощающая. Из неё, как костяной скрежет, родился гул. И эхо, не отражающееся ни от чего. Валентин: Ух, блять... Голова... Его мысль (ибо рта у него не было) раскатилась по пустоте и вернулась к нему искажённой. Он попытался оглядеться, но увидел лишь сгущающуюся вокруг бесформенную дымку. Не боль, не холод, не тепло. Полное отсутствие ощущений, кроме одного — жуткого, леденящего дискомфорта непринадлежности. Валентин: Где это я? Что за дерьмовое место? И что я тут делаю? Только эхо. Оно было его единственным собеседником. Постепенно сознание прояснялось, но без привычной тяжести в висках. Он не спал. Похмелья не было. Это было хуже. Холодная, кристальная ясность, в которой всплыли последние воспоминания. Валентин: Я пил... с Иваном. Рассказывал... о ней. О своей первой любви. А потом... потом он меня и пырнул. Вот же урод... Жаль. Не оценил прекрасную историю. Ну да ладно, не все могут быть такими... понимающими. Он мысленно усмехнулся. Даже сейчас, в этой бесплотной пустоте, он не видел сути. Не понимал, что нож в его горло вонзила не зависть и не ханжество, а отчаяние и месть. Его душа, чёрная до самого дна, отражала лишь собственное искажённое подобие. Валентин: И что теперь? Сидеть тут? Он попытался «посмотреть» на себя и не увидел ничего. Лишь сгусток осознания, призрачное подобие формы — псевдоконечности, тени рук. Валентин: Ух ты... Я что, душа? Голос: Да. Ты — душа. Голос возник одновременно повсюду и ниоткуда. Он был тихим, но в нём слышалась тяжесть эпох. И вместе с ним в не-месте проступили очертания: туманная гладь воды под ногами (которых не было) и силуэт лодки с одинокой фигурой. Валентин: А, ты, полагаю, лодочник? Перевозчик в Лимбе? Отвези меня куда надо. И откуда здесь вообще озеро взялось? Лодочник: Нет, несчастная душа. Ты не попадёшь в загробный мир. Они — для тех, чья ноша взвешена и чья вина искуплена. Твоя же душа... она даже не осознаёт тяжести содеянного. Она запятнана, но не раскаявшись. Такую — очищают. Под Валентином, вернее, в самой сердцевине его бесплотного существования, зазвучал низкий гул. Тьма под ним начала вращаться, образуя гигантскую, бездонную спираль. Она светилась холодным, метафизическим светом и тянула его вниз с неумолимой силой. Это был не водоворот, а Круговорот. Машина перерождения. Ужас, настоящий, животный ужас, впервые с момента смерти пронзил Валентина. Не страх боли или небытия. Страх забвения. Стерть его разум, его опыт, его блистательный, жестокий интеллект? Превратить его в чистый лист? Валентин: СТОЙ! Дай мне оставить воспоминания! Хотя бы часть! Я отдам что угодно! Лодочник: Нельзя. Чёрные души должны быть очищены. Только так в следующем цикле у них будет шанс войти в истинный мир мёртвых. Ты начнёшь заново. С чистого сознания. Валентин: Да пошёл ты нахуй со своим шансом! Ты хочешь убить меня! Я — это мои воспоминания! Я — это мой ум! Это я! Сука! Он отчаянно цеплялся. Не за почву — её не было, — а за саму ткань этого метафизического пространства, пытаясь усилием воли, той самой, что когда-то управляла скальпелем, остановить неизбежное. Но спираль была сильнее. Она была законом. Пространство вокруг него затрещало, будто ломалось стекло невидимой реальности. На миг показалось, что он удерживается. Но затем — резкий, всесокрушающий рывок. Свет спирали погас. Вместе с ним погасло и сознание Валентина Перского. --- Мир живых. Дом клана Хьюга, побочная ветвь. Пронзительный, чистый крик новорождённого разрезал ночную тишину комнаты. Мать, устало улыбаясь: Смотри, дорогой... наш сын. Мужчина с длинными волосами и характерными, бледными, как лунный свет, глазами — Бьякуган клана Хьюга — бережно принял на руки маленькое, сморщенное существо. В его глазах светились отцовская нежность и гордость. Он не мог знать, что в хрупкую, новорождённую душу его сына только что впаяли, сквозь время и пространство, осколок чужой, испорченной жизни. Что процесс очищения дал сбой, оставив в глубине бессознательного тлеющий уголек чужой памяти. Ребёнок (внутренний голос, слабый, чуждый): ...Где... я? Плач постепенно стих. Мальчик заснул на руках отца. Его будущее, отягощённое наследием двух миров — элитного шиноби из рода Хьюга и гения-монстра по имени Валентин, — было теперь полной загадкой. И к чему приведёт эта странная точка пересечения, мы узнаем позже. _________ Спасибо за прочтения